Смерти нет

      Полураздетая Эбби сидела на коленях Сандры и плавно двигала бёдрами, задавая ритм любовному танцу. Голова её была запрокинута назад, а руки медленно перебирали пряди волос возлюбленной, которая была занята делом не менее важным: она покрывала долгими влажными поцелуями шею своей девочки, её ключицы и плечи, оставляя на нежной коже красные отметины. Назавтра эти следы утолённой страсти превратятся в маленькие багровые кровоподтёки, и Эбби, собираясь выйти из дома, будет ворчать и злиться, сетуя, что подобное непотребство не замаскировать ни пудрой, ни одеждой. Но это будет потом, не сейчас. Сейчас она думает лишь о сладости, которой наливается тело в ответ на умелые ласки, и мир для неё не существует — он сузился до крохотных размеров бренной оболочки, а из внешнего в нём остались лишь горячие губы любовницы да её настойчивые руки, которые делают всё совершенно правильно. Совершенно.       Они и сами не знали, как невинное совместное чтение переросло в занятие любовью, однако прерывать столь приятное времяпрепровождение в пользу литературных изысканий отнюдь не спешили. Напротив, вскоре движения Эбби стали быстрее и требовательнее, а Сандра, поддразнивая, наоборот, замедлилась.       — Быстрее, — умоляюще прошептала Эбби, и Сандра, не став её испытывать, вновь приноровилась к заданному ритму, который всё ускорялся.       — My darling… It's so sweet… I love you… Oh God!.. — забывшись, бормотала девочка на родном языке, и по этому беспорядочному бормотанию Сандра поняла, что та близка к развязке. И действительно: спустя несколько мгновений Эбби напряглась в последнем усилии и, поймав горячую волну наслаждения, обессиленно упала в объятия любовницы, где замерла, переживая сладкие содрогания.       — Мы, кажется, читали господина Золя, — спустя какое-то время дрожащим голосом сказала она и благодарно потёрлась щекой о щёку возлюбленной.       — О да, — улыбаясь, ответила та. — Тебе понравился его стиль?       — Он гениален. — Эбби слабо рассмеялась. — У меня даже коленки трясутся от его слога.       — В следующий раз попробуем почитать господина Достоевского? — предложила Сандра, с трудом произнеся русскую фамилию.       — Даже боюсь представить, что ты под этим подразумеваешь, — сонно пробормотала Эбби, ёрзая в попытках устроиться поудобнее. — Тебе не тяжело, милая?       — Нет, моя хорошая, поспи. — Сандра погладила девочку по голове, по опыту зная, что той после любовных утех необходимо подремать хотя бы десять-пятнадцать минут.       — Я чуть-чуть. Потом сварю тебе кофе, а себе — какао. И там ещё оставалось имбирное печенье… — Эбби умолкла на полуслове и сладко засопела.       Сандра тихо сидела, время от времени чуть отталкиваясь носком правой ноги от пола, чтобы придать момент движения креслу-качалке. Качаться было приятно, хоть и не слишком удобно, но она терпела, чтобы не тревожить девочку. Пусть поспит.       Она погладила возлюбленную по мягким белокурым волосам, с наслаждением пропустила между пальцев длинную пушистую прядь, которая к вечеру всегда выбивалась из ненадёжной домашней причёски, и вернулась мыслью к тому, что происходило между ними несколько минут назад. Слава богу, Эбби наконец перестала зажмуриваться от неприятных ощущений и, кажется, впредь будет совсем не против разнообразить интимный досуг подобным образом. Сандра боялась, что тогда, в первый раз, сделала что-то неправильно, и из-за этого её девочка теперь не может получить удовольствия от проникающих ласк, но, кажется, опасения напрасны, и можно перестать терзать себя мыслями об осквернении невинных дев, которые, впрочем, сами того хотели.       Она вспомнила, как неловко и неумело девочка добивалась её расположения, как настойчиво искала даже мимолётной близости и как наконец без лишних затей соблазнила в этом чёртовом Вогсдорфе, что на краю земли. Вспомнив, самодовольно хмыкнула: воспоминания были не лишены приятности, — однако предаваться им следовало в более комфортной обстановке. Например, в постели, а не в кресле, в котором так удобно отдыхать после работы в блаженном одиночестве и совсем неудобно заниматься иными делами. Нет, определённо, читать господина Достоевского они будут в спальне и только в спальне.       