Смерти нет

      Те месяцы на исходе 27-го года, которые они прожили вместе под одной крышей, стали для них обеих поистине бестревожным временем.       Радованка, от природы склонная к педантичности, приученная доктором и медицинской службой к лишениям спартанского образа жизни, не терпящая ни малейшего проявления хаоса ни в быту, ни в работе, привычно жила, следуя давно заведённому распорядку, и Сандре не оставалось ничего иного, кроме как подстроиться под чужие правила. Это упорядочивание внешней стороны жизни, как ни странно, пошло на пользу её неаккуратной натуре, и она наконец обрела столь желанный и необходимый душевный покой.       Пожалуй, впервые в жизни она была так полно и так бесстыдно счастлива, постигнув простую истину, что неуловимое счастье, оказывается, скрывается в мелочах. Даже у са́мой обыденности теперь появился смысл: нужно было вставать на полчаса раньше возлюбленной, чтобы успеть затопить плиту и подогреть воду для умывания; нужно было варить кашу на воде и следить, чтобы жалующаяся на боли в желудке Рада поела на завтрак горячее; нужно было задержать её перед выходом и, обняв, прижаться щекой к щеке. Большего ей пока не дозволялось, но Сандра была терпелива и с благодарностью принимала любое проявление близости от своей нерешительной пассии, безропотно соглашаясь с очередным правилом: то, что происходило ночью в спальне, должно там и остаться.       Потом они вдвоём выходили из квартиры, и Рада бежала на службу в больницу или к судейским, а Сандра ждала трамвай и ехала в мастерскую, где под раскатистый храп Пабло проводила лучшие утренние часы, малюя (по другому она это не называла) «тошнотворные» картины для месье Шарова. Пройдут многие годы, и несколько сохранившихся полотен, на которые она шутки ради поставила незаметный автограф, найдут своего ценителя и будут продаваться за такие деньги, что Сандра, доведись ей каким-либо образом узнать, за какую сумму однажды уйдёт с аукциона её небрежная работа, верно, решила бы, что над ней потешаются.       Впрочем, месье Шаров тоже платил неплохо, вот только все заработанные деньги утекали на счёт той адвокатской конторы, что взялась защищать доктора Гайича, и потому Александрина Хартманн, несмотря на ежедневный труд, вновь пребывала в привычном положении полной финансовой несостоятельности.       «Это твоя карма, милая, не иначе», — качала головой увлекающаяся новомодными восточными учениями Рада, выделяя из их скудного бюджета небольшую сумму, чтобы подруга могла купить сигарет и проехать на трамвае большую часть пути до мастерской. Жалование медицинской сестры не позволяло им шиковать, однако потратиться на заготовку дров и покупку узкого топчана в гостиную, на котором должна была ночевать Сандра, всё же пришлось. И не её вина в том, что спала она на этом прокрустовом ложе совсем недолго: в ноябре ударили сильные морозы, а ветхий дом совсем не держал тепло, и потому они проводили ночи вместе — закутавшись в тёплые халаты, крепко обнявшись, укрывшись тремя одеялами, под указующим пальцем дядюшки Сэма.       Иногда Рада ложилась, не надевая халата — в одной ночной рубашке, и Сандра, с готовностью последовав её примеру, ложилась рядом, обнимала со спины, жарко дышала в затылок, гладила по животу и бёдрам, неловко проникала рукой в сокровенное место, где уже было горячо и влажно.       Они обе были столь неопытны в этом деле, что поначалу возились без всякого толка, однако вскоре Сандра поняла, что и как нужно делать, чтобы доставить любовнице радость, и ночи без халатов стали случаться чаще. О, как же это было сладко: слушать тихие стоны Рады, ласкать её естество, прижиматься бёдрами, чувствовать, как перед самым концом она вытягивается в струнку и после содрогается всем телом. В эти мгновения Сандре хотелось целовать возлюбленную в губы, но этого ей пока не дозволялось, и потому она, распустив до предела ворот ночной рубашки той, с кем делила постель, в исступлении покрывала поцелуями её плечи и спину. Попутно быстро тешила свою плоть, желая не столько наслаждения, сколько разрешения от болезненного возбуждения, которому не находилось выхода. Быть может, когда-нибудь Рада решится и подарит ей ласку, но покамест дела обстояли именно так. И, признаться, это было лучше, чем ничего.       Нужно ли говорить, что в такие ночи она спала почти без сновидений и уж тем более без кошмаров. Устав от телесных переживаний и ярких эмоций, она утыкалась носом в тёплый, пахнущий больницей затылок возлюбленной, клала ладонь на низ её живота и почти сразу же проваливалась в глубокую дрёму. Проснувшись с рассветом, любовалась безмятежно спящей Радой, и, любуясь, ловила себя на мысли, что не ждёт и не желает освобождения доктора. Мысль была стыдная, насквозь пропитанная чёрной неблагодарностью, и Сандра гнала её прочь, не желая омрачать негаданное счастье муками совести и оправдываясь перед собой тем, что, выполняя заказ этого русского, делает для своего спасителя всё возможное. Да, они с Радой делали всё, что могли, но лучше… лучше бы её отец не возвращался.       Он вернулся в начале следующего года, в месяце феврале, когда согретый солнцем южный ветер принёс в город оттепель и затяжные дожди. Сидел на маленькой убогой кухоньке и задумчиво разглядывал плесневелые стены, а светящаяся от счастья Рада подкладывала в его тарелку лучшие куски, которые исхудавший доктор съедал с мученической улыбкой — не от голода, чтобы не обижать дочь. Шесть месяцев тюремного заключения сделали с Драгомиром Гайичем то, что не смогло сделать время: припорошили серым пеплом густые тёмно-русые волосы; покрыли белым инеем неаккуратную бороду, что пришлось отпустить в неволе; изрезали глубокими некрасивыми морщинами породистое лицо римского патриция. Лишь глаза — светло-серые, широко распахнутые, внимательные к миру и людям — оставались прежними. Смотреть в эти нездешние, чуть подёрнутые грустью глаза, которые, казалось, видели насквозь всех и каждого, не было никаких сил, и потому Сандра весь вечер сидела, опустив взгляд долу. Ей было неуютно в чужом семейном кругу, хотелось уйти в гостиную и там рисовать птиц в клетках, но она держалась, зная, что это будет выглядеть очень грубо. Как и многое в жизни, это нужно было перетерпеть.       И она терпела. Сидела, прислушивалась к ветру за окном, к скрипу рассохшихся стропил, к шуму закипающей в огромном ведре воды, что грелась для доктора на плите, и физически ощущала, как дурное предчувствие поднимается мутью со дна души и тревожным ожиданием скапливается в районе солнечного сплетения. Она маялась и уповала только на наступление ночи — быть может, тогда Рада отбросит эту холодную отстранённость, которую она, как маску, натягивала в присутствии отца, и, оказавшись в одной постели, они вновь будут болтать пустяки, а после, согревшись в объятиях друг друга, уснут крепким сном до утра.       Но всё вышло иначе. Когда усталый доктор удалился с ведром горячей воды в ванную комнату, Рада, убирая со стола и не глядя на подругу, тихо сказала:       — Уже поздно, милая.       — Да, пора ложиться, — с готовностью отозвалась Сандра, прикуривая первую за вечер сигарету — доктор не выносил табачного дыма, и она воздерживалась от курения в его присутствии. — Мне постелить?       — Нет. — Рада убрала последнюю тарелку и встала к раковине, чтобы помыть посуду. — То есть… — запинаясь, продолжила она, — ты знаешь, папа не поймёт, если увидит, что мы спим вместе.       — Почему? — недоумённо спросила Сандра.       — Я рассказывала ему кое-что о нас, — после некоторого молчания сказала Рада. — О своих чувствах к тебе и о том, что случилось между нами тогда… в мастерской.       — Рассказывала? — растерянно переспросила Сандра. — Господь милосердный, зачем?       — Мне нужно было поделиться с кем-то, а роднее и ближе человека у меня нет, ты знаешь.       — И что же? Как он на всё это смотрит?       — Не слишком положительно. — Рада поморщилась. — Он сильно расстроился, но сказал, что не сердится и что хотел бы для меня другого будущего. И что если бы не эта проклятая война… В общем, я дала ему слово, что этого у нас с тобой больше не будет. И что я… что я присмотрюсь к мужчинам из своего окружения.       — Вот как? — холодно спросила Сандра. — Плохо же ты держишь своё слово. Или уже присмотрела кого, а тут со мной так — веселилась напоследок?       — Пожалуйста, перестань.       — Ох, да ради Бога! — воскликнула Сандра. — Я только не до конца поняла, где мне ложиться? — с вызовом продолжила она. — На топчане в гостиной или здесь на полу?       — Нигде, — тихо ответила Рада. — Ты не могла бы… не могла бы сегодня ночевать в мастерской?       — Ты, должно, шутишь? — после долгой паузы спросила Сандра. — Ночь на дворе.       — Нет, не шучу. — Рада покачала головой. — Я спущусь с тобой на улицу и помогу поймать такси, — поспешно сказала она, увидев, как изменилась в лице её собеседница.       — О, не утруждай себя, — горько усмехнувшись, ответила Сандра.       Она затушила в блюдце окурок и медленно поднялась с табурета. Также медленно, словно двигаясь под водой, она вышла в прихожую, натянула своё потрёпанное пальто, нахлобучила шляпу, и, выйдя из квартиры, аккуратно притворила за собой дверь.       В мастерскую, где Пабло куролесил в очередном запойном угаре, идти не хотелось, и потому она вышла на улицу и пошла куда глаза глядят. Моросил мелкий дождь, и ветер продувал насквозь её плохонькое пальто, и было в мире так неуютно и неприкаянно, что хотелось одного: прижаться к тёплому и дорогому человеку, и чтобы этот тёплый и дорогой человек обнял, погладил, заслонил от бед и невзгод. Так, как это всегда делал Ники, когда ему ещё было дело до чего-то, кроме наркотика.       Однако Ники был мёртв, а Париж — этот город хмельного веселья — жил своей порочной ночной жизнью, и Сандра, побродив кругами по богемному району, наконец, решилась. Поймав такси, она отправилась в одно известное ей по рассказам брата весёлое заведение, в котором не отказывали в радости никому, какими бы странными не были предпочтения гостя.       Той ночью она впервые в жизни напилась до беспамятства и бесстыдства, а наутро, проснувшись в незнакомой роскошно обставленной комнате, на широкой розовой кровати, застеленной розовым бельём, под огромным розовым балдахином, решила, что умерла и либо попала в мещанский рай, либо в аду сам дьявол придумал пытать её этим поросячьим цветом, хуже которого не было на всём белом свете.       Впрочем, пошевелившись, она поняла, что ещё жива, но, скорее всего, скоропостижно кончается от какой-то неизвестной болезни — так сильно болела голова, так невыносимо гадко было во рту и так нестерпимо хотелось исповедаться, чтобы получить если не отпущение грехов, то хотя бы утешительное слово.       Застонав, она перекатилась на бок и только тогда заметила, что лежит в постели не одна: рядом безмятежно спала на животе обнажённая рыжая девица — совсем юная и, должно, ещё не потасканная ежедневной работой в борделе.       — Эй, — хрипло сказала Сандра и ткнула шлюху пальцем в бок. — Ты кто?       — Я — Мими, — так же хрипло ответила девица, нехотя приоткрыв один глаз. — Но если хочешь, можешь звать меня так, как тебе нравится.       — Мими, надо же, — обескураженно пробормотала Сандра и, выдернув из-под ног шлюхи скомканную простынь, прикрыла ею собственную наготу. — Какое-то собачье имя… Где моё бельё, ты не знаешь?       — Посмотри под подушкой, — зевнув, сказала обладательница странного имени и, перекатившись на спину, открыла чужому взору прелести своего гибкого красивого тела. — На самом деле меня зовут Мишель.       — Неужели? — Сандра бросила короткий взгляд на обнажённое тело шлюхи и начала нервно перерывать постель в поисках своего нижнего белья. Найдя, она поспешно натянула панталоны и принялась сражаться с ненавистным бюстгальтером.       — Давай помогу, — предложила Мими и действительно помогла справиться с дурацкими застёжками.       Сандра смущённо поблагодарила за помощь и, дополнив гардероб поясом, чулками и мужской майкой из тонкого джерси, натянула брюки. Застегнула последнюю пуговицу на ширинке и только тогда почувствовала себя немного увереннее.       — Выпьем шампанского? — спросила Мишель и, вскочив, бросилась к маленькому круглому столику, на котором стояло вино в открытой бутылке, два фужера и какая-то нетронутая закуска. — Фу, выдохлось уже, — посетовала она, глотнув прямо из бутылки. — Закажешь ещё?       — Оденься, пожалуйста, — попросила Сандра, делая вид, что всецело увлечена процессом застёгивания пуговиц на рубашке.       — Ночью ты просила раздеться, — ухмыльнулась Мими, однако спорить не стала — разыскав в ворохе постельного белья свои вещи, она послушно прикрыла естество кружевными панталонами и полупрозрачной туникой. — Знаешь, мне показалось, у тебя этого дела с сотворения мира не случалось. Уж такая ты была ненасытная.       — Со времён потопа, — огрызнулась Сандра. Справившись с пуговицами, она подошла к столику и тоже сделала глоток тёплого выдохшегося шампанского из того фужера, который посчитала своим. — Вот же дрянь, — пробормотала она, характеризуя то ли противное вино, то ли ситуацию, в которой оказалась, то ли и то, и другое вместе.       — Ты не похожа на тех, кто обычно приходит, — сказала Мишель. Она дёрнула шёлковый шнур звонка рядом с кроватью и запоздало спросила: — Не возражаешь, если принесут холодного? А то голова сейчас лопнет.       — А поможет?       — Поможет, — заверила Мими. — Ещё бы хорошо поесть горячего устричного супа, но этим в нашей богадельне не разживёшься.       — Бог с ним, — сказала Сандра и неловко замолчала, не зная, стоит ли оставаться и ждать вина.       Конечно, идти ей особо некуда и незачем, однако и похмеляться в компании шлюхи — не самое лучшее занятие для приличной женщины. Впрочем, может ли она продолжать считать себя таковой после минувшей ночи — вопрос риторический. Разумеется, нет. Приличные женщины не ходят по публичным домам, не покупают проституток, не ищут стыдного наслаждения и не пьют так жадно игристое вино в надежде утишить боль в голове. Господь милосердный, что бы сказала мама, увидев, как она принимает из рук полураздетой шлюхи фужер с охлаждённым шампанским? Должно, упала бы в обморок, а придя в себя, немедля отказалась бы от непутёвой дочери, которая пала даже ниже, чем та женщина, что минувшей ночью дарила ей оплаченную ласку.       — Чем займёмся? — опустошив свой бокал и немного оживившись, спросила Мими. Она плюхнулась на разорённую постель, сняла с себя тунику и, приняв соблазнительную позу, выжидающе уставилась на странноватую клиентку, которая полностью оделась, но уходить отчего-то не спешила.       — Займёмся? — недоумённо переспросила Сандра. — Разве тебе не нужно идти отдыхать или… э-э-э… работать?       — Ты же оплатила меня до вечера, — сообщила Мими и, похлопав по простыне рядом с собой, позвала: — Иди сюда, миленькая, я придумаю что-нибудь интересное.       — Нет, не стоит. — Сандра покачала головой и начала озираться в поисках своей обуви. — Я, пожалуй, пойду.       — Как знаешь. — Мишель схватила её за руку и заставила присесть на кровать. — Скажи, тебе понравилось со мной?       — Я плохо помню, — чуть покраснев, солгала Сандра.       — Понравилось, — усмехнулась Мими, и Сандра тут же залилась горячей краской стыда и отчаяния: вряд ли она когда-нибудь сможет забыть эту шлюху и её горячий рот, и трепет своего изнывающего от нетерпения естества, которое до минувшей ночи не знало столь сладкой ласки. — Ты вот что, — продолжила Мими, — ты, если надумаешь прийти снова, выбери меня, прошу. Я всё сделаю, чтобы ты не пожалела.       — Почему?       — Потому что ты не похожа на других, — повторила Мишель. — Не бьёшь, не издеваешься, не унижаешь…       — Зачем это? — в ужасе перебила её Сандра.       — Всякое бывает, — пожала плечами Мими. — К нам сюда ходят за подобным.       — Послушай, — горячо сказала Сандра. — Давай я дам тебе денег, ты сможешь уехать отсюда, вернуться домой. Ты ведь из Прованса, судя по выговору, верно?       — Ты очень милая, — невесело рассмеялась Мишель. — Но боюсь, ничего не выйдет — вряд ли ты дочь миллионщика, а дома для меня нет работы. Зато есть пьющая мать и две маленькие сестрёнки. Их нужно кормить, одевать, учить. Не хочу я им такой же участи.       — Сколько им лет? — обречённо спросила Сандра.       — Сестрёнкам-то? Шесть и восемь.       — А тебе?       — Семнадцать.       — Господь милосердный, — прошептала Сандра, осознав, что ночью утоляла похоть с продажной женщиной, которой к тому же годилась если не в матери, то в старшие сёстры. — Прости меня, — вспомнив несчастного Ники, неизвестно за что попросила прощения она. — Я обязательно выберу тебя, если приду снова.       Она твёрдо знала, что больше никогда не придёт в весёлое заведение — ни в это, ни в какое-либо другое, — и потому могла давать любые обещания.

***

      Выезжать на этюды решили с утра пораньше, и потому Эбби, выполняя просьбу соседки, постучалась в её номер около шести. Стучать пришлось долго, ибо Сандра, чья ночь прошла весьма и весьма скверно, провалилась в сон лишь перед самым рассветом, и, разоспавшись, не сразу услышала настойчивый стук в дверь. А когда услышала и с трудом разлепила саднящие от бессонницы глаза, то хотела без затей послать к дьяволу всех, кому не спится в такую несусветную рань. К счастью, вовремя вспомнила, кто и за какой надобностью может стучаться, и со стоном накрыла голову подушкой.       «Господь милосердный, Эбби, сдались вам эти этюды. Идите досыпать», — хотела сказать она девочке через дверь, но, разумеется, не сказала. Обещания, пусть даже данные с дурного глузду, нужно выполнять, иначе не ровён час проснёшься однажды и не узнаешь себя в том кривом зеркале, где без искажения отображаются лишь порядочные люди. Оно и так с течением времени начинает безбожно кривить, так стоит ли усугублять положение такой малостью?       Сандра выбралась из постели, крикнула девочке, что встала и выйдет, как только приведёт себя в порядок, и начала собираться. Ворча и поминая недобрым словом всех библейских святых (которым, видать, всегда сладко спалось, раз уж они столь опрометчиво любили всех без разбору), она наскоро совершила утренний туалет и спустилась в общую гостиную, куда хозяйка уже подала кофе.       Буркнув утреннее приветствие, она села за стол, уставилась пустым взором в пространство прямо перед собой и так замерла в слабой надежде, что её примут за изваяние и оставят, наконец, в покое. Эбби, успевшая немного привыкнуть к странностям приятельницы, поспешно пододвинула к ней поближе маленькую чашку с горячим кофе и бутерброд, который, впрочем, остался нетронутым.       — Вы так ничем и не позавтракаете? — робко спросила она, когда Сандра, приговорив в одиночку весь кофейник, немного воспряла духом и передумала умирать — по крайней мере, в ближайшие часы.       — Не могу, — коротко ответила та и, закурив, с отвращением посмотрела на кусок хлеба с маслом, что одиноко лежал в её тарелке. — Надо, наверное, взять что-то с собой. Бутерброды и пару яблок.       — Фрау Хольм уже собрала нам целую корзину, — сообщила Эбби и, закашлявшись от дыма, укоризненно добавила: — Фу, Сандра, курите натощак, лучше бы поели.       — Не будьте занудой, девочка. — Сандра небрежно откинулась на спинку стула и, сделав глубокую затяжку, выпустила новое облако неароматного дыма. — Если бы я хотела, чтобы меня учили правильно жить, то осталась бы в Париже.       — А что в Париже? — полюбопытствовала Эбби.       — О, ничего… Всего лишь одна всезнающая особа, которая в занудстве даст фору даже вам, — Сандра, вспомнив брюзжание Рады по разным бытовым поводам, тяжело вздохнула и поднялась из-за стола. — Что же, поедем?       — Ваша подруга? — спросила Эбби и тоже поспешила встать.       Взяв со свободного стула перчатки и огромную соломенную шляпу, она приняла из рук пришедшей проводить их хозяйки приготовленную корзинку для пикника и слегка покачнулась под её тяжестью.       — Дайте сюда, — рассердилась Сандра и, отобрав у своей ученицы поистине неподъёмную ношу, в ужасе вопросила: — Господь милосердный, фрау Хольм, что вы сюда положили? Тушу телёнка?       — О, не говорите ерунды, фройляйн, — возмутилась хозяйка пансиона. — Всего лишь половинку цыплёнка, хлеб, сыр, немного зелени, бутылку воды и две бутылки домашнего лимонада. День опять будет жарким, и вы обе скажете мне спасибо, когда вернётесь. — Фрау Хольм елейно улыбнулась Эбби и продолжила, обращаясь только к ней: — Ваш отец просил приглядывать за вашим питанием, милочка.       — Лучше бы старая грымза положила две бутылки вина, толку было бы больше, — проворчала Сандра, когда они наконец собрались и вышли на улицу. Она поставила корзинку с провизией на заднее сиденье принадлежащего девочке кабриолета, присоседила к ней свой этюдник и повернулась к девочке: — Разве я не права?       — О да, — рассмеялась Эбби. — Тогда бы у нас были очень весёлые этюды.       — А где, кстати, ваш этюдник, милочка? — передразнивая квартирную хозяйку, спросила Сандра противным скрипучим голосом. — Или вы на пикник собрались?       — Ой, забыла! — испуганно воскликнула уже усевшаяся за руль Эбби. Она выскочила из автомобиля и опрометью бросилась за оставленной вещью. Сандра же, оставшись одна, медленно прошлась вокруг кабриолета, со скуки попинала баллоны и выкурила ещё одну сигарету, которая на пустой желудок показалась особенно тошнотворной. Сглотнув табачную горечь, она решила всё же поесть и, перегнувшись через борт, принялась рыться в заготовленной провизии.       — Проголодались? — спросила вернувшаяся Эбби.       — Немного, — ответила Сандра и, выпрямившись, впилась зубами в найденное яблоко. — Давайте ваш этюдник, я положу, — прожевав кусок, она взяла из рук ученицы новый, блестящий лакировкой деревянный ящик и небрежно бросила его на сиденье рядом со своим — старым и обшарпанным. Захлопнув дверцу авто, спросила: — Готовы?       — Почти. — Эбби смущённо улыбнулась и плавным движением фокусника извлекла из-за спины бутылку без этикетки, в которой тяжело плескалась густая бордовая жидкость. — Вот, наведалась в кладовую, — заговорщицки прошептала она и весело подмигнула. — Надеюсь, фрау Хольм нескоро заметит пропажу.       — Однако вы маленькая воришка, — насмешливо протянула Сандра, признав в содержимом бутылки домашнее ежевичное вино, которым их квартирная хозяйка частенько «лечила» свои «невыносимые мигрени». — Не стыдно?       — Ничуть, — заверила её Эбби и, усевшись за руль, пристроила бутылку рядом с коробкой переключения передач. — Пусть пока здесь полежит.       — Нагреется. Будет тёплое и противное, — задумчиво заметила Сандра. — Может, она побудет у меня?       — Вот ещё, — фыркнула Эбби. — Вам такие вещи доверять нельзя — либо выпьете, либо разобьете.       — Высокого же вы обо мне мнения.       — Самого что ни на есть, — успокоила её девочка. — И вообще, попрошу не пренебрегать своими штурманскими обязанностями — я еду, куда глаза глядят.       — До Далема с божьей помощью доедете, — лениво парировала Сандра и вдруг, ни с того ни с сего, почувствовала столь редкую в обыденной жизни полноту бытия — такую острую, что чуть не задохнулась от сладкой, стеснившей грудь, боли. Что было тому виной — пьянящая свежесть летнего утра или стремительное передвижение в открытом автомобиле, или лёгкий, почти неуловимый флирт с привлекательной женщиной, — Сандра не знала, но всё это вместе, сливаясь в одно яркое впечатление, будоражило кровь не хуже ежевичного вина, бутылку которого Эбигейл так беззастенчиво позаимствовала у хозяйки пансиона.       Подумав о спутнице, Сандра взглянула на неё долгим изучающим взглядом и, кажется, впервые уловила тот образ чистоты и совершенства, который впоследствии будет присутствовать на всех её картинах позднего периода: особый, свойственный только ей, полуоборот головы, изящный изгиб точёной шеи, мимолётная улыбка, сияющий взгляд голубых глаз и тонкий, почти невесомый завиток светлых волос у самого виска, рядом с голубоватой жилкой, которая на свету просвечивает сквозь нежную северную кожу.       — Со мной что-то не в порядке? — обеспокоенно спросила Эбби.       — Извините, — смутилась Сандра, осознав, что смотрит на ученицу во все глаза, при этом забывая даже моргать. — Я немного задумалась.       — Точно всё в порядке? — немного нервно уточнила Эбби, которая после недавнего случая с одним из Паулей, кажется, всерьёз озаботилась своим внешним видом и его одобрением со стороны немецкого общества. — Я подобающе оделась?       — Более чем, девочка, — заверила её Сандра. — Эти цветочки в деревенском стиле вам к лицу, но знаете, мне искренне жаль вашу портниху — она, должно, трудится не покладая рук. Смотрите, ещё заявит в профсоюз.       — О да, — с готовностью рассмеялась Эбби. — Но если учесть, что моя портниха — это я, то…       — Сами шьёте? — удивилась Сандра.       — Да. — Эбби пожала плечами, словно недоумевая, отчего такой простой факт её биографии вызывает удивление. — Начала от нужды, когда мама умерла. Мне было одиннадцать… Раньше-то она нас обшивала, а после её смерти пришлось за иголку взяться мне. Знаете, мальчишки такие сорванцы — то порвут, то испачкают, то вырастут сразу на два размера. А на готовое без слёз не взглянешь, так что в те годы, когда у нашей семьи было туго с деньгами, я шила на папу и мальчиков, а сейчас делаю это исключительно для себя. Признаться, это занятие доставляет мне огромное удовольствие. Помните платье, в котором я была на именинах фон Лютцева? Я сама придумала выкройки для него, сшила, а потом ещё два месяца вышивала узор.       — Помню, — промямлила Сандра, смешавшись от того, что ей вспомнилось не столько платье Эбби, сколько глубокое декольте, открывающее нескромному взору нежную девичью кожу с голубыми прожилками, которые хотелось исследовать губами. Отогнав это постыдное воспоминание, она поспешно сменила тему: — А я уже лет пять не держала в руках иголку.       — Не может быть, — не поверила Эбби. — Кто же тогда пришивает вам пуговицы, Сандра? Прислуга?       — О, это делают Рада или Пабло, — махнула рукой Сандра, совершенно позабыв, что собеседница ничего не знает о её парижских знакомствах. — Прошлой осенью они сговорились и решили меня воспитывать, так что всю зиму я проходила расхристанная как Гаврош. В итоге заболела воспалением лёгких, и кому от этого стало лучше?       — Уж наверное, не вам, — покачала головой Эбби. — А кто такие Рада и Пабло? Ваши друзья?       — Пабло — это мой крест, — грустно ответила Сандра. — Вечно пьяная нищая гениальная скотина, к тому же неразборчивая в связях. Когда я предстану перед апостолом Петром, и тот не захочет пускать меня в райские кущи, я напомню ему о Пабло.       — И вас пустят в рай?       — Внесут на ангельских крыльях.       — Вот как, — хмыкнула Эбби. — А Рада? Кто она? Ваша подруга?       — Приятельница, — горько усмехнулась Сандра, вспомнив последнее письмо от Радованки, в котором та определила их непростые отношения столь сдержанным словом.       Эбигейл, уловив эту горечь, странно дёрнула головой и, немного помолчав, возобновила допрос:       — Это с ней я могу посоперничать в занудстве?       — Да. Но на вашем месте я бы даже не пыталась.       — О, вы плохо меня знаете, — сообщила Эбби и внезапно резко прибавила газу. Автомобиль рванулся вперёд, а не ожидавшая подвоха Сандра поддалась инерции и довольно чувствительно приложилась затылком о жёсткую спинку сиденья.       — Что вы делаете? — недовольно спросила она, вновь принимая естественное положение. — У меня чуть голова не оторвалась.       — Не оторвалась же, — сухо ответила Эбби и надолго замолчала, сделав вид, что внимательно следит за дорогой, хотя за городом в этом не было никакой нужды.       Они как раз миновали Далем, и местность пошла совсем уж сельская: засеянные овсом и пшеницей поля, небольшие белёные известью домики, яблоневые и черешневые сады, с которых этим засушливым летом вряд ли стоило ждать хорошего урожая. Весь этот залитый ярким солнечным светом, подчёркнутый контрастными тенями, какой-то сюрреалистический пейзаж вдруг показался Сандре совершенно незнакомым, и она растерянно взглянула на свою спутницу, ища подтверждения реальности того пространства, сквозь которое с тихим урчанием катился дорогой автомобиль. Но Эбби, казалось, не было никакого дела до чужой тревоги: она отстранённо смотрела прямо перед собой, хмурилась, барабанила пальцами в перчатках по тонкому ободу руля, — и от этой отстранённости словно бы была частью потустороннего мира, в который они обе провалились на безлюдном просёлке, ведущем в никуда.       Сандра усилием воли подавила панику, вынырнула в явь и, чтобы закрепиться в ней, вновь попыталась втянуть спутницу в лёгкий разговор, однако та не пожелала поддерживать пустую беседу и, отделавшись ничего не значащими фразами и междометиями, продолжала молчать.       Сандра наконец почувствовала резкую перемену настроения девочки, однако понять, с чем это связано и отчего приключилось, так и не сумела. Она недоумённо притихла и украдкой погладила место под грудью — там, в области солнечного сплетения, разливалось знакомое тоскливое беспокойство, которым зачастую заканчивалось её взаимодействие с внешним миром, будь то покупка кистей у незнакомого продавца, заказ обеда у чересчур внимательного официанта или короткий разговор с бестелесной телефонисткой по этому адскому приспособлению под названием «телефон». Иметь дело со знакомыми и родными людьми было немного проще, но и они иногда оборачивались незнакомцами, заставляя вновь и вновь переживать это мучительное чувство отсутствия привычных границ.       Надо было успокоиться, и Сандра не раздумывая, как это будет выглядеть со стороны, достала из планшетки чистый лист бумаги. Пристроив мягкую сторону сумки на колено, а твёрдую обратив к себе, она разгладила лист и принялась расчерчивать его на идеально ровные квадраты — после, начертив двести пятьдесят шесть клеток, она заштрихует некоторые из них в нужном порядке.       — Зачем вы это делаете? — спустя несколько минут не выдержала Эбби.       — Что — это? — не поднимая головы, спросила Сандра.       — Рисуете квадраты. Я вижу это не в первый раз.       — Успокаивает, — сказала Сандра и, закончив с линиями, принялась рисовать в клетках одинаковых птиц. — Их будет ровно шестьдесят четыре. Их всегда шестьдесят четыре.       — Это важно?       — Конечно. — Сандра кивнула. — Это определённость, которой иной раз так не хватает в жизни. Знаете, люди часто устанавливают правила общения, которые тут же и нарушают — так что никогда не знаешь, чего от них ждать. В детстве меня это очень тревожило, а сейчас попросту ставит в тупик.       — Извините, — пробормотала Эбби. — У меня иногда бывают перепады настроения. Но я же не автомат.       — Разумеется. — Сандра дорисовала последнюю птицу и, почувствовав удовлетворение от выполненного ритуала, убрала рисунок в планшетку. Вздохнув, она решила разрядить обстановку проверенным способом и серьёзно произнесла: — Если верить мистеру Дарвину, то вы — обезьянка. Маленькая симпатичная мартышка.       — Сандра! — наигранно возмутилась Эбби. — Почему вы всё время надо мной подтруниваете?       — А вы бы предпочли, чтобы я сидела с постной миной и читала вам нотации?       — Нет, но вы могли бы не обращаться со мной как с ребёнком.       — Как скажете, — сдержав улыбку, согласилась Сандра. — А теперь посмотрите-ка туда, Эбби. — Она указала рукой чуть правее дороги, по которой они ехали — там, в перекрестье двух телеграфных столбов, свили своё огромное гнездо чернокрылые длинноногие птицы, и их тонкие силуэты на фоне бездонного голубого неба казались вырезанными из поделочной бумаги. — Видите?       — Сандра, аисты! — восторженно воскликнула Эбби и даже чуть подпрыгнула на месте. — Вы только взгляните, аисты!       — Не выпрыгните из штанишек, фройляйн, — ехидно сказала Сандра. — Ведь вы же такая взрослая особа.       — Ох, перестаньте, — отмахнулась Эбби и начала притормаживать. — Мы сюда ехали? Будем их рисовать?       — Нет, не сюда. — Сандра покачала головой. — Сейчас по вашу сторону будет деревенская церковь и домик пастора, а за ними поворот на просёлочную дорогу. Ещё два-три километра, и мы на месте.       После обещанного поворота дорога резко пошла в гору, и пейзаж вновь изменился: на смену плодородной почве пришла сухая песчаная земля, а лиственные деревья сменил прозрачный, пробитый насквозь солнцем, сосновый бор, через который люди аккуратно прорубили узкую просеку.       — Проедем? — с надеждой спросила Сандра, когда Эбигейл остановила автомобиль у самой кромки леса — тащить на себе этюдник и годовой запас провизии у неё не было никакого желания.       — Вряд ли. — Эбби вышла из кабриолета, чтобы оценить обстановку, и, заметив деревянную табличку, приколоченную к молодой сосне, озабоченно покачала головой. — «Зелёные холмы», — прочла она вслух. — Сандра, вы уверены, что нам туда можно? Похоже, это чья-то частная собственность.       — Эта земля принадлежит моей семье, — ответила Сандра и, выбравшись из автомобиля, с удовольствием потянулась, разминая затёкшие от долгого сидения мышцы. — Раньше мы проводили зиму в Берлине, а на летний сезон переезжали сюда. Теперь же семья перебралась в Далем, и «Холмы» пустуют. Так что чувствуйте себя как дома, девочка.       — Правда? — восхищённо спросила Эбби. — Значит, здесь, среди этой красоты, прошло ваше детство? — Она подошла к тонкокостной корабельной сосне, чью верхушку было не разглядеть в синеве неба, и осторожно погладила шершавый смолистый бок.       — Да. — Сандра улыбнулась. — Мы с вами в Шервудском лесу, девочка.       — Вы играли в Робина Гуда? — удивилась Эбби. — Я думала, у немцев есть свои герои для детских игр.       — Разумеется, есть. Однако наша гувернантка была англичанкой. Она обожала романы сэра Вальтера Скотта, и потому любимым персонажем моего брата был этот благородный разбойник.       — А вашим?       — О, мои девичьи грёзы были о рыцаре Айвенго.       — Вы серьёзно? — хихикнула Эбби. — Вы представляли себя леди Ровеной?       — Нет. — Сандра хмыкнула. — Я представляла себя её женихом. И знаете, моя детская мечта сбылась: отец-таки изгнал меня из дома и лишил наследства.       — За что? — Эбби опёрлась о сосну спиной и расслабленно откинула голову назад.       — За то, что не отвернулась от брата, когда он… хм… не оправдал надежд. А потом и вовсе удрала на фронт — глупая романтичная девчонка… — Сандра грустно покачала головой. — Мне едва сравнялось восемнадцать, и это была самая большая ошибка из тех, что я когда-либо совершала.       — Вы жалеете?       — Немного… Эбби, на вашем месте я бы не прислонялась к этой сосне.       — Почему? — Эбби заинтересованно дёрнула головой и в следующий момент испуганно замерла: — Ой, я, кажется, прилипла.       — Кажется. Прилипла. — передразнила её Сандра и поспешила на помощь. — Стойте теперь — не двигайтесь.       Она подошла вплотную к ученице и, встав на цыпочки, принялась осторожно высвобождать её мягкие белокурые волосы из смоляного плена.       — Держите меня, — буркнула она, покачнувшись, и Эбби послушно положила ладони ей на талию.       Ощутив сквозь ткань тонкой рубашки тепло чужих рук, Сандра отвлеклась от своего занятия и покосилась на девочку. Та стояла доверчиво прикрыв глаза, и можно было, не таясь, рассмотреть в подробностях черты её ладно вылепленного лица. Всё в этом лице было гармоничным и до невозможности милым: и едва заметный пушок на розовых от краски щеках; и чуть курносый, покрытый бледно-рыжими конопушками нос; и тонкие, красивого изгиба губы, которые словно бы были созданы для того, чтобы их касались поцелуем. Сандра представила, как склоняется и целует эту девочку долгим чувственным поцелуем, от которого всему её существу станет невыносимо сладко, и едва не застонала: острое мимолётное возбуждение заставило её судорожно вздохнуть и заметно содрогнуться всем телом.       «Господь милосердный, да что со мной такое? — в панике подумала она и попыталась отстраниться от молодой женщины, которая так некстати разбудила в ней телесное, но та, решив, что спасительница потеряла равновесие, лишь плотнее прижала ладони к её талии. — Мне просто нужно это… — хаотично думала Сандра, торопливо разбирая чужие волосы дрожащими пальцами. — С какой-нибудь… не с ней… Господи, помоги…» — взмолилась она и, глубоко вдохнув, всё же смогла справиться со своим телом, которое так давно не знает близости, что реагирует самым бесстыдным образом даже на самые невинные прикосновения.       — Вот и всё. — Она наконец высвободила последнюю прядь и поспешно отстранилась от девочки. — Больше так не делайте.       — Не буду, — тихо ответила Эбби и, отвернувшись, принялась поправлять испорченную прическу. — Благодарю вас.       — Не стоит. — Сандра, почувствовав, что от неё ждут каких-то определённых слов или действий, растерянно замерла. Она не знала, чего именно от неё хотят, и в силу своих особенностей не могла догадаться. Если бы у неё было время порисовать птиц и в процессе выполнения ритуала немного подумать, то она, возможно, и смогла бы понять, что и как требуется сделать, однако времени не было. Не станет же она сейчас, прямо на глазах у девочки, доставать планшетку и чертить клетки. Это неуместно и неприлично, мама всегда говорила, что в таких случаях нужно перетерпеть. И что если что-то слишком сложно для её восприятия мира, в котором почти не существует полутонов и оттенков, то надо смириться с сумятицей чувств и немного подождать — рано или поздно оно пройдёт само. Главное, не показывать свой настрой окружающим — так она говорила. Сандра глубоко вздохнула, привычно отрешилась от сумбура в собственной душе и, взглянув на Эбби, которой, кажется, тоже было немного не по себе, неуверенно предложила: — Что же, пойдём дальше? Я хочу показать вам одно место.       — Пойдёмте, — так же неуверенно согласилась Эбби. — Это далеко?       — Километр или чуть больше. Быть может, оставим эту неподъёмную корзину с тушей телёнка здесь?       — Вот ещё. — Эбби вернулась к автомобилю, с трудом выволокла из него корзинку для пикника и поставила её на землю. — Знаю я вас: сами первая проголодаетесь, но поленитесь идти. И в итоге за едой побегу я.       — Давайте хоть половину оставим, — попросила Сандра, примеряясь к тяжести. — Я не донесу.       — Будем меняться, — категорично заявила Эбби и, подхватив корзинку, бодро зашагала по дороге. — Ну же, не отставайте, Сандра.       — Маленький мужественный муравей, — со вздохом пробормотала Сандра и полезла в автомобиль доставать этюдники. — Эй, фройляйн Мэйси, вы забыли вино!       — Захватите с собой, — откликнулась ушедшая уже довольно далеко Эбби. — И только попробуйте разбить.       — С каких это пор яйца курицу учат, — пробурчала Сандра и, засунув бутылку в глубокий карман брюк, взвалила на себя деревянные ящики с художественными принадлежностями. — Господи, пути твои, конечно, неисповедимы, но, кажется, ты забыл оснастить эту женщину какими-то полезными вещами — например, мозгами.       — Что вы там всё время брюзжите? — весело спросила Эбби, когда Сандра, не переставая ворчать, поравнялась с ней. — Всё никак не можете успокоиться по поводу еды?       — Я не понимаю, зачем нам столько?       — Вот пройдёт ещё два-три часа, и вы будете благодарить меня со слезами на глазах, — ответила Эбби, перекладывая свою ношу из одной руки в другую. — А я, так уж и быть, приму вашу благодарность.       — Мечтайте, — проворчала Сандра. Она раздражённо поправила соскальзывающий с плеча лакированный этюдник ученицы и пожаловалась: — Проклятое ремесло. Почему я не послушала маму и не окончила учительские курсы?       — Я так понимаю, это риторический вопрос?       — Нет, — фыркнула Сандра. — Я не сплю из-за этого ночами.       Какое-то время они шли молча и довольно быстро, но вскоре Эбби, на чью долю выпала тяжесть корзины с несуществующей тушей телёнка, замедлила шаг и жалобно попросила:       — Сандра, постойте, давайте передохнем.       — Я так и знала. — Сандра отдала спутнице этюдники и взялась за ручку корзины. — Буду благодарить, говорите? О да, фройляйн, мой хребет вам чертовски благодарен.       — Давайте оставим часть еды здесь, — предложила Эбби. — Просто выложим и на обратном пути заберем.       — Здесь? Чтобы после всех мытарств чёртовы белки из этого чёртова леса съели мои чёртовы бутерброды? Вот уж нет, девочка. Пойдемте-ка лучше быстрее.       И Сандра, сердясь и чертыхаясь, пошла ещё быстрее.       Пройдя ещё несколько десятков метров по просеке, она резко свернула в лес и зашагала по устланной длинными жёлтыми иглами земле, почти физически ощущая, как прошлое, оживая, преграждает ей путь.       Летом кожа сухая, горячая, насквозь пропитана солнцем. У мальчишек облупленные носы и ободранные коленки, у девочек — ревность к их свободе и независимости. У мальчишек босые ноги ни секунды не стоят на месте: бегают, топают, прыгают, щупают землю, корни, острые на вид сосновые иглы. Девочкам можно снять закрытые сандалии только на пляже. Мисс Дейкин сердится, и её раздражённый голос разносится далеко — нигде не спрячешься. «Сандра, немедленно обуйтесь! — кричит она своей непослушной воспитаннице. — И верните на место шляпку, иначе к вечеру будете как тот негр с картинки! Николас! Вы похожи на голодранца! Господь милосердный, это не дети, это сущее наказание!»       И в ту же минуту, когда Ники — шебутной, смеющийся, ласковый как телёнок, — с разбегу обнимал её за талию, сама смеялась, закрывала глаза на многие шалости. Сандре тоже хотелось объятий с ней или с мамой, но брат был единственным человеком, длительный телесный контакт с которым не причинял ей болезненных ощущений, и, должно, поэтому она любила его больше всех на свете.       Разумеется, с возрастом это прошло, и уже подростком она научилась сносить чужие прикосновения и не отводить глаз от собеседника. А ещё научилась терпеть и не срываться с места, когда впечатлений и эмоций от внешнего мира становилось слишком много. Раньше-то сразу бежала в чулан под лестницей, ибо только там, в ограниченном тёмном пространстве, она могла не бояться разлететься на кусочки и исчезнуть навсегда, растворившись в небытие…       Осталось пройти ещё сто нешироких детских шагов, и лес кончится, обступит сокрытую от чужих глаз небольшую поляну, выстроится стройными сосновыми рядами вокруг прозрачного лесного озера с крутыми песчаными берегами. Всего сто шагов. Девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь…       — Боже мой, какая красота! — выдохнула подоспевшая Эбби, и её спутница, очнувшись от воспоминаний, едва заметно вздрогнула. — Сандра, это же рай на земле!       — Да, Господь явно имел на это место планы, — задумчиво ответила Сандра. — Можем расположиться здесь, в тени, — она указала рукой на то место под корявой сосной, которое так любил Ники. Ему нравилось, что большое дерево стойко растёт в столь опасном месте: прямо на берегу, вцепившись крепкими корнями в подмытый песок, развесив свои крепкие ветви над самой водой. — Раскладывайте этюдник, Эбби, и рисуйте, — сказала Сандра и аккуратно поставила корзинку с едой поглубже в тень.       — Что рисовать?       — Всё подряд — вам нужно набить руку.       — Можно я напишу озеро акварелью? Пожалуйста. — Эбби умоляюще посмотрела на своего учителя, но та отрицательно покачала головой:       — Нет. Только карандаш. И тщательнее прорабатывайте тени, девочка — с этим у вас нехорошо.       — Тогда зачем я тащила сюда этюдник? — обиженно спросила Эбби, но тем не менее открыла деревянный ящик, чтобы достать свою планшетку, чистые листы плотной бумаги и карандаш. — Рисовать карандашом я могу и на коленке.       — Ничего, не переломились.       — Вы ужасная женщина. — Эбби надула губы и, демонстративно отвернувшись, отошла в сторону.       Сандра, улыбнувшись этой детской обиде, достала из корзины для пикника бутылки с лимонадом и, спустившись к озеру, засунула их под торчащую из воды корягу — в этом месте, как и прежде, из-под земли бил холодный ключ. Вспомнив о вине, она и его отправила на импровизированный ледник, а после вернулась под сосну.       — Там в корзине есть подстилка, — сказала Эбби, увидев, что её приятельница собирается опуститься прямо на землю.       — Лень возиться, — ответила Сандра и, усевшись по-турецки на толстый слой выгоревшей хвои, сняла шляпу и закурила. Лёгкий ветерок ласково трепал её выбившиеся из причёски волосы, и она, почувствовав его слабое дуновение на шее, умиротворённо улыбнулась — это прошлое, помнящее живого Ники, наполненное смехом и радостью, не прозревающее будущего, не причиняло боли.       — Застудитесь же, — сердито сказала Эбби и, подойдя, достала из корзинки свёрнутый плед. Расстелив его, скомандовала: — Ну-ка пересаживайтесь.       — Какая же вы всё-таки зануда, Эбби, — вздохнула Сандра, однако, затушив сигарету, послушно пересела. — Пожалуй, я беру свои слова обратно — Раде вас не переплюнуть.       — Я польщена, — холодно ответила Эбби. Усевшись на самый краешек подстилки, она приступила к занятиям, а Сандра легла на спину и лежала так, бездумно вглядываясь в причудливый узор хвойных иголок на пронзительно голубом небе. Потом ненадолго уснула и, к счастью, не видела снов.       — Всё, — спустя два с лишним часа сказала девочка и протянула дремлющей приятельнице тонкую пачку набросков. — Больше не могу.       — Плохо, — не открывая глаз, сказала Сандра.       — Что плохо? — возмутилась Эбби. — Вы же даже не посмотрели.       — Всё плохо. — Сандра неприлично зевнула и наконец соизволила взглянуть на работы ученицы.- Всё плохо, кроме этого, — она указала на последний рисунок. — Здесь вы, видимо, устали восторгаться. А с тенями и вовсе творится что-то невообразимое. Что с вами, Эбби?       — Не знаю, — расстроенно ответила Эбби. — Это место отчего-то не оставляет меня равнодушной.       — У художника должна быть холодная голова, девочка, — изрекла поучительную сентенцию Сандра.       — А я думала, художник должен уметь чертыхаться как сапожник, — невинно заметила Эбби.       — Нет, это прерогатива гениев.       — Стало быть, вы гениальны?       — Разумеется. — Сандра усмехнулась. — Но, увы, не признана.       — От скромности вы не умрёте.       — Вы тоже. Что же, может быть, перекусим?       — Перекусим, — согласилась Эбби. Она отложила своё занятие и принялась обустраивать пикник: расстелила поверх пледа тонкую льняную скатерть, разложила на полотняных салфетках хлеб, сыр и свежие овощи, расставила складные стаканчики. Завёрнутого в промасленную бумагу цыплёнка, отложила в сторону. — Слишком жарко, чтобы есть мясо, — сказала она. — Несите лимонад и вино, Сандра. Воду вы, конечно, всю выдули.       — Не люблю сладкое, — ответила Сандра и послушно отправилась за напитками.       Вернувшись, она поставила в выемку между корней мокрые холодные бутылки и спросила:       — Что открывать?       — Давайте вино, — предложила Эбби.       — А ваш папа одобряет? — спросила Сандра и тут же получила несильный тычок в бок. — Ладно, неважно. Подставляйте свой стакан, милочка.       Разлив вино в маленькие походные стаканчики, Сандра приняла из рук сотрапезницы кусок хлеба с сыром и пригубила напиток.       — Сладкое и крепкое, — поморщилась она и, выплеснув содержимое своего стакана в сторону, потянулась за лимонадом. — Теперь понятно, отчего фрау Хольм к вечеру лыка не вяжет. Слава богу, меня не настолько мучают мигрени, чтобы это пить.       Эбигейл хихикнула и тоже попробовала вино.       — А по-моему, вкусно, — сказала она и, выпив залпом свою небольшую порцию, потянулась за добавкой.       — Не увлекайтесь, девочка — вам ещё домой нас везти, — предупредила её Сандра.       — Что со мной будет с пары стаканов? — удивилась Эбби и незаметно, под разговор и еду, опустошила бутылку на большую половину. — Печёт немилосердно, — пожаловалась она, когда трапеза была окончена, и они обе сидели в сытом ленивом отупении, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. — Искупаться бы.       — Вы что же — взяли с собой купальный костюм? — удивлённо спросила Сандра.       — Нет, — ответила Эбби и, поколебавшись, неуверенно добавила: — Но ведь здесь никого нет. Мужчин, я имею в виду. Мы могли бы…       — Эбби, вы с ума сошли?       — Ох, перестаньте, Сандра — что за ханжество? Как хотите, а я искупаюсь. — Девочка решительно мотнула головой и принялась расстёгивать мелкие пуговицы на лифе платья. — А если вам невыносим вид моего нижнего белья, можете отвернуться.       — Не говорите ерунды, — фыркнула Сандра. — Мне нет никакого дела до вашего белья.       — Вот и славно. — Эбби, закончив с пуговицами, встала и сняла через голову платье, оставшись при этом в тонкой шёлковой сорочке, которая струилась по телу, подчёркивая изгибы хорошей женской фигуры. Новомодная сорочка её была не слишком длинной, а чулки девочка, пользуясь жарой и поводом, нынче не надела, и потому Сандре пришлось поспешно отводить взгляд от её голых, открытых до колен ног.       Право слово, посчитала она, на этом Эбби следовало бы остановиться, однако та, нисколько не стесняясь, сняла с себя и нижнюю рубашку, открыв любопытствующему взору приятельницы самые интимные части туалета.       Сандра, никогда в жизни не видевшая, чтобы приличные женщины обнажались до такой степени, с глуповатым видом сидела на прежнем месте и не отрывала глаз от оголённого живота Эбби. Это было настолько неприличным, что она не знала, как реагировать. Даже шлюхи, с которыми она имела дело в Париже, целомудренно прикрывали пупок высоким поясом панталон, а бельё девочки, явно сшитое на заказ или, чем чёрт не шутит, ею самой, бесстыдно выставляло стыдные части тела напоказ, и это было столь волнующе, что Сандра вновь почувствовала возбуждение, но не мимолётное, как давеча у пленившей Эбби сосны, а тяжёлое, вязкое, настойчиво требующее разрешения. «Господь милосердный и все святые угодники! — в панике подумала она, чувствуя, как на лбу и над верхней губой выступает холодящая кожу испарина. — Отчего она не идёт скорее в воду? Это совершенно невыносимо…»       Эбигейл, словно почувствовав её вожделение, действительно медлила и будто бы давала возможность рассмотреть себя со всех сторон и во всех подробностях. Наконец она всё же сложила одежду, сбросила с босых ног мягкие туфли без каблука, сделала пару гимнастических упражнений и танцующим шагом спустилась к озеру.       Сандра проводила её взглядом, выдохнула и наконец закрыла рот, который всё это время был слегка приоткрыт от изумления. Утерев с лица испарину, она поспешно закурила и вновь посмотрела на девочку — та какое-то время стояла в нерешительности, а потом с громким визгом бросилась в воду.       «Господи, да она же сущее дитя, — с грустью и неожиданной нежностью подумала Сандра, и эти светлые чувства растворили телесное без следа. — Разве можно мне с ней? Да и с кем-то ещё? Ни одна приличная женщина не согласится на такое, будет дразнить, флиртовать, щекотать нервы… быть может, даже изредка допускать к своему телу, как это делала Рада — однако никогда не переступит черту и не станет жить с такой, как я. И это, наверное, правильно — ведь эти порочные связи столь легкомысленны, столь мимолётны, и держатся лишь на постельной лихорадке, которая проходит очень быстро. А потому, единственное, что мне остаётся — это пойти на Кляйстштрассе в одно из местных весёлых заведений и выбрать там девочку по вкусу». Впрочем, и с эти может выйти нехорошо. Сандра вспомнила, как Клара однажды обмолвилась, что фюрер не жалует подобные увеселения, и тяжело вздохнула: ещё несколько лет назад никто и представить себе не мог, что ходить в весёлые заведения станет попросту опасно, особенно для мужчин. Говорят, штурмовики устраивают неожиданные налёты, крушат всё вокруг, избивают посетителей, и одного, кажется, даже забили насмерть.       Этот постный лицемер у власти держит при себе гомосексуалиста Рёма, но лишь из страха перед СА, а сам рад бы посадить его на кол. Несчастная Германия — её «вождь» не приемлет ничего нового, ничего выдающегося, не терпит инакомыслящих, сам сер как помойная крыса, и впереди немцев ждёт лишь эта беспросветная серость. Авангардное искусство ему, видите ли, не угодило! Да кто он такой, чтобы судить? Дикс и Гросс велики! Их картины будут жить в веках как бесценное достояние человечества, а этот австрийский выскочка, если и запомнится чем истории, то лишь своей нелепой ненавистью к евреям и мужчинам, предпочитающим мужчин.       Однако, надо отдать ему должное: как же ловко он оседлал волну, как виртуозно заставил нищих озлобленных немцев поверить в то, что в их бедах виноват кто-то, кроме них самих. И как же часто в последнее время звучит на всех углах страшное в своей безысходности слово «реванш»…       — Сандра! — звонко окликнула её из воды Эбби. — Что вы там сидите в этой ужасной жаре? Идите сюда! Вода — прелесть! Обещаю, я не буду на вас смотреть.       — Нет, благодарю вас, — крикнула в ответ Сандра. — Я не умею плавать.       — Глупости! Здесь же мелко. Хоть ноги смочите. Пожалуйста!       — Ох, как вы мне надоели, Эбби, — сказала Сандра. Она нехотя поднялась с пледа и, поколебавшись, всё же спустилась к воде. — В жизни не встречала более непоседливой особы, чем вы.       — Ах так? — Эбби подплыла почти к самому берегу и, усевшись на мелководье, сложила руки ковшиком. — Тогда держитесь! — С этими словами она зачерпнула воды и окатила стоящую рядом и вовсе не ожидающую никакого подвоха приятельницу.       Чертыхнувшись, та отскочила в сторону словно ошпаренная кошка и тут же принялась отдирать от тела мгновенно промокшую блузу, под которой не было надето ни майки, ни бюстгальтера.       — Что за ребячество, Эбби? — недовольно спросила она у притихшей девочки. — Вино играет?       — Простите, Сандра, — попросила прощения смущённая Эбби. — Я… Я не подумала.       — Да, с этим у вас неважно, — согласилась Сандра и, вскарабкавшись на крутой берег, встала на залитый солнцем пятачок, подставив светилу мокрую рубашку.       — А… а почему… почему вы не носите белья? — спросила подошедшая со спины девочка, и Сандра чуть не задохнулась от подобной бесцеремонности.       — Потому что жарко, — тем не менее коротко ответила она, понадеявшись, что на этом обсуждение интимных частей её туалета закончится.       — А представляете, каково мне? — вздохнув, сказала Эбби, и Сандра невольно покосилась на её большую, сдавленную тесным бюстгальтером грудь. Увидела сквозь промокшую ткань крепкие горошины стоящих от холода сосков и растерянно моргнула. — Я бы с удовольствием поменялась с вами местами, — продолжила Эбби, не замечая или делая вид, что не замечает, как собеседница неприлично пялится не только на её выдающиеся прелести, но и на обтянутое мокрой материей естество.       — Вот как? — пробормотала несколько фраппированная разговором Сандра. Она опустила голову, уставилась на носки своих туфель и поспешила сменить тему: — Не стойте на солнце, Эбби — глазом не успеете моргнуть, как обгорите.       — Я недолго — просто немного обсохну. И потом, солнце не злое.       — Северное солнце обманчиво, а кожа у вас нежная, — возразила Сандра. — Послушайтесь моего совета, девочка, и идите в тень.       — Ерунда, — махнула рукой Эбби. — За десять минут ничего не будет.       — Как знаете, — пожала плечами Сандра.       Она вдруг почувствовала, что с неё довольно — эмоциональный груз прожитого дня был столь велик, что ей впервые за долгое время захотелось спрятаться в тёмном чулане под лестницей, как в детстве. — Я пойду прогуляюсь, — буркнула она и, оставив ученицу в полной растерянности, зашагала прочь.       Она углубилась в лес и шла быстро, почти бежала. До большого дома было недалеко, однако он почему-то всё не показывался из-за деревьев, и ей почудилось, что она бегает по кругу, в сотый раз минуя одно и тоже заколдованное место. Где-то в уголке сознания мелькнула мысль, что это приступ и нужно присесть, успокоиться, сделать дыхательные упражнения, но паника уже захлестнула её с головой, и она бессмысленно металась по прозрачному, подсвеченному послеполуденным солнцем лесу до тех пор, пока не наткнулась на молодую сосну, в которую и вцепилась с отчаянием утопающей. Прислонившись горячим лбом к чешуйчатому стволу, она сделала несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, а также с силой надавила на ту точку на руке, что однажды показала ей Эбби — между большим и указательным пальцем, в устье пястных косточек. И то ли помогла мудрёная китайская наука и глубокое дыхание, то ли время страданий вышло, но приступ закончился так же неожиданно, как и начался, и Сандра с облегчением соскользнула по стволу на землю, безнадёжно испортив смолкой свою белую рубашку.       — Плевать, — пробормотала она себе под нос. — Господь милосердный, до чего же плевать.       Спустя четверть часа она с трудом поднялась на дрожащие ноги и, оценив своё состояние, поняла, что до дома попросту не дойдёт. Да и невелика потеря — родное гнездо наверняка заброшено и разваливается на глазах. Только душу травить.       Сандра решительно развернулась и медленно побрела назад к озеру. Она надеясь, что Эбигейл уже собралась, и они смогут незамедлительно тронуться в обратный путь, однако её надеждам не суждено было сбыться: одевшаяся, но всё ещё босоногая девочка вовсе не ждала приятельницу, обложившись собранными вещами — нет, она мирно спала, свернувшись калачиком на пледе, положив растрёпанную белокурую голову на опрокинутую корзинку с остатками съестных припасов. Увидев эту странную картину, тугодумная Сандра внезапно поняла, отчего Эбби так неприлично вела себя после обеда, и, поняв, сочувственно усмехнулась: бедняжка, должно быть, впервые в жизни столько выпила и теперь, проснувшись, будет маяться не только похмельем, но и жгучим стыдом за своё бесстыдное поведение.       — Эбби, — тихонько позвала она и, наклонившись, осторожно потрясла ученицу за плечо. — Эбби, вставайте — иначе нам придётся возвращаться домой по темноте.       — Ещё минуточку, — сонно отозвалась девочка и, обхватив руками свою импровизированную подушку, попыталась удобнее устроить голову.       — Эбби… — Сандра потрясла спящую сильнее, и та, наконец, открыла глаза.       — Что вам от меня нужно? — хмуро спросила она, подняв голову. — Почему я не могу немного вздремнуть?       — Нужно ехать. Вставайте, — терпеливо повторила Сандра.       Она подала ученице руку, и той ничего не оставалось, кроме как принять предложенную помощь.       — Боже мой, — охнула Эбби, когда у неё наконец получилось встать. Пошатнувшись, она схватилась за виски и заметно поморщилась.       — Болит? — сочувственно спросила Сандра, придержав девочку за локоть.       — А вы как думаете? — огрызнулась Эбби.       — Думаю, не нужно было приговаривать почти целую бутылку вина в одиночку, милая. Идите умойтесь, вам станет полегче.       — Плечи печёт, — пожаловалась Эбби. — Как в аду на сковородке.       — Я вас предупреждала.       — Толку от ваших предупреждений, — обиженно сказала девочка и, спустившись к озеру, умыла зацелованное солнцем до красноты лицо.       — Платье смочите, — посоветовала наблюдавшая за ней Сандра, и Эбигейл, поколебавшись, вылила на себя несколько пригоршней воды.       — Господи, на кого я похожа? — риторически вопросила она небеса и, вернувшись под сосну, приняла из рук Сандры бутылку с тёплым лимонадом. Она сделала несколько жадных глотков и продолжила: — На вождя краснокожих?       — Самую малость, — утешила её Сандра. Она забрала у девочки пустую тару и начала собирать вещи: сложила остатки еды в корзину для пикника, затолкала туда же бутылки и скомканный плед, а потом быстро собрала художественные принадлежности девочки, небрежно побросав их в отделения её этюдника. — Что же, о Чингачгук, Великий Змей, — закончив, обратилась она к обессиленно сидящей на земле Эбби, — вы в состоянии дойти до самоходной повозки, или огненная вода лишила вас не только разума, но и сил?       — Сандра, ещё одно слово, и я собственноручно сниму с вас скальп. — Эбби медленно поднялась с земли, показала приятельнице язык и, подхватив свой этюдник, двинулась по лесной дороге в обратный путь.       — О, великий охотник! — искренне забавляясь, крикнула Сандра ей в спину. Взяв остатки вещей, она бросилась догонять ученицу. — Эй, фройляйн Мэйси, — окликнула она девочку, которая никак не реагировала на её шпильки и упрямо шла вперёд, — заедем на обратной дороге к пастору, возьмём у него пахтанья, и я смажу вам плечи. Пахтанье в таких случаях — первое дело.