Смерти нет

      Весной тридцать восьмого года, когда Майклу — самому младшему из братьев Мэйси — исполнилось пятнадцать, они, наконец, решили уехать из страны. Эбби хотела остаться до той поры, когда её обожаемый Мики поступит в университет, однако отношение к евреям в Рейхе планомерно ухудшалось, и жизнь становилась всё сложнее и сложнее: Сандра из-за своего сомнительного происхождения уже год не могла найти никакого заработка, соседи по дому, прознав, что соседствуют с полукровкой, демонстративно не здоровались, а дурак блокварт приходил с проверкой чуть ли не каждый день и притом придирался к каждой мелочи.       Когда решение было принято, начались мытарства: Эбби, будучи гражданкой другого государства, могла покинуть Германию беспрепятственно и в любой момент, но Сандре, имеющей неарийское подданство Рейха, требовалось разрешение на выезд, которое она и пыталась получить, обивая пороги казённых учреждений, где её называли не иначе как «полуеврейка Хартманн». О, эти безликие, выкрашенные отвратительной жёлтой краской коридоры, полное отсутствие скамей и стульев, долгое ожидание на ногах, заполнение бесконечных унизительных анкет, откровенное хамство чиновников — всё это она сносила с мужеством Муция Сцеволы, не позволяя себе ни минуты слабости. Только не там, не в присутствии этих недалёких, грубых, равнодушных людей, которые отчего-то видели в людях другой крови источник ужасных бед, что постигли их многострадальную родину после большой войны.       По их кривой логике выходило, что ей, Александрине Виктории Хартманн, нет места в родной Германии, и она уже не спорила с этим странным постулатом, прося бюрократического бога лишь об одном: о позволении уехать.       Однако мелкий божок жесток и мстителен, и вот уже пять месяцев она приносит ему в жертву всё своё свободное время и толику человеческого достоинства, не имея с того никакой пользы: разрешения на выезд как не было, так и нет. Если бы не девочка, Сандра бы уже давно плюнула и прекратила эти бессмысленные хождения по мукам, но данное слово не давало ей так поступить: она обещала уехать, и значит, каждый день будет выходить из дома, чтобы глотать оскорбления в очередном нацистском учреждении, пока дело не закончится хоть каким-то результатом.       В один из таких особенно тяжёлых дней она пришла домой раньше обычного и тихо, чтобы не услышала Эбби, открыла входную дверь своим ключом. Прошла в гостиную, устало опустилась в любимое кресло у окна, откинула голову на мягкое изголовье и так замерла, не замечая текущих по щекам слёз отчаяния. Отёкшие от долгого стояния ноги невыносимо ныли, но у неё не было сил поднять их на пуф. Сил вообще больше не было. Ни на что.       Очевидно, решение о запрете выезда уже принято, и её просто гоняют от одного клерка к другому, стремясь ещё пуще унизить напоследок. Не нужно питать иллюзий: её не выпустят, и после какой-нибудь очередной, особо поганой поправки к расовым законам, она попадёт в трудовой лагерь, где будет тяжело и бессмысленно работать во искупление грехов, которых не совершала, чтобы спустя несколько лет выйти оттуда старой, ни на что негодной развалиной. Оскару хватило четырнадцати месяцев, чтобы раскаяться и стать таким, каким он стал. И даже таким… таким жалким его не выпускают. Почему? Почему? Почему?       С ней-то всё более-менее ясно: ещё бы, родной отец — не кто иной, как Юлиус Хартманн, издатель партийного «Голоса», приближённый Гёббельса, не особо крупная, но всё же шишка в министерстве народного просвещения.       Таких пташек германский орёл держит цепко. Это обычного еврея можно помурыжить пару месяцев и, ободрав как липку, выпнуть за границу, а её… Её делают заложницей, чтобы при случае использовать как пешку в многоходовой политической игре. Или же просто вымогают огромные деньги, полагая, что рано или поздно высокопоставленный отец заплатит за свободу дочери. Глупцы. Александрина Виктория Хартманн нынче вычеркнута из семейного молитвенника, равно как и её покойный брат-близнец.       Да, если бы были деньги, можно было бы попробовать откупиться… Но денег, как обычно, нет. Того, что зарабатывает Эбби пошивом на заказ, едва хватает на еду и оплату коммунальных услуг, да и этот скромный ручеёк дохода скоро иссякнет: даже постоянные клиенты рано или поздно перестанут ходить в дом, где живут две женщины, одна из которых полуеврейка.       «Скоты. Гады. Сволочи, — в бессильной ярости прошептала Сандра. Она вспомнила воспалённые, исколотые иголкой пальцы девочки и её усталые, подёрнутые слёзкой глаза в те дни, когда работы случалось слишком много, и покаянно покачала головой: — Разве такой жизни она заслуживает? Разве это я ей обещала? — в отчаянии думала она, не замечая, как, сжимая кулаки, терзает ногтями собственные ладони. — Моя маленькая мужественная девочка… За эти четыре года я не услышала от неё ни слова упрёка, хотя, видит Бог, поводы были. И когда пришлось продать автомобиль, чтобы обставить квартиру, и когда она неделями не разгибала спину над швейной машинкой, чтобы нас прокормить. Совсем забросила живопись… Если бы я могла… Если бы я только могла…» — Сандра, немного отдохнув, скинула со ступней дырявые, пропускающие воду туфли, водрузила на пуф ноющие от долгого стояния ноги и утёрла слёзы.       