Она изогнулась в пояснице и, почувствовав, как затекло тело, решила, что пора бы и честь знать. А то ведь потом скрутит радикулитом спину так, что станет не до чтения. Да и по нужде хочется — сил нет.       — Эй, — негромко сказала Сандра и пощекотала конопатый нос девочки кончиками её собственных волос. — Эй, соня, просыпайся.       — Ещё минуточку, — пробормотала Эбби. — Так сладко…       — Просыпайся, — настаивала Сандра, чувствуя, как чаяние посетить уборную постепенно заслоняет собой все остальные желания.       — Зачем?       — Я курить хочу. И руки помыть. И в уборную, чёрт её подери.       — Очень? — поинтересовалась Эбби.       — Очень, — твёрдо ответила Сандра, надеясь, что девочка поймёт всю серьёзность положения и всё же слезет с её колен.       — Poor thing, — пожалела её Эбби и, зевнув, устроилась поудобнее.       — Эбби! — взвыла Сандра. Она несильно ущипнула девочку за бедро и взмолилась: — Мне надо, слышишь?       — Ладно, — проворчала та, поднимаясь. — Но ты же была там час назад, разве нет? — спросила она, подойдя к зеркалу.       — Была. И что с того?       — Разумеется, ничего страшного, — фыркнула Эбби. — Но это уже очень похоже на старость. Как мы будем жить дальше? Придётся подарить тебе на именины клюку?       — Ну знаешь ли… — начала было Сандра, которой совершенно не понравились сомнительные шуточки по поводу её отнюдь не юного возраста.       — Я всё равно буду любить тебя, — перебила её Эбби, не отрывая сосредоточенного взгляда от зеркала. — Даже в немощи и болезни. Но сейчас лучше иди, а то не ровён час оконфузишься прямо здесь.       — Эбби!.. — возмущённо воскликнула Сандра.       — Иди, — отмахнулась девочка.       Сандра бросила на возлюбленную свирепый взгляд, который та, занятая приведением себя в божеский вид, даже не заметила, — и поспешила в уборную. Эбби же, закончив с туалетом, пошла на кухню, откуда вскоре стали доноситься аппетитные запахи.       — Будешь гренки с сыром? — как ни в чём не бывало спросила она возлюбленную, когда та появилась на пороге. — Я как раз подогреваю те, что остались с обеда.       — Буду, — ответила Сандра, окидывая девочку подозрительным взглядом. — У тебя что, скоро эти дни начнутся?       — С чего ты взяла? — Эбби поставила на стол тарелку с гренками, блюдо с имбирным печеньем, горячий кофейник и свою чашку, в которой уже дымился свежезаваренный чай. — Молоко, кстати, скисло, — сообщила она. — Поэтому завтра утром испеку блинчики. Надеюсь, ты будешь их есть?       — Буду, — покладисто пообещала Сандра, которой не терпелось вернуться к волновавшему её вопросу. — У тебя точно скоро эти дни, — продолжила она, — ты перед ними всегда капризничаешь.       — Господь милосердный, Сандра, эти дни у меня закончились неделю назад. Как, впрочем, и у тебя.       — Неделю назад? — удивилась Сандра, для которой время текло по каким-то иным законам. — А что… что если они сейчас опять начнутся? — испуганно спросила она. — И до этого у тебя ничего не было почти три месяца. Милая, может быть, это из-за того, что мы… — Сандра запнулась, подбирая, нужное слово, — что мы живём вместе и… О Господи, что если я там тебе что-то нарушила? Может, тебе стоит показаться доктору, как ты считаешь? — Сандра в отчаянии замолчала и воззрилась на улыбающуюся Эбби. — Чему ты улыбаешься, позволь узнать? — насупившись, спросила она.       — Ты очень забавная, — смешливо фыркнула Эбби и неаккуратно запихнула в рот целое печенье. Едва прожевав, она добавила: — Между прочим, в той брошюре написано, что такое может случиться, когда девушка становится женщиной. И твои пальцы здесь совершенно не при чём. То есть при чём, конечно, очень даже при чём, но не в том смысле.       — Перестань, — покраснев, попросила Сандра. — Ваше поколение совсем не ведает стыда.       — Как скажешь, — легко согласилась Эбби. — Но, видишь ли, я хоть и не ведаю стыда, а всё ж никогда не бывала в весёлом заведении и не проводила там время со шлюхами.       — До конца дней будешь мне это вспоминать? — мрачно спросила Сандра.       — Да, — с удовольствием подтвердила Эбби и опять поступила с едой так, как не следовало — засунула половинку печенья в чашку и оставила размокать.       — Как ты можешь потом пить эту жижу? — Сандра брезгливо поморщилась. — Это же противно. И вообще, девочка, обращаться так с едой — неприлично. Как и говорить с набитым ртом.       — Господи, — кротко сказала Эбби, закатывая глаза и обращаясь к небесам. — Дай мне сил не пристукнуть эту женщину сковородкой.       — Прости, — смутилась Сандра, осознав, что опять придирается к девочке по мелочам. — Я сама не понимаю, отчего это так меня раздражает.       — В Раде не раздражало? — невинным голосом поинтересовалась Эбби.       — В Раде? — удивилась не почуявшая подвоха Сандра. — Нет. Кажется, нет. Но она очень щепетильна в вопросах приличий. Очень.       — Извини, мне негде было набраться хороших манер, — сухо сообщила Эбби. Она отставила свою чашку и, взглянув на подругу, холодно спросила: — Может, ты просто устала жить со мной, вот и ищешь к чему придраться?       — Нет! — испуганно воскликнула Сандра. — Я не устала, — поспешно добавила она. — Напротив, боюсь, что однажды тебе всё это надоест, и ты уйдёшь. Каждый день боюсь. Со мной нелегко, я знаю. — Сандра глубоко вздохнула и вдруг решила рассказать о тех свойствах своей натуры, которые в семье деликатно называли «особенностями»: — Понимаешь, — неуверенно начала она, — в детстве я вела себя очень странно, в том числе, за столом. Ты, наверное, замечала… порой… очень редко мне нужно расположить еду и приборы в определённом порядке, иначе я не смогу есть. Замечала? — Сандра дождалась утвердительного кивка возлюбленной и продолжила: — Так вот — раньше было намного хуже. Меня мучили… как бы это сказать… повторения? ритуалы? Я не могла приступить к еде, не сделав какие-то определённые вещи. Я рисовала соусом на скатерти, переливала жидкости из одной ёмкости в другую, дробила сахар до состояния мельчайшей пыли… Ники и Клара дразнили меня, говорили, что я сильно «ку-ку», и с ними все соглашались. — Сандра криво улыбнулась единодушию своих домашних и неловко замолчала.       — «Ку-ку»? Из-за такой малости? — удивилась Эбби. Она собрала посуду со стола, повязала фартук и отвернулась к мойке. — Знаешь, мои дети тоже отвратительно вели себя за столом. Господи, да все дети балуются и делают странные вещи, если их не лупить. Подумаешь.       — Все, — вымученно улыбнулась Сандра. — Но я могла делать эти странные вещи часами. Могла часами дробить чёртов сахар в чёртовой ступке. Особенно, когда была расстроена или обижена. У меня даже была своя фарфоровая ступка для этого дела, и я очень горевала, когда отец её разбил. Он специально это сделал, хотел, чтобы я перестала толочь чёртов сахар в чёртовой ступке в его присутствии. А я не могла перестать! — Сандра взволнованно сжала руки и отшатнулась от девочки, которая, заметив неладное, хотела её обнять и утешить.       — Почему не могла? — спросила Эбби, нахмурившись.       — Не знаю. — Сандра пожала плечами. — Я не понимала, что делаю что-то не так. Господь милосердный, да я всё время что-то делала не так! И единственное, что меня успокаивало — это такие вот монотонные действия. Мама пыталась отвлечь меня на кукол или на рисование, или ещё на какое-то интересное занятие, но не всегда преуспевала в этом. Да что там — чаще не преуспевала. Она даже от отца меня прятала, пока тот не спросил, почему мы с Ники обедаем отдельно — ведь по возрасту нам уже следует выходить к общему столу и гостям. — Сандра устало и как-то обречённо покачала головой. — Воскресный обед со взрослыми, с их гостями — для нас, детей, это стало целым событием, ты даже представить не можешь, как это было важно. Мама готовила меня неделю, а я… я так сильно волновалась, что все её наставления напрочь вылетели у меня из головы. В тот вечер отец впервые увидел, как я сортирую фасоль на тарелке — от меньшей к большей, и там ещё были такие неправильные крапинки, я никак не могла сообразить, как сделать, чтобы было правильно… Впрочем, речь не о том. Отец велел мне прекратить — громко, прилюдно, — но я опять не поняла, что делаю не так, и от его сердитого голоса разволновалась ещё сильнее, начала перекладывать приборы, раскачиваться. Он прикрикнул, дал подзатыльник… В общем, после того обеда я несколько месяцев заикалась, а отец нанял нам с Ники гувернантку.       — Мисс Дейкин? — спросила Эбби и, подойдя ближе, осторожно взяла возлюбленную за руку.       — Да… — Сандра некоторое время стояла, опустив голову, словно решая, нужно ли рассказывать дальше. Наконец, решившись, продолжила: — Она была добрейшей души человеком, но полагала, что детей нужно воспитывать в строгости и при необходимости наказывать телесно. Отец всецело разделял её убеждения, и за малейшую провинность нас с Ники укладывали поперёк колен. Впрочем, брат быстро научился избегать наказаний, а меня лупили долго — лет до четырнадцати. — Сандра горько усмехнулась. — Нет, ты не подумай, сначала она пыталась по-хорошему: учила, объясняла, наставляла — но вся эта наука никак не хотела укладываться в моей дурацкой голове. И тогда… тогда они с мамой стали натаскивать меня… дрессировать… как зверька. Умойся, почисти зубы, оденься, причешись. Господь милосердный, я до сих пор очень устаю от этих простых действий и по возможности растягиваю их во времени — ты знаешь, — но они требовали делать всё быстро и чётко, как в казарме. Доходило до того, что, одевшись, я садилась на пол в детской и начинала выть и раскачиваться из стороны в сторону, чтобы успокоиться. В конце концов, мисс Дейкин сдалась и перестала настаивать на быстром и безупречном совершении туалета, но в одном была непреклонна — за столом и на людях всё должно быть прилично. И вот… — Сандра достала из портсигара сигарету и, щёлкнув зажигалкой, закурила. Сделав несколько коротких нервных затяжек, она продолжила уже более спокойно: — И вот теперь я не могу смотреть, как ты макаешь еду в чай или облизываешь пальцы, или размазываешь кофе по столу, рисуя забавные рожицы. Всё это очень мило, но у меня… у меня внутри всё холодеет и сжимается от страха. Почему ты молчишь?       — Размышляю, — ответила Эбби. Она выпустила руку возлюбленной и отошла к буфету, чтобы, встав на цыпочки, достать с верхней полки большую банку патоки. — Думаю, тебе стоит попробовать, — сказала она, водрузив банку на кухонный стол.       — Что именно? — не поняла Сандра.       — Облизать пальцы, например. — Эбби сняла с банки бумажную крышку и предложила: — Давай вместе.       — Нет, — заартачилась Сандра и даже хотела убрать руки за спину, но девочка крепко схватила её за запястье и быстрым движением окунула кончики пальцев в густой сладкий сироп, который после сама и слизала.       — Я всё ещё тебя раздражаю? — тихо спросила она, разделавшись со «сладким».       — Нет, — ошеломлённо прошептала Сандра. — Пойдём в спальню.

***

      Ехать или не ехать в путешествие, которое, по уверениям девочки, может обернуться настоящим приключением — вот поистине гамлетовский вопрос, который не давал Сандре покоя почти целую неделю. Отправление поезда на Лейпциг она благополучно проспала, и теперь не знала, как поступить: то ли ехать на вокзал и брать новый билет, то ли действительно поддаться искушению и принять приглашение девочки. Ей очень хотелось прокатиться по стране на роскошном автомобиле в компании молодых весёлых людей, однако финансов на эти немыслимые расходы решительно не находилось. Разумеется, можно занять денег у Клары или у мамы — они не откажут, — но она так устала, так смертельно устала жить в долгах, круговорот которых со временем лишь расширялся, грозя однажды поглотить с концами одну неорганизованную особу, что не способна планировать траты да и вообще жить по средствам. Долги семье тоже придётся рано или поздно отдавать, а дальнейшие финансовые перспективы совершенно, совершенно неясны: как бы не пришлось по возвращении в Париж вновь работать на этого мерзкого русского, косвенно участвуя в его сомнительных делишках. Наверное, не зря по городу ходят неясные слухи, будто бы уродцы, которых он выставляет на потеху публике, мрут словно мухи на исходе лета — в таких нечеловеческих условиях их содержат, — и не зря приличные люди предпочитают держаться от месье Шарова подальше, и случайно встретив, не подают руки. Да и в целом противно брать в руки кисть ради гнусного обмана. А заработать деньги честным трудом у неё отчего-то не получается. Будто проклятие какое-то висит.       