Смерти нет

      Она убивала этого человека тысячи раз: почти каждую ночь, на протяжении пятнадцати лет, с того самого ноябрьского дня, события которого напрочь стёрлись из памяти. Сначала он был безлик как демон забвения, а после повадился менять маски одну за другой, оборачиваясь то покойным братом, то насмешливой Радой, то этим мерзким русским, чья физиономия — бледная и одутловатая, с маленькими заплывшими глазками — больше всего напоминала скомканный кусок теста, из которого создатель отчаялся вылепить что-нибудь приличное.       Иногда лицо человека из сна было покрыто ломкой розовой коростой, язвами и болячками, иногда текло, сочилось гноем и сукровицей, иногда белело застарелыми шрамами. Но страшнее всего оказался сон, в котором у него вовсе отсутствовала голова: вместо неё на положенном месте дымило прорехой окружающее пространство — совсем как на рисунках бельгийского безумца, чьи работы как раз вошли в моду в парижских салонах и, как следствие, начали ходить по рукам художников.       Однажды она заполучила эти рисунки и целый день копировала чужие образы. Загадочные, болезненные, пугающе-абсурдные, — очевидно, именно они запустили механизм нового кошмара, и отныне у человека из сна не было лица. Лишь пустота зияла между воротником и солдатской шапкой, и в эту пустоту она раз за разом разряжала пистолет, который наяву забрала у обессилевшего унтера по фамилии Катер. Так сложилось. Так было надо.       Старый парабеллум неудобно лёг в её небольшую руку. Он ощущался чем-то чужеродным и страшным — отбросить в сторону и больше никогда-никогда не касаться! — однако она не могла этого сделать: несчастную, истекающую кровью клячу, чью шею посекли осколки полевого фугаса, нужно было скорее пристрелить, дабы не мучилась. И она пристрелила. Чтобы до последнего вздоха помнить холодную тяжесть алкающего смерти оружия, агонизирующий хрип лошади, её мягкое прядающее ухо и собственное малодушное отчаяние. Господи, отчего не захотел пронести мимо столь горькую чашу?..       Выстрел, положивший конец мучениям несчастной скотины, стал последним ярким воспоминанием того рокового дня. Она не помнит, что было дальше. Ей снятся страшные сны. В этих снах она стреляет и стреляет в человека без лица, бессильно наблюдая за тем, как пули, превращённые сновидением в мягкие свинцовые капли, медленно вылетают из дула, увязают в густом прозрачном ничто и долго висят в воздухе — до тех пор, пока не слепятся воедино, в огромный серый ком. Следуя неведомой логике сновидения, этот ком внезапно оборачивается нагромождением живой плоти, живёт и дышит, а потом, словно насытившись страхом, взрывается с громким хлопком — разбрызгивая вокруг горячую кровь и влажные мясные ошмётки. Кровь и мясо летят ей прямо в лицо, и она не может увернуться…       Это было так страшно, так невыносимо страшно, что в конце концов она перестала спать вообще. Так, изредка подрёмывала в присутствии Пабло, чтобы тот мог разбудить её до того, как кошмар полностью завладеет сознанием. Разумеется, эта поверхностная дрёма не могла заменить полноценный сон, и Сандра постепенно теряла связь с реальностью: зыбкая граница между сном и явью стиралась, мир вокруг становился всё фантасмагоричнее, а глубокий гипноз, которым доктор Гайич пытался хоть как-то облегчить её состояние, не приносил никаких результатов.       Да, пациентка легко погружалась в транс и с готовностью путешествовала со своим проводником по недалёкому прошлому, однако стоило доктору обратиться словом к роковому ноябрьскому дню, как она замолкала — сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, слепо смотрела прямо перед собой широко открытыми глазами и молчала.       В конце концов, доктор перестал её мучить и, погружая на сеансах в транс, просто приказывал спать без сновидений, чтобы дать отдых воспалённому сознанию. Сам же в это время занимался бумажной работой — новая клиника отнимала у него все силы и время.       Однажды он сидел, с головой погрузившись в счета, как вдруг услышал голос пациентки, которая должна была мирно спать на кушетке. Голос был тихий, отрешённый, эмоционально пустой — как у человека, чей речевой аппарат не до конца повинуется сознанию.       — Там человек, — невнятно произнесла пациентка.       — Простите? — машинально переспросил психиатр, поднимая голову от бумаг.       — Там человек, — повторила Сандра. Она села на кушетке и так замерла.       Доктор встал из-за стола, приблизился к ней и мягко спросил:       — Что за человек, Сандра? Кто он? Чего он хочет?       — Я не знаю, — нахмурившись, ответила Сандра. — Солдат или офицер… нет, солдат. Он подходит. — Она помолчала и вдруг затараторила бесцветным монотонным голосом. — Я не вижу его лица. У него нет лица. Нет лица. Нет лица. Нет лица. Нет! Не надо!.. Не надо!.. — вдруг закричала она и, отбросив простыню, которой её заботливо укрыла медсестра перед началом сеанса, начала выгибаться дугой, словно силясь разорвать невидимые путы.       