Ведь что обидно: формально деньги есть, на счетах, что открыл для неё Пабло в Швейцарии, уже скопилась приличная сумма — около тридцати тысяч в пересчёте на немецкие марки, — однако перевести их в Германию никак нельзя. Если не конфискуют сразу, то сделают так, что она принесёт их сама в надежде купить разрешение на выезд. А в итоге… В итоге останется без денег и без свободы.       «Пожалуй, я начинаю понимать, что чувствовал царь Мидас, умирая от голода в окружении яств, — устало подумала Сандра и, будучи не в силах больше переживать о тяготах своего положения, перескочила мыслью на более приятные вещи: — Надо же, как хорошо продаются ранние картины, — с недоумением и толикой сдержанной гордости думала она. — Как будто и правда они неплохи, хоть этот критикан Морэ и считает иначе. Интересно, удастся ли вывезти хоть что-то из того, что я написала в Германии? Вряд ли…» — Она расстроенно вздохнула и, достав сигареты, закурила.       — Ты давно дома? — Эбби появилась в гостиной с кухонным полотенцем в руках и удивлённо потянула носом. — Почему не сказала? Я чувствую, дымом пахнет, и уж подумала: пожар.       — Я только вошла, — чуть покраснев, неловко солгала Сандра, зная, что на невинной лжи девочка её ловить не станет. — Вот, решила покурить в тишине и покое.       — Опять отказали? — осторожно спросила Эбби, оценив измученный вид возлюбленной и её заплаканные глаза.       — Да. — Сандра попыталась незаметно обуть туфли, чтобы девочка не увидела её промокшие насквозь чулки. — Ты же знаешь, это из-за отца и его проклятого «Голоса».       — Знаю. — Эбби скептически взглянула на женщину, с которой почти четыре года делила кров и постель, безоговорочно принимая все причуды и странности. — Если ты думаешь, что я не заметила твои мокрые ноги, то ты глубоко ошибаешься.       — Там дождь на улице, — виновато пробормотала Сандра. — И я наступила в лужу.       — Горе ты моё, — покачав головой, ласково ответила Эбби. Она присела на подлокотник, коснулась пальцами щеки возлюбленной и продолжила: — Я хотела принять ванну, но, похоже, придётся уступить её тебе.       — Мы могли бы вместе. — Сандра потёрлась щекой о тыльную сторону ладони своей девочки и невесомо поцеловала ямку между её костяшками. — Как ты на это смотришь?       — Положительно, — улыбнулась Эбби. — Иди забирайся, а я выключу суп, домою посуду и приду.       — Потом домоешь, — сказала Сандра, которой отчего-то не хотелось сейчас расставаться даже на десять минут.       — Нет, — строго ответила Эбби. — Домою и приду, а ты к моему приходу сделай воду погорячее, а то в твоей мне холодно.       — Ладно. — Сандра, никогда не перечившая по бытовым вопросам, согласно кивнула. — Только ты не задерживайся.       — Я постараюсь.       Сандра проводила взглядом ушедшую на кухню девочку и тяжело поднялась с кресла. Оставляя на паркете влажные следы, ворча и причитая на злую судьбу, она прошлёпала в хозяйскую ванную комнату. Там разделась, сложила мокрые вещи в угол и забралась в почти наполнившуюся ванну, из которой в следующий момент чуть не выпрыгнула ошпаренной кошкой — вода, отрегулированная Эбби для себя, была нестерпимо горячей.       — Так и свариться недолго, — проворчала Сандра и, воровато оглянувшись на приоткрытую дверь, полностью закрутила горячий кран.       Погрузившись в воду, она какое-то время расслабленно лежала, ни о чём не думая, наслаждаясь ощущением невесомого тела, и потому не сразу заметила вошедшую девочку. А когда заметила, села в воде и с удовольствием, которое ничуть не притупилось после многих случаев близости, принялась наблюдать, как та снимает с себя платье, чулки и бельё. Разоблачившись, Эбби легонько погладила возлюбленную по влажному плечу:       — Двигайся, милая.       Сандра послушно подалась вперёд, и девочка, устроившись у неё за спиной, обхватила её за талию ногами.       — Холодно, — пробормотала она и, открутив кран, пустила в ванну кипяток.       — Ничуть. — Сандра с удовольствием провела ладонями по поросшим незаметным мягким пушком голеням возлюбленной и пощекотала её розовые ступни.       — Перестань, щекотно. — Эбби завозилась, устраиваясь удобнее. — Ты такая худая, а занимаешь столько места. Отчего так?       — Это просто у кого-то слишком далеко выдаются некоторые части тела.       — Выдаются, значит? — притворно возмутилась Эбби. — Похудею — будешь знать.       — Не надо, — обеспокоилась Сандра. — Тебе так очень хорошо.       — То-то же, — проворчала Эбби. — Знаешь, иногда мне кажется, что, если бы не мои… э-э-э… выдающиеся прелести, ты бы даже не взглянула в мою сторону.       — Это не так, — запротестовала Сандра.       — Как-нибудь ночью мне об этом расскажешь, — хмыкнула Эбби, и Сандра, вспомнив, сколько внимания обычно уделяет совершенной груди возлюбленной во время занятий любовью, смущённо умолкла. Перегнувшись через борт ванны, она нашарила свои брюки и достала из кармана портсигар и зажигалку. Закурив, умиротворённо откинула голову на плечо девочки и спросила:       — Оскар не звонил?       — Звонил. — Эбби, по какой-то причине недолюбливавшая Вайса, презрительно фыркнула. — Звонил и опять рассказывал ужасные вещи. Как будто у меня есть нервы всё это слушать.       — Какие вещи?       — Ну какие… — Эбби пожала плечами. — Якобы в местечке под Штутгартом сожгли живьём одного еврея, а вся вина его в том, что он однажды женился на немке и прижил от неё троих детишек.       — Вот как?       — Да.       — Ты не веришь?       — Не знаю. Слишком много подробностей, так мне кажется. — Эбби помолчала, а потом, прижавшись тёплыми губами к пульсирующей жилке на шее возлюбленной, прошептала: — Если с тобой что-нибудь случится, я не переживу.       — Глупости, девочка, — отмахнулась Сандра. — Что со мной может случиться?       — Не знаю. Просто страшно, — сказала Эбби. Поколебавшись, она добавила: — Ходят слухи о каком-то «окончательном решении еврейского вопроса».       — «Окончательном решении»? — переспросила Сандра. — Что бы это значило?       — Если бы я знала.       — Хм, может, нас расстреляют? — ухмыльнулась Сандра и тут же взвилась от щипка, которым наградила её подруга: — Ай! Мне же больно! — обиженно воскликнула она и принялась яростно растирать больное место на бедре. — Щиплешься как гусак.       — Не будешь ерунду говорить. Я тебя сама раньше расстреляю за такие слова.       — А всё же? Что они могут сделать? Лишить и этого подобия гражданства, какое есть сейчас, а после с позором выслать из страны? — задумчиво предположила Сандра. Она перегнулась через бортик ванной, затушила в стоящей на полу пепельнице окурок и сразу прикурила новую сигарету. — Имущество, конечно же, конфискуют.       — Бог с ним. Только бы уехать.       — Квартиру жаль.       — Жаль, — согласилась Эбби. — Но рисковать из-за этого твоей жизнью я не намерена.       — Может, всё же обойдётся? — задала риторический вопрос Сандра. Не дождавшись ответа, она решила сменить тему разговора и спросила: — Съездим летом на море, на север? Как ты на это смотришь?       — На море? — удивилась Эбби. — Разве у нас есть на это деньги? — осторожно спросила она, зная, как болезненно Сандра реагирует на своё вынужденное безделье, из-за которого не может содержать даже себя.       — Пока нет… — Сандра помедлила, не зная, стоит ли обнадёживать девочку, но потом всё же сказала: — Пабло пишет, что какой-то богатый американец интересуется моими новыми картинами и хочет приехать на просмотр. Если ему что-нибудь приглянется, попросим расплатиться наличными.       — Это было бы чудесно. — Эбби вздохнула. — Сошьём тебе зимнее пальто и закажем новые ботинки. Да и ремонт в кухне не мешало бы сделать — уже год живём с этими ужасными пятнами на потолке.       — А как же море? На всё не хватит.       — Милая, без моря я как-нибудь проживу, а вот если ты опять простудишься, как прошлой зимой…       — Ты зануда, — лениво пробормотала разморённая горячей водой Сандра. — Хуже нашего блокварта. Он сегодня опять подкараулил меня на лестнице и слёзно просил экономить воду. Видимо, в книге фюрера написано, что неарийцы должны мыться раз в месяц и в тазике.       Эбби фыркнула, но тут же посерьёзнела и обеспокоенно спросила:       — Надеюсь, ты не говоришь такие вещи на людях?       — Нет, конечно.       — Слава Богу. — Эбби забрала у возлюбленной почти сотлевшую сигарету и, сбив столбик серого пепла в раковину, сделала глубокую затяжку.       — Мне не нравится, что ты начала курить, — насупившись, сказала Сандра. — Ты же знаешь, это вредно, а фюрер вон вообще не выносит табачного дыма.       — Так то фюрер, — пожала плечами Эбби. — Пожалуйста, дай мне спокойно покурить, — попросила она, когда подруга попыталась забрать у неё сигарету.       — Не дам.       — Боже мой, милая, какая же ты невыносимая брюзга, — пробормотала Эбби. Она сделала последнюю затяжку и затушила окурок.       — Брюзга? — удивилась Сандра.       — Да. Всё время ворчишь. Не знаю, почему я это терплю.       — Наверное, потому, что ты меня любишь?       — Люблю, — согласилась Эбби. — Но иногда ты бываешь совершенно невыносима, и в такие моменты мне хочется разбить горшок Карлоса о твою чугунную голову.       — Пожалей Карлоса, милая. — Сандра хмыкнула. — Представь, каково ему будет умереть здесь, на чужбине, вдали от пальм и попугаев. Что ты делаешь?..       — А что я делаю? — прошептала Эбби, прикусывая мочку уха возлюбленной и скользя руками по её животу. — У-м-м?       Сандра, чьё естество с готовностью откликнулось на ласку, ещё плотнее прижалась спиной к груди девочки и повернула голову, ища губами её губы. Долгий чувственный поцелуй — прелюдия к иному небесприятственному занятию — был грубо прерван громким и настойчивым звонком во входную дверь. В их дом так давно не приходили приятные и желанные гости, что они обе испуганно вздрогнули и на мгновение замерли, прижавшись друг к другу.       — Кто бы это? — удивлённо спросила Сандра и начала выбираться из ванны. — Неужели опять этот дурак блокварт?       — Нет! — испуганно воскликнула Эбби и схватила любовницу за руку. — Не ходи!       — Милая…       — Я сама. — Эбби поспешно вылезла из воды, наскоро обтёрлась полотенцем и, накинув халат, пошла открывать. Вернувшись через несколько минут, она недовольно сообщила: — Это Оскар, кто же ещё? Я пригласила его войти, и он ждёт в гостиной. Пожалуйста, не оставляй его на ужин, очень тебя прошу. Ведь если он опять будет вещать про это ваше израильское государство, я не выдержу и начну визжать так, что соседи вызовут полицию. — Эбби застегнула последнюю пуговку на лифе своего домашнего платья, пригладила щёткой влажные волосы и, повернувшись к подруге, которая поспешно и неуклюже натягивала нижнее бельё, серьёзно сказала: — Запомни, Сандра, ни в какую Палестину я не поеду. Соединённые Штаты Америки — вот она, земля обетованная.