Эбби, видя её колебания, вновь и вновь предлагала взять все расходы на себя, но Сандра была непреклонна: путешествовать за чужой счёт — этого ещё не хватало!       — Но ведь вы проиграли мне пари! — как-то раз в отчаянии воскликнула Эбби, исчерпав все аргументы в пользу поездки и уже потеряв всякую надежду уговорить приятельницу на это маленькое приключение.       — Глупости, девочка, — вяло возразила Сандра. — Я ещё до пари говорила вам, что стеснена в средствах. Давайте закончим этот бессмысленный спор. — Она устало покачала головой и подавленно замолчала, раздумывая, прилично ли будет попросить ученицу расплатиться за уроки среди недели, а не в конце, как та делала обычно. Конечно, их отношения уже давно вышли за рамки «учитель-ученик» и довольно близки к тому, что принято называть приятельством, однако для её восприятия эта грань была слишком тонка, и она никак не могла определиться, будет ли её просьба порицаема обществом. Просить в долг вообще не слишком-то приятно, а уж если делаешь это у чужих людей, то становится совсем скверно.       «Нет, не буду просить», — наконец решила она для себя и, тяжело вздохнув, отошла к столу, где принялась бездумно перебирать рисунки и принадлежности для письма: вдруг среди этого бардака завалялась какая-нибудь бронзовая мелочь, и этой мелочи хватит на удовлетворение скромных потребностей до субботы? Нет, не завалялась. Сандра разочарованно поджала губы и, обернувшись к ученице, вновь замаялась: попросить или не попросить? В конце концов, деньги у Эбигейл Мэйси водятся, а речь идёт о такой малости…       Сандра, насупившись, взглянула на Эбби и несколько раз открыла и закрыла рот, будто вытащенная из воды рыбина. Слова просьбы никак не шли у неё из горла, и она даже немного разозлилась на девочку, которая могла бы и заметить, что её приятельница сильно не в духе и, заметив, спросить, в чём дело. Обычно Эбби так и поступает, но сейчас, видно, сильно страдает от жары и потому необыкновенно тихо сидит на диване, лениво обмахиваясь бумажным веером. Мир без её весёлой трескотни вдруг показался Сандре таким невыносимо пустым, таким неуютным, что на мгновение представилось, будто бы они обе провалились в чёртову дыру во времени и пространстве, где нет ничего — одна адская жара, от которой не спасали ни закрытые ставни, ни домашний лимонад с ледника.       — Пойду принесу ещё оранжада, — внезапно сказала Эбби и, поднявшись, направилась к двери. — Или вы хотите спуститься обедать?       — О нет, слишком жарко, — пробормотала Сандра, которой всё утро страстно хотелось только одного — курить, — но сигареты кончились ещё с вечера, и потому сейчас она скурила бы даже кукурузный початок. Вот если бы девочка расплатилась за уроки сегодня, а не в субботу… Быть может, всё же попросить?       — Вам телеграмма, — вернувшись, сообщила Эбби. Она поставила на кофейный столик холодный, запотевший на тёплом воздухе кувшин с апельсиновым лимонадом и протянула приятельнице телеграфное послание. — Фрау Хольм сказала: только что принесли.       Сандра приняла из рук девочки узкую сложенную вдвое бумажку и торопливо развернула её — вдруг это столь желанная весточка от Рады? Однако нет, телеграмма оказалась от Пабло, и Сандра, прочтя её, позабыла и о немыслимой для Берлина жаре, и о невыносимом желании курить, и о гостье, которая, налив себе лимонада, вновь расположилась на диване.       — Ах ты сукин сын! — в ярости вскричала она. — Чёртов сукин сын!       — Что случилось? — с тревогой в голосе спросила Эбби, глядя, как её приятельница комкает в руках полученное послание. — Плохие новости?       — Плохие? — с сарказмом откликнулась Сандра. Она вцепилась пальцами в свою небрежную причёску, отошла к окну и там замерла изломанным пугалом. — Да уж ничего приятного, фройляйн! Этот сукин кот продал «Преображение»! — простонала она с таким надрывом, что Эбби испуганно вскочила и бросилась к ней. — Моё «Преображение»! — продолжала стенать Сандра, заламывая руки и не замечая, как бестолково мечется вокруг девочка, пытаясь приобнять и утешить. — Моё бесценное «Преображение»! За три тысячи франков! Господь милосердный, клянусь, эта гениальная скотина проведёт остаток своих жалких дней в инвалидном кресле!       