Доктор схватил её за плечи, прижал к себе, стреножил объятием и громко приказал напряжённым голосом:       — Сандра, проснитесь! Я приказываю вам проснуться! Выходите! Чёрт! — выругался он, увидев, что пациентка не реагирует на приказы. — Там никого нет, слышите? — взволнованно продолжил он. — Никого нет! Вы там одна, слышите?       — Нет. — Сандра внезапно успокоилась, перестала вырываться. — Здесь человек, — повторила она. — Лежит на земле. У него нет лица. Он мёртв.       — Кто его убил? — быстро спросил доктор.       — Я. — Сандра помолчала. — Это сделала я. Я только что разрядила в него всю обойму.       — Где вы взяли пистолет?       — Не... не знаю. Катер… Я стреляла в лошадь.       — Хорошо, не волнуйтесь. — Доктор, увидев, что кризис миновал и пациентка не собирается наносить себе увечья, выпустил её из объятий и сел рядом. — Что вы делаете сейчас?       — Достаю из его нагрудного кармана кошелёк.       — Зачем?       — Я хочу узнать, кто он. Под рубашкой и в карманах нет опознавательного знака. Я думаю, он может быть в кошельке.       — Так, — кивнул доктор. — Какой он — этот кошелёк? Опишите, — попросил он, вспомнив, что среди вещей, найденных у Сандры, действительно был какой-то потёртый бумажник — в нём лежали драгоценные побрякушки и три опознавательных знака, которые она приносила на каждый приём. Интуиция подсказывала психиатру, что эти знаки каким-то образом связаны с событиями, повлёкшими потерю памяти, но до сего момента он не был уверен в этом до конца.       — Обычный солдатский кошелёк. — Сандра вяло пожала плечами. — Большой. Коричневый. Нитки торчат и застёжка сломана, — старательно перечисляла она. — Из дерматина. Он неприятный на ощупь, скользкий… Нет, это мои руки в крови.       — Вы можете его открыть? — обдумав услышанное, спросил доктор.       — Могу, — после долгой паузы ответила Сандра.       — Что внутри?       — Внутри? Внутри деньги — несколько марок, какая-то мелочь.       — Что ещё?       — Ещё опознавательный знак. — Сандра напряжённо выдохнула, но продолжила: — Он не новый — старого образца, без прорезей. Ещё часы без ремешка. Циферблат разбит. Сейчас половина десятого.       — Сандра, вы можете прочесть имя на знаке?       — Не знаю. — Лицо Сандры исказилось от напряжения, словно она пыталась рассмотреть что-то недоступное взгляду доктора. Через несколько секунд она расслабилась, покачала головой и устало сказала: — Нет, я не вижу.       — Этот знак целый? Или пробит пулей?       — Я… Я не вижу! — в отчаянии выкрикнула Сандра, и доктор понял, что ещё немного, и она либо выйдет из гипноза самостоятельно, либо свалится в эпилептическом припадке, от которого будет отходить долгие дни и, возможно, даже недели.       Нужно было вытаскивать пациентку из недр её подсознания, но психиатр медлил: кто знает, получится ли у неё вновь увидеть события, которые нанесли столь глубокую и болезненную травму? Никто не теряет память просто так, а Сандра напрочь забыла не один, не два, не три дня — целые недели и месяцы!       — Это ничего, ничего. Тише, — решив не прерывать сеанс, пробормотал доктор. Он ласково погладил взволнованную пациентку по руке и, когда та притихла, спросил: — Сандра, вы всё ещё там, рядом с телом?       — Да.       — Что вы делаете дальше?       — Дальше? — Сандра нахмурилась и начала повторять руками жесты, которые описывала. — Сейчас я беру… беру его маску. Кругом газ. Газ! Пахнет гнилью, значит, фосген! Господь милосердный, я не хочу умирать так! Не хочу! Не хочу! Я натягиваю маску, а у неё нет патрона! В футляре нет патрона! Что это?.. Зачем?.. Куртка!..       — Сандра! Сандра! — властно позвал психиатр, чувствуя, что окончательно теряет контроль над ситуацией. — Сандра, будьте со мной, слышите? Скажите мне, что с вами сейчас?       Но пациентка уже не повиновалась ему: привстав с кушетки, она часто и тяжело дышала — словно бежала и задыхалась от нехватки воздуха. При этом она тихо и неразборчиво бормотала:       — Нет патрона… В футляре нет патрона… Там какие-то вещи… Кресты, кольца, часы… Тетрадь… Мародёр… Обирал мёртвых… Снять его куртку… Она в крови… смочить в луже… замотать голову… Нельзя ложиться!.. Больно дышать… Кружится голова… Во рту сладко… Сено!..       Она вдруг успокоилась, замолчала, обмякла. Психиатр подхватил её под руки и осторожно опустил расслабленное тело на кушетку: слава богу, пациентка сама вышла из транса и теперь спит спокойным глубоким сном, сквозь который не пробиться ни одному кошмару.       Доктор Гайич вернулся к своему столу, взял в руки большую коленкоровую тетрадь, которую Сандра упрямо приносила на каждый сеанс гипноза, и без интереса пролистнул несколько страниц. Ничего нового. Пожелтевшие от времени листы по-прежнему плотно заполнены непонятными математическими расчётами: числами, громоздкими формулами, уравнениями со многими неизвестными, какими-то странными значками и закорючками, — а по свободному от вычислений пространству змеится многократно повторяемое, слитое воедино, не единожды очерченное пером число. Тридцать семь. Куда ни глянь — везде это проклятое «тридцать семь». Доктор показывал расчёты из тетради профессору математического факультета Сорбонны, и тот, едва взглянув, презрительно фыркнул: ерунда. Да, ерунда, вздор, ересь, порождение навязчивого бреда, что мучает Сандру Хартманн на протяжении многих лет. Впрочем, сама она божится, что никогда и ничего не писала в этой тетради, и порой доктор склонен ей верить: по его наблюдениям пациентка никакими вычислениями никогда не интересовалась, предпочитая отдавать время и силы написанию странных полотен, от рассматривания которых кружится голова.       