***

      Утром следующего дня Сандра, разоспавшись, пропустила завтрак. Спала бы и дальше, но в одно из пробуждений бросила сонный взгляд на часы и подскочила как ужаленная — стрелки показывали почти девять, а на урок девочка обычно приходила к половине десятого. Нужно было вставать, и немедленно.       Сандра сползла с постели, кое-как совершила утренний туалет и даже нашла в себе немного сил прибраться в гостиной, которая выглядела так, словно через неё прошли полчища варваров под предводительством пресловутого Херманна Херуска.       Закончив с делами, она присела на диван, закурила первую невкусную сигарету и какое-то время предавалась бесплодным раздумьям о том, что недурно бы было перед занятием выпить чашку кофе без сливок и съесть бутерброд. Однако времени на завтрак уже не оставалось, и потому она заменила полноценный приём пищи лакричным леденцом, что лежал в кармане брюк, верно, с библейских времён и с которого пришлось предварительно счищать нитки, тканные катышки и мелкие табачные крошки. Сандра засунула в рот многострадальную конфету и зажмурилась от неожиданно приятной смеси вкусов дешёвого табака, лакрицы и зубного порошка, которым недавно почистила зубы — любое новое ощущение, независимо от степени его приятности, всегда переживалось ею с непередаваемой остротой. Подумав о новизне, Сандра вспомнила вчерашний день, богатый на события и впечатления, а также головокружительное наслаждение, испытанное минувшей ночью, и невольно взволновалась при мысли, что через несколько минут ей предстоит встретиться лицом к лицу с женщиной, которую она представляла в своих объятиях.       Она чуть покраснела от стыдных воспоминаний и, взглянув на часы, недоумённо нахмурилась: ученица опаздывала на добрые пятнадцать минут, чего с ней раньше никогда не бывало. «Может, тоже проспала? — с сомнением подумала Сандра, у которой уже успело сложиться некоторое мнение о характере девочки. — Странное дело, мне казалось, Эбби даже с собственных похорон придёт вовремя — такая уж это натура. Но всё же мы вчера здорово устали, а она, к тому же, неважно себя чувствовала. Что если ей стало хуже? Сходить проведать? Или не стоит? Вдруг она только проснулась, и я своим появлением поставлю её в неловкое положение? — Сандра растерянно замерла и несколько минут мучительно размышляла, как нужно поступить, чтобы её не сочли бестактной. — Пожалуй, подожду до половины или даже до одиннадцати».       Она бесцельно побродила по апартаментам, застелила постель в спальне и даже впервые за долгое время разобрала письменный стол, на котором уже пустого места не было. Положенный на ожидание час всё никак не хотел истекать, и Сандра не выдержала — мысли о причинах отсутствия ученицы, одна другой дурнее, лезли ей в голову, не давая сосредоточиться даже на простейших делах. Нужно было прояснить ситуацию как можно скорее, и потому она, наплевав на заданный самой себе срок, решительно вышла из номера. Миновав несколько метров пустого коридора, она негромко постучала в соседние апартаменты, из которых, однако, в ответ не донеслось ни звука. Не на шутку встревожившись, Сандра постучала громче, а когда и на этот стук никто не отозвался, в растерянности замерла, не зная, что делать дальше: то ли стучаться в запертую дверь, уповая на то, что Эбби всего лишь спит крепким сном и не слышит, то ли позвать на помощь квартирную хозяйку, у которой, разумеется, имеются запасные ключи.       — Вы напрасно стучите, — услышала она чей-то голос из-за своей спины. — Эбби, наверное, нет дома.       Сандра резко обернулась и непонимающе уставилась на молодого фон Лютцева, который выглянул из своих апартаментов, что располагались напротив. Вид у юноши был заспанный и всклокоченный — видно, всю ночь играл в казино или развлекался в весёлом заведении, а домой вернулся уже под утро. Вот только откуда ему знать, что девочки нет в номере?       — Вы точно знаете, что Эбигейл не у себя? — недоверчиво спросила Сандра.       — Да, — кивнул фон Лютцев. — Я видел, как она садилась в свой кабриолет, времени было около четырёх утра.       — Так рано? — удивилась Сандра. — Вы ничего не путаете, юноша?       — Нет, — подавив судорожный зевок, ответил фон Лютцев. — Я как раз выходил из такси, и она, отъезжая, помахала мне рукой. — Он всё же неприлично клацнул зубами и, избыв зевок, спросил: — Вы будете ещё стучать, фройляйн, или я могу спокойно лечь спать?       — Прошу прощения, — пробормотала Сандра. — Я не хотела вас разбудить.       Юноша удалился к себе, а она, поразмыслив, отправилась на поиски владелицы пансиона, которую весьма быстро обнаружила на кухне.       Фрау Хольм стояла у кухонного стола и, умело орудуя ножом, снимала тонкую шкуру с трёх телячьих хвостов. На новёхонькой газовой плите в большой кастрюле закипала вода. В маленьком ковшике по соседству булькал какой-то густой жирный соус.       — Фрау Хольм, — с места в карьер, даже не поздоровавшись, начала Сандра, — фройляйн Мэйси не оставляла для меня записку?       — Нет, милочка, ничего она не оставляла, — рассеянно отозвалась хозяйка пансиона.       — Вы уверены? — уточнила обескураженная её ответом Сандра. — Быть может, она просила что-нибудь мне передать?       — О, разумеется, я уверена.       — Хозяйка пансиона закончила со шкурой и взяла с подставки острый топорик, которым принялась ожесточённо рубить освежёванные хвосты. — Фройляйн Мэйси ничего не оставляла и ничего не просила.       — Точно?       — Абсолютно, — не сумев скрыть раздражение, ответила фрау Хольм. — Или вы думаете, я уже совсем из ума выжила?       — Ничего такого я не думаю, — запротестовала Сандра.       — Вот и не придумывайте, фройляйн. — Фрау Хольм побросала в кастрюлю мелко порубленные овощи, а затем обернулась к собеседнице: — Скажите, милочка, вы будете на первое суп из бычьих хвостов? — спросила она.       — Простите? — не сразу не поняла суть вопроса Сандра.       — Суп из бычьих хвостов на первое, — повторила хозяйка пансиона. — Как вы на это смотрите?       — Фрау Хольм, вы действительно полагаете, что суп из бычьих хвостов — это вегетарианское блюдо? — язвительно спросила Сандра. Она не выносила мясной пищи и, снимая апартаменты, отдельно оплатила ежедневный постный стол, который до сей поры ей исправно предоставляли. И вдруг, нате вам — Ochsenschwanzsuppe! Хорошенькое дело!       — Боже мой! — воскликнула фрау Хольм, увидев, как перекосилось лицо её привередливой постоялицы. — Ведь можно же просто не класть мясное в тарелку.       — Господь милосердный, — простонала в ответ Сандра. — Видит Бог, фрау Хольм, я плачу за постой немалые деньги и всего лишь хочу получать на обед тарелку лукового супа с куском чёрного хлеба. Разве я многого прошу?       — Всё-всё, не переживайте так, милочка. — Фрау Хольм успокаивающе похлопала постоялицу по плечу своей сухой морщинистой лапкой. — Я всего лишь хотела немного разнообразить ваш рацион — нельзя же питаться одним кофе и бутербродами. На второе, кстати, будет картофель, тушёный с овощами, а на десерт — кофейный крем и малиновое желе. Правда, ума не приложу, кто будет всё это есть.       — Фройляйн Мэйси съест, — пожала плечами Сандра. — Она без ума от вашего желе. Мы с фон Лютцевым всегда отдаём ей свои порции.       — Фройляйн Мэйси уехала на несколько дней — так она сказала. — Владелица пансиона бросила в закипевшую воду мелко порубленные хвосты и возмущённо замахала руками на Сандру, когда той вздумалось достать из кармана портсигар: — Нет уж, милочка, идите курить в гостиную, здесь я табачного дыма не потерплю.       — Как это — на несколько дней? — недоумённо переспросила Сандра, послушно убирая сигареты обратно. — Это точно?       — Так она сказала, — повторила хозяйка. — Всё, фройляйн Хартманн, ступайте отсюда, ступайте. Дайте мне спокойно приготовить вашу каинову еду. — И фрау Хольм не слишком вежливо выпроводила постоялицу из кухни.       Сандра, обескураженная полученным известием и тем, что Эбби, уезжая на несколько дней, не оставила даже записки, в задумчивости вернулась к себе. Она села за расчищенный стол, взяла из стопки чистый лист бумаги и принялась расчерчивать его на ровные квадраты.       «Неужели это из-за вчерашнего? — думала она, механически исполняя привычный ритуал. — Из-за того, что я так интимно коснулась её? Не нужно было этого делать, — она тяжело вздохнула и, вспомнив подробности вчерашнего вечера, покачала головой. — Но всё же… Всё же, у неё такая красивая грудь, сама Афродита позавидовала бы. И кожа такая горячая, мягкая. Наверное, и там у неё всё устроено очень ладно, и всего этого ладного устройства никто никогда не касался. Кроме неё самой… Чёрт! — Сандра, взволновавшись от неуместной фантазии, вздрогнула и неверной рукой безнадёжно испортила едва начатый рисунок. Оставлять дело в таком виде было нельзя, и потому она скомкала лист с птицами и потянулась за чистой бумагой. — Так о чём это я? — нахмурившись, подумала она, когда птиц на листе стало много больше, чем на прежнем варианте. — Ах да, о девочке и её поспешном отъезде, который больше напоминает бегство. Очевидно, она испугалась моей вольности и решила уехать вот так — без прощаний и объяснений. Наверное, теперь ей неприятно моё общество… — Сандра нахмурилась и какое-то время рассматривала почти готовый рисунок, силясь понять, чего в нём не хватает. — Впрочем, я тоже хороша, — сердито подумала она. — Прождала всё утро как дура, волнуясь словно гимназистка перед экзаменом, а она даже не взяла на себя труд написать пару слов формальных извинений. Хорошо же вы воспитаны, фройляйн Мэйси, ничего не скажешь». — Она раздражённо смяла неполучающийся рисунок и, отбросив карандаш, закурила.       А ведь ей показалось… показалось, что Эбби флиртует с ней — и там, в «Холмах», и по дороге туда-обратно. И флиртует, и поддразнивает, и ведёт себя так, как обычно ведут себя молодые женщины в обществе мужчин, которые им нравятся и которым природой положено откликнуться на девичий призыв.       Наверное, это случилось из-за того, что девочка выпила лишнего и немного потерялась в действительности. А она, Сандра, как обычно, всё неправильно поняла, ибо совершенно не разбирается в людях: они зачем-то говорят вслух одно, а за душой держат совсем-совсем другое. Такова человеческая природа, и даже лучшие из двуногих не в силах противостоять этому. Николас всегда говорил, что сестрица у него совсем уж не от мира сего и что ей нужно научиться хоть немного лукавить — для её же блага. Однако она никак не могла освоить премудрую науку общественного лицемерия и каждый раз, столкнувшись с тем, что не умела понять, поступала не так, как того требовали правила, безмерно страдая потом от последствий.       «Ох, Ники, Ники, почему тебя нет рядом? — с привычной тоской подумала она. — Ведь я всегда смотрела на тебя, когда не знала, как поступить. Подсматривала твои жесты, улыбки, гримасы. Все думали, будто мы похожи как две капли воды, а я всего лишь не умела ни распознавать чужие эмоции, ни проявлять свои собственные, и потому рисовала себе твоё лицо. Со временем я, конечно, кое-чему научилась, но иногда всё равно попадаю в подобные ситуации, как давеча с Эбби. Меня ввело в заблуждение её желание проводить со мной своё свободное время, тогда как объяснение этому загадочному феномену вполне прозаическое: у неё просто нет задушевной подруги, — а это довольно необходимая вещь в столь нежном возрасте. Даже у меня была Рада, хоть я и с большим приветом, как говорит мой папаша. А у неё подобной дружбы, наверное, и не было никогда (ещё бы, с этими постоянными переездами!), вот она и выбрала в конфидентки меня, совершенно не заботясь о том, сколь мало я годна на такую ответственную роль. А может, дело и вовсе в её раннем сиротстве? Наверное, меня бы тоже влекло к женщинам постарше, если бы отец не женился на маме Луизе почти сразу после смерти нашей с Ники матери. — Сандра хмыкнула и покачала головой. — Ох, нет, это что-то из той книжонки, которой в отпуске зачитывалась Рада. Очерки какого-то еврейского психиатра по теории сексуальности или что-то вроде того. Да, определённо я вычитала это бредовое утверждение там… — Сандра задумчиво почесала переносицу и вернулась мыслью к девочке: — В любом случае, даже если этот врач прав, и у Эбби из-за сиротства не всё в порядке с сексуальностью, ко мне это вряд ли имеет отношение. Я придумала себе невесть что, а теперь барахтаюсь в собственных иллюзиях как муха в паутине. Разве можно?» — Сандра тяжело вздохнула и, отбросив лишние переживания, вновь принялась за рисунок, который на этот раз получился идеальным.       Закончив, она отложила в сторону плоды своего успокоительного ритуала и достала из планшетки листок со списком фамилий на букву «К»: следовало выкинуть из головы странное поведение фройляйн Мэйси и заняться более важными делами. Например, обойти оставшиеся адреса, убедиться, что пробитый пулей знак не принадлежит ни одному из найденных Паулей, а потом с чистой совестью ехать в Саксонию и Силезию разыскивать родственников Адама-Хорста.       Непосещённых адресов осталось немного — около десяти, — и почти все они располагались в близких респектабельных районах Тиргартен и Шёнеберг. Если взять себя в руки и не отвлекаться ни на что иное, на поиски уйдёт ещё два-три дня — не более. И это при условии, что она будет добираться до цели пешком, экономя тем самым на оплате трамвая.       О, разумеется, можно попытаться вновь одолжить у фрау Хольм велосипед её погибшего сына, но в этот раз та, скорее всего, откажет: где это видано, чтобы на седло, помнящее седалище истинного немца, усаживалась чья-то сомнительная неарийская задница?       Хмыкнув, Сандра с грустью вспомнила просторный кабриолет девочки, на котором так приятно было разъезжать по городу в поисках Пауля и разочарованно вздохнула: всё хорошее отчего-то имеет свойство рано или поздно заканчиваться. C’est la vie.       Утешив себя философской сентенцией, она пересчитала наличные деньги в кошельке и решила всё же не экономить: в конце-то концов, жить приходится один раз, и куда приятнее проехаться до Баварского квартала Шёнеберга на трамвае, а не стаптывать ноги по такой немилосердной жаре. Если бы у неё был выбор, то она бы вообще осталась дома за закрытыми ставнями и носа бы не высунула в это адское пекло. Однако выбора не было, и потому, одевшись настолько легко, насколько позволяли приличия, она вышла на улицу.       И там, стоя на остановке в ожидании нужного номера, ощущая, как под подошвами туфель плавится асфальтовое покрытие тротуара, она опять увидела то, чего не может быть: из-за поворота незнакомой улицы, тесно уставленной красивыми, но донельзя обшарпанными домами, с громким перезвоном выехал странный трамвай — невиданной конструкции и расцветки, со светящейся цифрой «11» в специальном стеклянном окошечке.       Сандра, распознав галлюцинацию, закрутила головой, ища, за что бы зацепиться взглядом. Она по опыту знала: если не поддаваться панике и заострить внимание на чём-то привычном и знакомом, то наваждение исчезнет без следа. Увидев на одном из домов адресную табличку, она сосредоточилась и без труда прочла набранное странно-чужеродным шрифтом название улицы. «9-я линия», — прошептала она и в тот же момент, почувствовав неправильность происходящего не на шутку перепугалась: чуяла всем своим похолодевшим нутром, что садиться в этот трамвай нельзя, однако тот остановился и со странным шипением распахнул двери, приглашая войти.       Сандра уже занесла ногу на подножку, как вдруг сильный тычок в бок выдернул её из сновидения наяву, и она растерянно уставилась на незнакомого господина, который, сняв шляпу, держал её под руку и рассыпался в извинениях за невольный толчок.       — Ничего, всё в порядке, — пробормотала Сандра. Она выдернула руку, отошла от путей к остановке и в изнеможении опустилась на скамью. — Эти приступы меня доконают, — пробормотала она себе под нос.       — Вам нехорошо? — встревожился последовавший за ней незнакомец.       — Нет, со мной всё в порядке, — повторила Сандра. Она вымученно улыбнулась и указала дрожащей рукой на подъезжающий трамвай вполне привычного вида. — Вот и мой номер, благодарю вас.       — Позвольте, я провожу, — не отставал мужчина, и Сандра, почувствовав его интерес, недоумённо нахмурилась. Мужчины редко обращали на неё внимание, и это было понятно: кому придёт в голову ухаживать за пугалом в неженской одежде, которое к тому же отнюдь не молодо и столь небрежно в туалете, что это наводит на мысли о психическом нездоровье?       — Так я провожу? — неуверенно спросил незнакомец, которого, наверное, никогда в жизни не рассматривали со столь явным недоверием. Лицо у него было круглое и обветренное, маленький нос казался несоразмерным, а голубые глаза сияли на красном лице так ярко, что от контраста красок, которые обычно не присущи человеческим физиономиям, становилось сильно не по себе.       «Что вам от меня нужно?» — хотела было спросить Сандра, но вместо этого, следуя вколоченной с детства науке, лишь покачала головой и вежливо улыбнулась неживой улыбкой. — Не нужно, — сказала она и, вскочив на ноги, резво подскочила к подошедшему трамваю. С трудом вскарабкавшись на переднюю площадку и оплатив проезд, она уселась на свободное место у окна и раздражённо пробурчала: — Они, верно, издеваются надо мной.       Кто такие «они» и как именно «они» над ней «издеваются», Сандра и сама не совсем понимала, но некрасивый поступок Эбби, которая не посчитала нужным даже попрощаться, и болезненный тычок случайного прохожего внезапно слились в её восприятии воедино, и вдруг показались ей до того обидными, что она едва сдержала слёзы.       Впрочем, дело понятное: Сандра вспомнила о приближающихся регулярных днях и немного успокоилась — плохое настроение и беспричинные обиды на весь белый свет всегда предвещали их наступление, а пить травяные настойки, которые ей однажды прописал женский доктор, она забывала.       «У меня, должно быть, тоже что-то не так с сексуальностью, — с грустью и долей самоиронии думала она, пока трамвай с лязгом и скрежетом преодолевал расстояние. — Раньше мне не хотелось близости так часто, и я вполне могла довольствоваться редкими визитами к мадам Жозе. Сейчас же мне нужно это почти каждый день, и даже если бы я была в Париже, то разорилась бы на шлюхах. Быть может, мне всё-таки стоит с кем-то познакомиться? — с сомнением спросила она саму себя. — С какой-нибудь приличной особой, которая принимает это в себе? Ведь не одна же я такая на всём белом свете. Ники рассказывал, что среди его знакомых были женщины, которые жили вместе под одной крышей — как супруги. Правда, недолго. Подобные… хм… "браки" распадаются так же быстро, как и создаются — стоит пройти лихорадке крови… Интересно, где они знакомятся? В клубах и салонах? Уж явно не по объявлению в газете. — Сандра хмыкнула. — В любом случае, это не для меня. В клубах слишком громко играют музыканты, а в богемном обществе (как, впрочем, и в любом другом) я чувствую себя паршивой собакой, у которой к тому же отросла пятая нога. Так и помру в постели очередной шлюхи. — Она грустно вздохнула и вдруг вспомнила о женщине, которую ночью представляла в своих объятьях. — А ведь я, наверное, могла бы… могла бы попробовать с этой девочкой, — с сомнением подумала она. — То есть, она, конечно, ни о чём таком не знает, но соблазнить её… Это… это было бы совсем нетрудно». — Сандра, осознав свои крамольные мысли, вздрогнула и испуганно, словно боясь, что кто-то может подслушать происходящее в её бедовой голове, огляделась вокруг. Разумеется, никому и дела не было до малахольной дамочки, которая всю дорогу пялилась в одну точку, и в итоге, похоже, пропустила свою остановку. Вон как взметнулась, вскочила с места и, открыв дверь, выпрыгнула из набирающего ход трамвая. Ну точно малахольная.       Сандра довольно жёстко приземлилась на асфальт, отбила себе левую ступню и на том окончательно уверилась, что день не задался с самого утра и лучше, увы, не станет. А если станет хуже, то она ни капли не удивится, ибо неприятностям стоит только найти Александрину Хартманн, а уж после они притягивают к себе все напасти этого дурацкого мира.       Она подождала, пока утихнет боль в ноге, а потом, чертыхаясь и прихрамывая, зашагала в сторону Гольцштрассе — там, в одном из красивых добротных зданий постройки прошлого века, в далёком 1914 году жил человек по имени Пауль Кауфберг. Отсюда его призвали на фронт почти сразу после начала мобилизации. Сюда он не вернулся, сгинув безвестной тенью, поглощённый беспощадным молохом войны.       У парадного входа искомого дома стоял грузовой автомобиль, в который несколько крепких парней грузили разнообразный скарб: дорогую, украшенную инкрустацией мебель, свёрнутые ковры, многочисленные, перетянутые для верности верёвкой, чемоданы, огромные тюки с одеждой. Сандра пропустила очередного грузчика с его ношей, зашла в подъезд и, поднявшись на третий этаж, увидела распахнутую настежь дверь нужной квартиры — переезжали, похоже, из неё. Она осторожно обошла сваленные на лестничной площадке вещи, заглянула в разорённую переездом прихожую и, увидев хорошо одетую женщину, что потерянно стояла посреди хаоса, поздоровалась.       — Вам кого? — напряжённо спросила женщина, даже не ответив на приветствие.       — Я ищу родственников человека по имени Пауль Кауфберг, — сказала Сандра. Она посмотрела в глаза собеседницы, наткнулась на её холодный настороженный взгляд и поспешно потупила взор: на лице немолодой, но всё ещё красивой женщины, явственно проступали следы побоев. Рассматривать такое было неприлично, хоть и очень хотелось.       — Зачем вы их ищете? — недружелюбно поинтересовалась хозяйка квартиры. — Кто вы такая?       — Меня зовут Александрина Хартманн. — Сандра немного смутилась от столь неласкового приёма, но всё же нашла в себе силы продолжить: — Я… Ко мне случайно попали вещи, которые, возможно, принадлежат господину Кауфбергу. Знаю, он пропал без вести на фронте.       — Что за вещи? — Женщина ощутимо расслабилась и перестала сверлить гостью тяжёлым взглядом. — Я вдова Пауля, вот уже пятнадцать лет.       — Кажется, мне очень повезло застать вас, — неуверенно улыбнулась Сандра. — Вижу, вы переезжаете.       — Уезжаю из страны, — сухо сообщила фрау Кауфберг.       — О, — не нашлась с ответом Сандра. Она достала из планшетки кошелёк, в котором лежали драгоценные безделушки, и протянула его вдове очередного Пауля. — Вот эти вещи — прошу вас, взгляните.       Фрау Кауфберг без интереса открыла бумажник и начала по очереди перебирать драгоценные вещицы.       — Это крест Пауля, — вдруг взволнованно сказала она. Она извлекла из кошелька золотой нательный крестик на грубой нитке и сжала его своими сухими пальцами. — А это его обручальное кольцо, — продолжила она. — Видите, у меня такое же. Откуда? Откуда оно у вас? Вы знали Пауля? Он жив?       — Нет. — Сандра отрицательно покачала головой. — Я не знала вашего мужа, и его судьба мне неизвестна. Эти вещи попали ко мне… случайно. Я была медицинской сестрой на фронте и нашла их в сумке у одного человека… у мёртвого человека. Возможно, это был ваш муж.       — Нет, он никогда не снимал кольца, — задумчиво ответила фрау Кауфберг. — Значит, погиб… — тихо продолжила она. — Знаете, все эти годы я надеялась, что он жив, что однажды он вернётся домой. Вопреки всему.       — Простите, — неловко пробормотала Сандра. — В конце войны царила такая неразбериха, многих хоронили без имён, в общих могилах. А уж если не было опознавательного знака…       — Да, я понимаю. — Фрау Кауфберг, оставив себе кольцо и крест покойного мужа, возвратила гостье бумажник. — Я благодарна вам за то, что вы взяли на себя труд вернуть мне эти вещи. И так странно, что это случилось именно сегодня. Воистину, это знак свыше — Пауль одобряет моё решение уехать.       — Куда вы едете? — вежливо поинтересовалась Сандра, не зная, как спросить о фотографиях.       — В Палестину. — Вдова Пауля горько усмехнулась. — Вот уж не думала, что придётся на старости лет покидать свою родину и плыть в какую-то пустынную, но обетованную землю.       — О, — опять не сразу нашлась Сандра. — Вы еврейка?       — Да. До двенадцатого колена. — Фрау Кауфберг вновь нехорошо усмехнулась. — Но дело не в этом или не совсем в этом.       — А в чём?       — В том, что я журналистка. То есть, я была журналисткой… — Фрау Кауфберг внезапно замолчала, словно не зная, стоит ли делиться чем-то важным с незнакомым человеком, но потом всё же продолжила: — И вот однажды, много лет назад, я написала фельетон, в котором очень зло высмеяла нашего нынешнего канцлера и его книгу, которая у наци вместо Библии. Я была ещё довольно молода и хотела славы, признания, денег. А они… они не забыли. Недавно меня избили прямо на улице. — Вдова Пауля тяжело вздохнула и неопределённым жестом указала на своё лицо. — Сказали, что забьют насмерть, если не уеду.       — Это ужасно, — потрясённо пробормотала Сандра, которой и в голову не могло прийти, что ни в чём неповинного человека можно избить среди бела дня прямо на улице. Раньше в Германии подобного не случалось. Она немного помолчала и зачем-то неловко призналась: — Моя мать тоже была еврейкой.       — Что же, значит, и вас они не оставят в покое. — Фрау Кауфберг устало покачала головой и, расслабившись, прислонилась плечом к стене. — Извините, я не могу принять вас, как подобает — всю мебель уже погрузили.       — О, ничего страшного, не берите в голову, — воскликнула Сандра и следом неловко замолчала, не зная, как вернуть разговор к гибели Пауля Кауфберга, к которой она, возможно, приложила руку и парабеллум. Ей нужно было увидеть фотографию (желательно, портретную), но прилично ли попросить карточку у вдовы? И чем объяснить свой интерес? Обычно таких ситуаций не возникало: люди, к которым она обращалась в процессе поиска «Паулей», сами предлагали посмотреть семейный архив, если таковой имелся. Они любили своих близких и хотели лишний раз вспомнить их лица и их имена в компании человека, который невольно понесёт эту память за пределы фамильного круга.       Фрау Кауфберг не могла предложить подобного даже физически: вся мебель вынесена, вещи упакованы, а сама она стоит в пустом коридоре, прощаясь с родными стенами. Просить показать фотографии, которые, возможно, лежат на дне чемодана, представилось Сандре верхом невоспитанности, однако уйти ни с чем она не могла. В конце концов, эта женщина скоро сгинет за семью морями в пустынной обетованной земле и вместе с ней сгинет допущенная бестактность.       — Фрау Кауфберг, — сказала Сандра, — не сочтите за пустое любопытство, но не могли бы вы показать мне фотокарточку вашего мужа? Меня всё же не покидает мысль, что тем человеком, у которого я нашла все эти вещи, мог быть он.       — Да даже если и так, — пожала плечами фрау Кауфберг. — Какое это сейчас имеет значение? Впрочем, — она подошла к груде вещей и, открыв кожаный саквояж, извлекла из его недр большую фотографию. — Вот портрет Пауля, сделан незадолго до отправки на фронт.       Сандра аккуратно приняла из рук вдовы фотокарточку и, волнуясь, забегала глазами по чёрно-белому портрету. Она плохо различала и запоминала лица, и потому не вспоминала целиком, а словно бы сверяла приметы с внутренней картотекой. Это было трудно и занимало много времени, однако всегда приносило результат, и теперь она твёрдо знала: этот человек — средних лет, с большим мясистым носом и высоким лбом, с густыми волосами и тёмными как спелая вишня глазами — ей совершенно незнаком. Совершенно.