Выпалив последнюю фразу, Сандра отбросила клочки бумаги, в которые превратилось телеграфное послание, оттолкнула от себя девочку и резво бросилась к выходу из апартаментов. Однако на полпути остановилась и без сил упала на диван.       — Три тысячи франков — это ведь почти сто пятьдесят долларов, если не ошибаюсь, — осторожно заметила Эбби, присаживаясь рядом. — Приличные деньги.       — Приличные? — вновь вскинулась Сандра. — Приличные деньги, говорите вы? Эта картина — лучшее, что я написала за последние десять лет! Лучшее, понимаете? И уж конечно, она стоит больше ста пятидесяти долларов, если бы вообще продавалась! Как? Как это могло случиться? Быть может, я сплю и вижу дурной сон? Девочка, ущипните меня, сделайте одолжение.       — Хватит причитать, — решительно сказала Эбби и, придвинувшись к собеседнице почти вплотную, легко погладила её по плечу. — Сделанного не воротишь, не правда ли?       — Правда, — угрюмо пробормотала Сандра. — Но я всё равно надеру этой скотине его тощий португальский зад. Завтра же возьму билет в Париж и…       — Сандра, — перебила её Эбби, — а ведь теперь вы располагаете средствами, чтобы отправиться со мной в путешествие. Вам не кажется, что это судьба?       — О да, — с сарказмом ответила Сандра. — Судьба! Не удивлюсь, если это вы купили у Пабло моё «Преображение», чтобы в своих уговорах сослаться на провидение.       — Не говорите ерунды, — возмутилась Эбби. — Я в глаза не видела вашего Пабло и уж тем более не стала бы проворачивать подобные махинации за вашей спиной.       — Очень на это надеюсь, — сказала Сандра. Она расстроено вздохнула и попыталась найти хоть что-то хорошее в том ужасном, что уже случилось благодаря жадности Пабло. Да, картина, в которую она после смерти брата вложила частичку своей измученной души, продана и, скорее всего, осядет в чьей-то частной коллекции, но это и неплохо — в конце концов, такова судьба всех достойных полотен, c'est la vie. А рабочую руку она этому засранцу всё равно сломает, чтобы впредь не смел распоряжаться чужим имуществом словно своим собственным. Сандра представила, как Пабло нагло улыбается в ответ на её угрозы, и внезапно развеселилась. — Что же, Эбби, — хмыкнув, сказала она, — раз уж я вдруг так неприлично разбогатела, то позвольте занять у вас пятьсот марок на текущие расходы. Как только придёт перевод, я сразу отдам.       — Разумеется, Сандра, — кивнула Эбби. — У меня нет такой суммы наличными, но я могу выписать чек. Или, если хотите, мы можем прямо сейчас съездить в банк.       — Да, поедемте. — Сандра встала с дивана и, положив в карман пустой портсигар, схватила планшетку: — По дороге заедем в табачную лавку, а на обратном пути — в какой-нибудь магазин готового платья.       — В магазин готового платья? — переспросила Эбби. — Зачем?       — Мне нужно купить новые брюки и пару лёгких рубашек. — Сандра закрыла дверь в свои апартаменты и обернулась к ученице. — Знаю, пошив там ужасный, но шить на заказ нет времени. Если мы хотим прокатиться по Германии, то выезжать нужно в ближайшие дни — в сентябре могут пойти дожди, и дороги в Силезии развезёт так, что ваш кабриолет завязнет в грязи по самую крышу.       — Мне кажется, вы преувеличиваете, — с сомнением в голосе возразила Эбби. — В Германии очень хорошие дороги, и я смотрела по карте: от Лейпцига до Вогсдорфа около четырёхсот километров. Это немного. Даже если мы будем плестись со скоростью пятьдесят километров в час (что вряд ли), то покроем всё расстояние за восемь часов. Но, разумеется, мы не будем так торопиться. Зачем? У нас ведь каникулы. Будем заезжать в большие города и останавливаться на этюды в какой-нибудь глуши, можем даже пожить несколько дней в какой-нибудь живописной деревушке, верно?       — Господь милосердный, — вздохнула Сандра. — Эбби, милая, из этих четырёхсот километров, о которых вы говорите, добрая половина не асфальтирована, и, если дороги развезёт, то мы с вами будем жить в автомобиле, делая, в лучшем случае, десять километров в час. Кстати, скажите на милость, чего ради мы стоим посреди коридора?       — Ох. Мне нужно зайти к себе и взять ключи от авто, — спохватилась Эбби. — Я на минутку.       Сандра молча кивнула и, когда девочка скрылась за дверью своих апартаментов, опять замаялась: курить хотелось до сухости в горле, но портсигар был пуст, и, ожидая ученицу, Сандра напряжённо размышляла, удобно ли будет попросить у той десять марок на табак прямо сейчас, не откладывая дело до банка. Скорее всего, нарушить приличия и попросить денег она бы так и не смогла, но ситуация разрешилась сама собой: вернувшаяся Эбби держала в руках не только ключи от кабриолета, но и початую коробку дорогих сигарет.       — Вот, — сказала она, протягивая приятельнице столь бесценное сокровище. — Папа забыл в прошлый свой визит, а я вижу: вы с самого утра не курите. Правда, он предпочитает очень крепкий сорт.       — О, благодарю вас, Эбби. — Сандра быстрым движением извлекла из пачки длинную душистую сигарету и, прикурив, жадно вдохнула табачный дым. — Вы моя спасительница.       — Глупости, — смутилась Эбби. — Пойдёмте?       — Да. — Сандра на ходу переложила несколько сигарет в портсигар, а коробку засунула в планшетку. — Значит, в табачную лавку можем заглянуть после магазина, — приободрившись, сказала она.       — Как скажете, — согласилась Эбби. Она немного помолчала, а потом внезапно спросила: — Сандра, почему вы раньше не сказали, что хотите сшить брюки? Мы могли бы снять мерку и купить материал. Я очень быстро шью, поверьте. А в этих магазинах всё такое уродливое и такого низкого качества.       — Признаться, мне даже в голову не пришло обратиться к вам, — солгала Сандра, понимая, что заводить разговор о деньгах не стоит — Эбби давно живёт той беззаботной жизнью, в которой шкафы ломятся от хорошей одежды и дорогих аксессуаров к ней, и, вероятно, уже позабыла, как непросто бывает выкроить некоторую сумму на покупку ткани и работу портнихи. — И потом, на меня в магазине частенько можно найти что-нибудь дельное, — добавила она, немного покривив душой. Готовая одежда действительно сидела на ней не так плохо, как на фигуристых женщинах, однако всё же зачастую требовала подгонки или иных ухищрений, на которые у неё не хватало женской смекалки. Рада вот тоже такая, и потому они обе в период безденежья и послевоенного дефицита ходили как последние оборванки — Господь тому свидетель! Впрочем, как и многие другие. Девочка, наверное, упала бы в обморок, доведись ей увидеть парижских «модниц» тех времён.       — Сомневаюсь, — меж тем недовольно проворчала Эбби. Она устроилась за рулём своего авто и, поморщившись от яркого солнца, нацепила защитные очки с тёмными стеклами. — Надеюсь, вы позволите мне хотя бы подогнать по фигуре сие произведение портновского искусства, — спросила она, трогаясь с места.       — Буду весьма признательна, — чопорно ответила Сандра, хотя от одной мысли о столь интимном взаимодействии с привлекательной женщиной её бросило в жар: ведь придётся раздеваться до не совсем приличного предела и терпеть чужие прикосновения, которые могут оказаться как невыносимыми, так и приятными — тут не угадаешь. Господь милосердный!.. Она поспешно утишила своё разыгравшееся воображение, и чтобы скрыть замешательство, торопливо поинтересовалась: — В каком банке у вас счёт?       — В Национальном, — ответила Эбби. — Это недалеко, в паре кварталов отсюда.       До цели доехали быстро — так быстро, что почти не успели устать от невыносимой жары, которая этим летом будто бы испытывала Берлин на прочность. Город словно вымер, и Эбигейл без труда нашла место для остановки рядом со входом в банк. Заботясь о приятельнице, она поставила автомобиль в глубокой тени и, пообещав обернуться как можно скорее, ушла. Сандра же, зная нравы банковских служащих, устроилась на пассажирском сиденье поудобнее и приготовилась к долгому ожиданию — наёмные работники и так-то не отличаются расторопностью, а по такой жаре, должно, и вовсе никуда не спешат.       