Он давно бы вычеркнул эту клятую писанину из памяти, если бы Сандра периодически не приносила на приём записи, которые якобы ненадолго появляются на страницах тетради в те моменты, когда она остаётся одна. Записи были странные, повествующие о событиях, которых никогда не было, и о людях, которых никто не знает. И в целом, всё это выглядело как классическая картина мании: больной, галлюцинируя, стремится найти подтверждение своей идее фикс, — однако было в этой версии одно небольшое «но»: никаких устойчивых маний у Сандры Хартманн не наблюдалось.       Психиатр тяжело вздохнул и, отложив тетрадь в сторону, принялся задумчиво перебирать вещи, которые Сандра перед сеансом выложила на его рабочий стол. Всё то же: старый кошелёк из эрзац-кожи, драгоценные побрякушки в отдельном полотняном мешочке, металлический тубус от газовой маски, потускневшие от времени опознавательные знаки… Доктор сгрёб последние в отдельную кучку и внимательно рассмотрел в сотый, наверное, раз: все они были солдатские, старого образца, с выбитыми прямо посередине именем и фамилией. Помимо этого на них были нанесены и другие сведения: дата рождения и адрес проживания, а также многочисленные номера частей и фронтов — при переводе их выцарапывали на мягком металле иголкой, и спустя многие годы они затёрлись, слились воедино, почти исчезли.       «Адам Шюлер, Лейпциг, 07.12.1881», — прочёл доктор на одном из знаков то, что можно было прочесть. «Хорст Кёлер, Ополе, Вогсдорф, 07.12.1881» — выбито на другом. Третий же пробит пулей прямо посередине — так, что не разобрать фамилию.       Судя по сегодняшнему сеансу гипноза, одного из этих людей Сандра убила в тот роковой день — вероятно, защищаясь от насилия, — и именно это стало причиной потери памяти, и именно этот человек является ей в кошмарах, примеряя многочисленные маски.       «Почему же она не может вспомнить его лица — ни во сне, ни в гипнотическом трансе? — думал доктор, рассматривая знаки. Он сел в своё кресло за столом, взял в руки любимые чётки, которыми пользовался, когда хотел сосредоточиться, и вместе с бусинами принялся перебирать варианты: — С его лицом что-то не так? Оно неприятно от природы, обожжено, изуродовано? Или, быть может, напротив, слишком хорошо знакомо? Нет, вряд ли… Знакомца она, верно, вспомнила бы в трансе. Значит, либо урод, либо… Либо самый обычный человек, и Сандра просто спроецировала на него какие-то свои глубинные страхи. Она ведь плохо различает незнакомые лица — может, дело в этом? Или не в этом. — Доктор опять тяжело вздохнул. Он искренне хотел помочь пациентке, и за годы работы с ней испробовал многие методы лечения, однако, увы, никакого улучшения не наступало. — Что же, — подвёл он итог своим рассуждениям. — Вероятно, один из этих знаков принадлежит безликому человеку из её снов. Что если попытаться найти его родных? У них должны сохраниться фотографии тех времён. Вдруг она увидит его лицо, и это поможет ей вспомнить?» — Доктор побарабанил пальцами по столу и, обдумав неожиданную идею со всех сторон, пришёл к выводу, что попробовать стоит. Разумеется, найти родственников будет непросто или вовсе невыполнимо — столько лет прошло, — но сам процесс поиска отвлечёт пациентку от переживания тех событий, подготовит к возможным воспоминаниям и, быть может, смягчит потрясение, если затея выгорит, и память вернётся.       «Да и для Рады будет лучше, если Сандра уедет», — подумал доктор. Вспомнив о дочери, которая однажды призналась, что испытывает влечение определённого свойства не к мужчинам, он виновато моргнул: не в его правилах было вмешиваться в чужие интимные дела (тем более, в интимные дела взрослой дочери), однако он пожил достаточно и знал, что подобные связи не принесут его девочке счастья.       Пусть Сандра уедет, и тогда Рада, быть может, обратит внимание на нового врача, к которому так расположен и которого так привечает её отец. Конечно, не бог весть какая партия, но им, иностранцам-полукровкам, которые за двадцать лет так и не прижились на чужбине, выбирать не приходится.       Да, Этьен Пате вдов и обременён тремя детьми, — однако же умён, обходителен, хорошо образован. К тому же прошёл всю войну полевым хирургом и имеет небольшую пенсию по ранению, а это по нынешним непростым временам может стать хорошим подспорьем.       Лучшего жениха Радованке уже не дождаться, ибо и сейчас она не очень-то котируется на рынке невест: не слишком красива, старовата для успешного деторождения, упряма и своенравна, а кроме того сама зарабатывает, с утра до вечера пропадая на службе в больнице. Если бы не война, если бы не гибель стольких мужчин, общество давно бы записало её в синие чулки и старые девы, поставив тем самым крест даже на мысли о возможном замужестве. А так у неё ещё есть шанс встретить достойного мужчину, пусть даже контуженного вдовца, который ищет мачеху своим малолетним детям. И, видит Бог, нет в подобном союзе ничего плохого или противоестественного: разве не семья — главное предназначение женщины?             

***

      Возвращаться с этюдов пришлось всё же по темноте: севшая за руль Сандра от волнения умудрилась заблудиться в трёх соснах и, прежде чем выехать на загородное шоссе, ведущее в Берлин, долго плутала по бесконечным просёлочным дорогам. Читать карту она не умела и потому выбралась на финишную прямую исключительно чудом Господним — не иначе. Когда под колёсами наконец зашуршал асфальт, она с облегчением выдохнула, поблагодарила высшие силы за помощь и прибавила газу.       «Скорее бы добраться, — с беспокойством подумала она, бросив тревожный взгляд на устроившуюся на заднем сиденье девочку. Та дремала, свернувшись клубочком, прижав к полыхающей щеке некогда холодную, а теперь, должно, нагревшуюся бутылку с пахтаньем, и очень походила на маленького растрёпанного котёнка, которого мама-кошка старательно умыла против шерсти. — Верно, перегрелась на солнце, — решила Сандра, вспомнив, как Эбби резко остановила автомобиль и слабым голосом пожаловалась на тошноту и головокружение. — Или, не дай Бог, отравилась этой ежевичной дрянью, которую фрау Хольм упорно выдаёт за домашнее вино. Кто знает, из чего оно сделано и сколько простояло в кладовой? Может, со вселенского потопа или со времён ископаемых ящеров. Надо бы заставить её промыть желудок с калиевой солью и напоить дубовым отваром, но только где всё это взять? Аптеки, наверное, уже закрыты. Разве что ободрать молодой дубок в ближайшем парке?» — подумав об осквернении ни в чём неповинного дерева, Сандра нехорошо усмехнулась: вспомнилось, как однажды на фронте она в компании других сестёр и санитаров срезала с вековых дубов некогда заповедной рощи их толстую морщинистую кожу.       Снятую кору потом долго варили в огромных медных чанах, а полученный отвар давали раненым для облегчения дизентерии. Сами тоже пили, что уж греха таить. В этой войне кровавый понос не щадил никого — ни солдат, ни офицеров, ни сестёр милосердия.       Странное дело, многое позабылось с той поры, многое слилось в одно общее воспоминание собственного бессилия перед молохом войны, однако эти голые, облупленные по человеческий рост, стволы в дымке предрассветного тумана — их Сандра будет помнить до самой смерти. Их, да ещё искалеченную фугасным осколком, жутко всхрапывающую, захлёбывающуюся кровью беспородную клячу Ромашку, что покорно таскала перегруженную санитарную повозку от передовой и обратно. Несчастное животное нужно было пристрелить, но единственный в их похоронной команде санитар-мужчина Катер, давно равнодушный к смерти двуногих, увидев мучения бессловесной твари, вдруг не выдержал: закричал, забился в истерике, вытащил из кобуры свой унтер-офицерский парабеллум старого образца, принялся грозить пулей безучастным небесам.       Сандра к тому времени уже отупела от сбора мертвецов в серых и голубых шинелях, продрогла до костей под мелким ноябрьским дождём, измучилась от тяжёлой мужской работы и потому не побоялась смерти. Она молча отдала товарке свою медицинскую сумку, подошла к санитару и с размаху ударила его по щеке. Катер, получив пощёчину, странно всхлипнул, отбросил оружие и, опустившись на траву, тяжело привалился к фургонному колесу.       — Пристрели, — жалобно попросил унтер, и Сандре на мгновение показалось, что он просит о последней милости в отношении себя.       Опомнившись, она вздрогнула и поспешно перекрестилась: мысль об убийстве себе подобного ужасала до холодка в солнечном сплетении. Бессловесную скотину пристрелить — и то надо решиться, — а тут человек, душа живая, тело тёплое, мягкое…       Она подобрала пистолет и, опустившись на четвереньки, осторожно поползла к лежащей на земле лошади — взбрыкнув, та могла снести тяжёлым подкованным копытом половину головы. Однако предосторожности были излишни: Ромашка лежала смирно, косила тоскливым коричневым глазом в оплётке мелких кровеносных сосудов, тяжело дышала широкими мягкими ноздрями. Жила. Сандра, приблизившись, бережно погладила животное по скользкой от крови шее, засунула в прядающее ухо ствол парабеллума и, зажмурившись, нажала на спусковой крючок…       От воспоминаний её отвлекла глубокая яма на шоссе, в которую тяжёлый кабриолет влетел на довольно-таки приличной скорости. Подпрыгнув, автомобиль недовольно громыхнул металлическим нутром и ощутимо потянул вправо, заставив своего неумелого шофёра судорожно крутить руль в попытке справиться с управлением.       — Сандра, что? — вскинувшись, спросила проснувшаяся Эбби.       — Яма на дороге, — виновато пробормотала Сандра, выровняв автомобиль. — Извините.       — Бедный, — сказала Эбби и ласково погладила спинку водительского кресла. — Надо бы мне заняться вашим стилем вождения. Не обижайтесь, но он отвратителен.       — Зачем это? — приподняла брови Сандра. — Чтобы безнаказанно набираться на пикниках?       — Никогда больше не буду пить вино, — передёрнув плечами, заявила Эбби. — Ни-ког-да.       — Будете, — улыбнулась Сандра. — Вам лучше?       — Да, благодарю вас.       — Тогда, быть может, пересядете? Я немного боюсь водить в городе.       — Нет, — подумав, ответила Эбби и, глядя в зеркало заднего вида, принялась поправлять растрёпанную причёску, на которой каким-то чудом держалось её пижонское кепи. — Считайте, что это моя маленькая месть за сожжённые плечи.       — Как будто я в этом виновата.       — А кто же? — удивилась Эбби. — Следует признать, Сандра, дуэнья из вас неважная.       — Пусть так, — покладисто согласилась Сандра. — Милая девочка, а вы не боитесь, что я разобью ваш чудесный новый кабриолет? Учтите, у меня нет денег даже на хромированную финтифлюшку, которой украшен капот.       — О, это было бы чудесно, — рассмеялась Эбби.       — Простите?       — Если вы разобьёте моё авто, я буду брать у вас уроки до скончания времён. А это значит, что вы никуда не уедете — раз, и что я буду рисовать то, что хочу и как хочу — два. Меня, признаться, уже мутит от карандаша и музеев.       — Господь милосердный, какое коварство, — вздохнула Сандра. Поразмыслив, она серьёзно сказала: — Что же, фройляйн Мэйси, я принимаю вызов, и мои условия таковы: если мы доедем до дома без происшествий, то завтра вы отправитесь в Национальную галерею и наконец принесёте мне приличный рисунок головы того античного юноши.       — Нет, только не это! — в ужасе воскликнула Эбби. — Семнадцатый раз, Сандра! Он мне уже снится!       — Вы сами начали эти нелепые торги, милая, — невозмутимо ответила Сандра и, сосредоточившись на управлении автомобилем, надолго замолчала. Эбигейл, переживая несправедливость, обиженно сопела на заднем сиденье.       До пансиона доехали быстро, без аварий и приключений — и когда это случилось, Сандра кое-как приткнула кабриолет к тротуару, заглушила двигатель и обернулась к насупившейся ученице.       — Я выиграла, девочка, — не скрывая торжества, сказала она. — Так что завтра к вечеру будьте любезны предоставить мне рисунок, и если он будет плох…       — То — что? — с вызовом спросила Эбби, выходя из автомобиля.       — Если он будет плох, вы будете рисовать этого несчастного до тех пор, пока свиньи не полетят, — спокойно продолжила Сандра и, последовав примеру спутницы, приняла из её рук этюдники.       — Да уж они скорее полетят, чем я дождусь от вас похвалы, — проворчала Эбби и, подняв кожаный верх, заперла кабриолет. Подхватив полупустую корзинку для пикника, свою соломенную шляпу, что пролежала весь день в автомобиле позабытая хозяйкой, и бутылку с пахтаньем, она легко взбежала на ступеньки крыльца и коротко нажала кнопку электрического звонка: — Надеюсь, все уже отужинали, и нам не придётся вступать в светские беседы, — измученно пробормотала она. — Я валюсь с ног от усталости.       — Я тоже, — сказала Сандра. — Сейчас намажу вам плечи и на боковую.       — Плечи? Мне? — растерянно переспросила Эбби.       — Разумеется, вам, кому же ещё? — Сандра, утомившись ждать, пока им соизволят открыть, нетерпеливо и громко постучала в дверь. — Что они там себе думают? Кончаются от неизвестных болезней? Или уже кончились? Дайте мне. — Она оттеснила спутницу и со всей силы надавила пальцем на кнопку звонка, который тут же разразился громкой визгливой трелью.       — Иду! Иду! — раздался запыхавшийся голос хозяйки пансиона, и через несколько секунд дверь распахнулась. — Господи Боже, зачем же так трезвонить? Я чуть не скончалась на месте от этого трубного гласа.       Сандра открыла рот, чтобы язвительно посоветовать владелице «Вильхельма» посетить ушного доктора, который, должно, сможет облегчить её страдания, однако Эбби не дала ей возможности высказаться. Она всучила фрау Хольм корзину с остатками провизии, пробормотала скороговоркой слова благодарности и, схватив приятельницу за руку, поспешно увлекла её за собой вверх по лестнице, к апартаментам второго этажа.       — Уф, кажется, не заметил, — с облегчением выдохнула она, открывая дверь в свой временный дом. — Проходите, Сандра, располагайтесь.       — Кто не заметил? — недоумённо спросила Сандра, проходя в гостиную и с любопытством осматриваясь — в гостях у своей ученицы ей бывать ещё не доводилось.       — Альберт, — пояснила Эбби. Она небрежно бросила на диван свою шляпу и смущённо продолжила: — Он любит поболтать, вы не заметили?       — Разве что только с вами, — хмыкнула Сандра. — Как у вас много всего… — неопределённо добавила она, взмахом руки обводя комнату, в которой, действительно, яблоку было негде упасть. На всех пригодных для этого поверхностях лежали многочисленные милые в своей бесполезности безделушки: расшитые шёлком веера, маленькие ароматические свечи, пустые флакончики из-под духов, какие-то чудные камушки, чётки, тонкие палочки благовоний, рисунки и открытки со звёздами кино.       А на письменном столе, что завален художественными уроками и принадлежностями для письма, нашлось место и для большой фотографической карточки в красивой деревянной рамке. Мгновение на этой карточке навсегда остановилось, запечатлев счастливо улыбающуюся Эбби в кругу семьи.       Сандра плохо различает незнакомые лица, и потому мальчики Мэйси для неё похожи друг на друга как горошины в стручке: разные у них только одежда и рост, да ещё вот у самого младшего бунтарски торчат лопоухие уши на коротко стриженной голове. Мальчики жмутся к старшей сестре, словно ища ласки и защиты, а чуть поодаль, отдельно от своих многочисленных отпрысков, стоит глава семейства — высокий худощавый мужчина с постным лицом аскета. Он холодно смотрит в камеру, старательно растягивает тонкие губы в улыбке, но делает это так неестественно, словно очень давно не улыбался и позабыл самый механизм улыбки. Карточку явно передержали в растворе проявителя, и потому волосы его, как и волосы девочки, слишком светлы, а взгляд пуст и тёмен.       Сандра, почувствовав, как отчего-то в тоскливом предчувствии сжалось сердце, поспешно отвела глаза от семейной фотографии. Было в отце Эбигейл что-то интуитивно неприятное, мерзкое, скользкое — как в извечном ползучем враге рода человеческого, — но это впечатление ей, разумеется, следовало оставить при себе.       — Здесь вся наша семья, — сказала Эбби, заметив, как внимательно гостья рассматривает общую фотографию. — Это папа, а это Уильям, Джерерз, Тед и Майкл. У Мики очень большие уши, правда?       — Правда, — с улыбкой подтвердила Сандра. — Он, верно, переживает по этому поводу?       — Пока ещё не слишком. — Эбби тоже улыбнулась. Подойдя к одному из кресел, она присела и неуверенно спросила: — Быть может, попросим чаю?       — Ох, нет, слишком поздно, — покачала головой Сандра.       Она подошла к другому креслу и, аккуратно отложив на подлокотник какое-то рукоделие, тоже села. Уходить не хотелось, и она вновь оглядела комнату, ища, о чём бы завести светский разговор. Заметив на полу в самом дальнем углу огромную цветочную корзину, присмотрелась и не смогла сдержать удивления:       — Что это? Ландыши? В июле?       — О, это мои любимые цветы, — отчего-то смешавшись, ответила Эбби. — Однажды я обмолвилась об этом в разговоре с Альбертом, и теперь он присылает их мне каждую неделю. У его отца оранжерея, вы знаете?       — Знаю, — подавив зевок, сказала Сандра. — Она у него взамен совести.       — Отчего же?       — Да так…       — И всё-таки?       — Всё-таки… — Сандра вздохнула. — Всё-таки дело в том, что старший фон Лютцев — отец нашего милого Альберта — в войну, как и многие богатые люди, занимал высокий пост, что позволило ему нажить ещё одно состояние на военных поставках. Из-за таких, как он, наши бедные мальчики в госпиталях ели просроченные консервы, гнилую грудинку и плесневелые сухари. Однажды я видела, как из котла вылавливают опарышей.       — Боже мой, какая гадость! — в ужасе воскликнула Эбби.       — Гадость? Да, наверное… — Сандра равнодушно пожала плечами: её брезгливость навсегда осталась в медном тазу с рвотой, кровью и нечистотами, который она держала на весу, следуя за шатающимся от усталости военным врачом, когда тот совершал обход вновь поступивших раненых. — Впрочем, — продолжила она, — говорят, молодой фон Лютцев пошёл в мать. Приятный юноша и завидная партия.       — Да уж наверное, — без энтузиазма согласилась Эбби.       — Он уже рассказывал вам историю своего рода? — спросила Сандра. — Все фон Лютцевы ею гордятся.       — Нет. — Эбби покачала головой. — Видимо, к слову не пришлось. Что там такого?       — Ничего особенного. Всего лишь маленькая ложь, которая от многих повторений стала правдой.       — Как интересно! Расскажите, — с загоревшимися от любопытства глазами попросила Эбби.       — Что же, почему нет? — усмехнулась Сандра. — Вы позволите у вас закурить?       — Да, пожалуйста, — разрешила Эбби, кивнув на массивную бронзовую пепельницу, что пылилась на кофейном столике. — Я потом проветрю.       — Благодарю вас. — Сандра прикурила сигарету и, откинувшись на спинку кресла, небрежно закинула ногу на ногу. — Так вот… Если вы попросите Альберта рассказать историю рода фон Лютцевых, он, несомненно, поведает вам о своём героическом предке — некоем германце по имени Лютц, который однажды был призван Херманном Херуском под освободительные знамёна и собственноручно порубил в Тевтобургском лесу штук двести римлян — не меньше. А ведь это почти половина когорты. — Сандра издевательски хмыкнула. — Кровожадный малый, вы не находите?       — Наверное, — неуверенно сказала Эбби. — А… А кто такой Херманн Херуск?       — О, это наш национальный герой, изгнавший проклятых римских завоевателей и объединивший под своим началом разрозненные германские племена. Он, знаете ли, втёрся в доверие к римскому наместнику Квинтилию Вару, распивал с ним вино, получил имперское гражданство, а после, как настоящий варвар, не знающий чести, нанёс отходящим в зимние лагеря римлянам сокрушительный удар… в спину. Настоящий ариец, одним словом.       — Вот как… А в чём же тогда та маленькая ложь, о которой вы упоминали? — поинтересовалась Эбби.       — В том, что никакого Лютца не было, — вздохнув, ответила Сандра. — Херманн был, и римские легионы были, и обоз с женщинами и детьми тоже был — всё это описано в романских источниках. А вот германец по имени Лютц загубил двести легионеров и канул в Лету, оставив после себя лишь сомнительную легенду для опруссевших силезских поляков Лютцевых. Дворянство и герб они получили не так давно — лет двести назад, при Фридрихе Великом. Впрочем, и об этом ходили разные слухи.       — Слухи?       — Неважно, — отмахнулась Сандра.       Докурив, она поднялась с кресла и подошла к корзине с цветами, чтобы с наслаждением вдохнуть терпкий аромат цветов, которым уже полагалось отцвести. Она скользнула глазами по карточке, пришпиленной к одному из плотных зелёных листьев, и, разглядев французское слово «l'amour», с улыбкой сказала: — Альберт признаётся вам в любви. Это очень мило.       — Мог бы признаться и по-английски, — сердито отозвалась Эбби. — Там же целая поэма, но я не поняла ни слова. Вас не затруднит перевести?       — Пожалуйста, — любезно ответила Сандра. Она чуть склонилась к цветам, чтобы лучше видеть мелкий почерк, и начала переводить: —       Эта любовь       Такая неистовая,       Такая хрупкая,       И такая нежная…       Голос её внезапно дрогнул, и, запнувшись, она замолчала.       — Что случилось? — с беспокойством спросила Эбби, заметив, как изменилась в лице её приятельница. — Там дальше что-то непристойное?       — Непристойное? Нет. — Сандра судорожно вздохнула и, осторожно отцепив карточку, взяла её двумя пальцами, словно боялась помять или испачкать. — Дело в том… Дело в том, что это стихи моего брата. Он написал их, когда… перед тем, как уйти на фронт.       — Вашего брата? — удивилась Эбби. — Откуда фон Лютцеву знать о них?       — Не знаю. — Сандра пожала плечами. — Быть может, Альберт закончил тот же французский Лицей, что и мой брат. О, Николас был своего рода легендой в этом учебном заведении: брал все первые премии за сочинения на французском и немецком, а его стихи переписывали даже преподаватели. — Сандра вновь прочла про себя первые строки и с грустью добавила: — Это стихотворение… оно особенное. Больше он такого не писал.       — Я бы хотела услышать его полностью, — тихо попросила Эбби. — Если можно.       — Пожалуйста. — Сандра прикрыла глаза и вспомнила брата. Не того худого, жалкого, трясущегося в наркотическом ознобе мужчину, в которого он превратился незадолго до смерти, но того скромного мечтательного юношу, стихами которого признаются в любви: —       Эта любовь       Такая неистовая,       Такая хрупкая,       И такая нежная…       Эта любовь       Такая хорошая       И безбрежная,       Как небосвод голубой       И такая плохая,       Словно погода,       Когда погода бывает плохой…       Эта любовь,       Такая верная,       Радостная и прекрасная…       Эта любовь       Такая несчастная,       Словно ребёнок, заблудившийся в глуши,       И такая спокойная,       Словно мужчина, которого ничто не страшит…       Эта любовь,       Внушавшая страх,       И заставлявшая вдруг говорить       И томиться в печали.       Любовь безответная,       Потому что мы сами молчали…              — Это прекрасно… — расчувствовавшись, прошептала Эбби, когда Сандра замолчала. — Ваш брат был очень талантлив.       — Да, он подавал большие надежды. — Сандра тяжело вздохнула. — Но… война и плен сломали его. Как и многих, впрочем. — Она осторожно пришпилила карточку обратно и, очертив невесомым жестом уже чуть поникшее соцветие ландыша, задумчиво сказала: — Николас считал, что цветы нельзя срывать, что они гибнут, как только перерезан ствол. И что при этом они кричат от боли. «Неужели нельзя найти другой способ выразить любовь?» — говорил он.       — А как бы вы признались в любви, Сандра? — вдруг спросила Эбби.       — Я? — удивилась Сандра. — Словами, должно быть. Хотя нет, — она на мгновение задумалась. — Я бы написала картину… в которую вложила бы всю свою любовь.       — А… А вы уже писали такие картины?       — Нет. Увы, нет. — Сандра покачала головой и грустно улыбнулась: — Возможно, была не так уж и влюблена. Не пора ли нам расходиться, девочка? Времени — одиннадцатый час.       — Пора, — вздохнула Эбби. — А так не хочется.       — Это вам не хочется, а мои старые кости уже изнемогают от усталости.       — Не такие уж они и старые, — фыркнула Эбби. — Особенно, когда нужно обойти тридцать три музея в поисках особо уродливой античной головы.       — Не понимаю, чем вам не угодил этот греческий юноша? — спросила Сандра. — У него идеальная голова: лоб, кудри, переносица, губы…       — Кадык, — поддакнула Эбби.       — Кадык, — рассеянно подтвердила Сандра. — Всё это такое… такое выраженное. Куда, скажите на милость, вы дели бутылку с пахтаньем? Ах, вот она где… Давайте ваши плечи, Эбби.       — Может быть, я сама? — неуверенно спросила Эбби.       — Сами? — удивилась Сандра. — Господь с вами, девочка, вы сами не достанете. — Она вытащила из широкого горлышка бутылки бумажную пробку и вопросительно взглянула на ученицу, которая пересела на диван и теперь в нерешительности теребила пуговки на лифе платья. — Ну же, в чём дело?       — У меня не только плечи, — еле слышно сказала Эбби. — Почти вся спина.       — В таком случае, ложитесь на диван и давайте вашу спину, — скомандовала Сандра. — Ну же.       — Отвернитесь, — шёпотом попросила Эбби.       — Господь милосердный, — возведя очи горе, простонала Сандра, но всё же отвернулась. — Я же всё там сегодня видела, забыли?       — Могли бы и не напоминать, — пробурчала Эбби и, судя по шорохам, начала разоблачаться и укладываться на диван. — Теперь можно.       — Бюстгальтер тоже нужно снять, — сообщила Сандра, критически оглядывая сильно обгоревшую спину ученицы. — Я, конечно, изведу на вас всю бутылку пахты, девочка, но чует моё сердце: вы облезете как гадюка.       — Какое поэтическое сравнение, — фыркнула Эбби. Она завела одну руку за спину, расстегнула застёжки бюстгальтера и, извернувшись, сняла его полностью.       Сандра, у которой не хватило ума отвести взгляд от ученицы в тот момент, когда та избавлялась от интимных предметов своего туалета, растерянно замерла: грудь девочки — полная, молочно-белая, по-девичьи упругая, идеального размера и безупречной формы, с широкими коричневыми ореолами вокруг напряжённых розовых сосков, — была столь совершенна, что казалось кощунством прикрывать её одеждой. Такое совершенство нельзя прятать — его нужно увековечивать в камне, в глине, маслом на холсте…       На мгновение Сандре даже пришла в голову безумная идея предложить Эбби стать натурщицей и позировать ей (и только ей) обнажённой, но она тут же отогнала крамольную мысль: ни одна приличная женщина не станет заниматься этим ради удовольствия, а денег у отца девочки, судя по всему, достаточно.       — Я готова, — нетерпеливо сказала Эбби, которой, похоже, надоело лежать лицом вниз. — Чего вы ждёте?       — Сейчас, — ответила Сандра чуть севшим голосом. Она склонилась над ученицей и дрогнувшей рукой вылила ей на спину добрую половину тёплого липкого пахтанья. Та взвилась от неожиданности и воскликнула:       — Ай, что вы делаете?!       — Извините. — Сандра принялась быстро и грубо размазывать белую жижу по всей спине девочки. — Рука соскользнула.       — Вы уверены, что это делается именно так? — недовольно спросила Эбби и, приподнявшись на локтях, подоткнула под себя одежду. — Испортили мне новое платье. Оно же не отстирается!       — Простите, — ещё раз извинилась Сандра. Судорожно вздохнув, она попыталась взять себя в руки, но не слишком преуспела: в области солнечного сплетения было горячо и странно, а руки мелко подрагивали. — Воистину, сегодня день великих потрясений, — пробормотала она себе под нос.       — Что вы там говорите?       — Не берите в голову. — Сандра наконец справилась с собой и плавными круговыми движениями, втирая жирное пахтанье, огладила плечи ученицы. А потом, будучи не в силах остановиться, гладила её мягкую горячую кожу ещё и ещё, постепенно расширяя зону поползновений. Эбби, принимая ласковое прикосновение, притихла, положила голову на скрещённые руки, прикрыла глаза. — У вас очень нежная кожа, девочка, — тихо сказала Сандра, когда молчать стало уже неприлично. — Нужно беречься.       — Я знаю, — расслабленно ответила Эбби. — Совсем немного побуду на солнце, а вид потом такой, будто бы целый день в поле проработала. Прямо наказание какое-то.       — Не говорите ерунды, это не наказание, а дар Божий. — Сандра бережно втёрла остатки пахтанья и напоследок, не сдержавшись, провела обеими ладонями по бокам ученицы, мимолетно коснувшись пальцами её обнажённой груди.       О, разумеется, она тут же пожалела о своём поступке, но было уже поздно: Эбби, вздрогнув, поспешно села на диване, прикрылась расстёгнутым лифом платья, и на лице её отобразилось такое замешательство, что Сандра, испугавшись пощёчины, вскочила на ноги.       — Я, пожалуй, пойду, — кашлянув, промямлила она. — Уже поздно.       — Да, нужно ложиться, — через несколько долгих секунд отозвалась девочка. — Доброй ночи.       — Доброй ночи.       И Сандра, ругая себя на чём свет стоит, стремительно ретировалась в свои апартаменты, где, наконец, смогла перевести дух. Завершение этого столь богатого на события дня совершенно выбило её из колеи, и ещё долго она не могла успокоиться, вспоминая не только реакцию Эбби на интимное прикосновение, но и отклик своего собственного тела, которое даже спустя два часа с готовностью отозвалось на воспоминание о прелестях девочки. Ей было очень стыдно, но в ту ночь, лаская себя, она впервые за долгое время думала не о Раде.