Подождём, решила Сандра. Она достала из планшетки каплю янтаря, которую при знакомстве подарила ей Рада, и привычно прикоснулась большим пальцем правой руки к тому месту, что было отполировано частыми прикосновениями. Она трогала эту вещицу всякий раз, когда хотела успокоиться или когда случалась нужда сосредоточиться, или когда приходилось ждать неопределённо долго — как сейчас. В общем, незаменимая безделушка, одно прикосновение к которой умиротворяет и настраивает на добродушный лад.       Сандра гладила кусочек янтаря и ни о чём не думала. Внутренне она настроилась на бесконечно долгое ожидание и потому очень удивилась, когда спустя четверть часа Эбби вернулась — да не одна, а в сопровождении весьма представительного господина, который услужливо открыл перед фройляйн Мэйси дверцу автомобиля и, прощаясь, склонился в низком подобострастном поклоне.       «Надо же, — озадаченно подумала Сандра, заметив, каким высокомерным кивком Эбби благодарит высокопоставленного банковского служащего — судя по дорогому костюму и манере держаться, проводить важную посетительницу вышел отнюдь не один из этих многочисленных клерков с протёртыми на заду штанами, что обычно обслуживают людей попроще. — Стало быть, отец девочки не только имеет влияние на сильных мира сего, но и сам довольно состоятельный человек. Никогда не видела, чтобы управляющий так лебезил перед особой, которая столь явно не входит в наш круг. Что же, большие деньги решают все вопросы и стирают все границы, а пропаганда, выходит, может быть прибыльным делом».       — Ненавижу приходить в банк за деньгами, — внезапно нарушила повисшее молчание Эбби. — Не-на-ви-жу, — повторила она и передёрнула плечами, будто сбрасывая чужую руку.       — Отчего же? — не без любопытства спросила Сандра.       — Так. — Эбби вновь дёрнула плечом. — Мне гадко. Несколько лет назад этот человек не ссудил бы мне ни одного пфеннига, а теперь вот кланяется и руки целует. — Она поспешно натянула свои шофёрские перчатки с раструбами и вдруг пожаловалась: — Папа постоянно твердит, что мы не рвань какая-нибудь, и что мы должны общаться с людьми определённого круга, и что богатство открывает все двери. Однако это не так! Деньги в нашей семье завелись совсем недавно, а раньше мы жили более, чем скромно, если не сказать — бедно. Так что в глазах общества, к которому мы теперь якобы принадлежим, наш отец — всего лишь наглый выскочка, наживший состояние на сомнительных политических спекуляциях, а мы, его дети — дурновоспитанные голодранцы, которых они вынуждены терпеть на своих чистеньких музыкальных вечерах.       — С чего вы это взяли, Эбби? — потрясённо спросила Сандра, когда её ученица замолчала и громко шмыгнула носом, очевидно, с трудом сдерживая злые слёзы.       — Сама слышала, — ответила Эбби. Она смахнула с ресниц слезинку и повернула ключ в замке зажигания. — На одном из тех вечеров, что устраивает ваша сестра для общества ветеранов. Папа настаивает, чтобы время от времени я «выходила в свет» — так он называет это бессмысленное времяпрепровождение.       — Уверена, вы что-то не так поняли, — промямлила Сандра, чувствуя неловкость: ведь она с рождения принадлежит к тому обществу, о котором идёт речь, и лучше других знает, с каким убийственным высокомерием аристократия относится к нуворишам.       — Неужели? — Эбби нервно дёрнула уголком рта и, резко тронувшись на разрешающий сигнал светофора, чуть не задела бампером замешкавшегося велосипедиста. — Вы можете мне не верить, но я своими ушами слышала, как одна фрау рассказывала своей подруге, что мой дед служит кондуктором на железной дороге. «Кондуктором, представляете, милая?» — писклявым голосом передразнила девочка великосветскую сплетницу, а после в праведном негодовании воззрилась на Сандру, которая не смогла сдержать довольного фырканья. — Вам смешно?       — О, нисколько, — заверила её Сандра и, подавив желание расхохотаться в голос, осведомилась: — Это правда?       — Разумеется, правда! — воскликнула Эбби. — И я, в отличие от отца, не стыжусь этой правды. Мой дед — честный человек. Он всю жизнь много и тяжело работал на железной дороге и во всём себе отказывал, чтобы выучить единственного сына, чтобы отправить его в университет и дать возможность выбиться в люди. Да, дед не умеет пользоваться столовыми приборами, а носовой платок заменяет пальцами, но он никогда никого не обманывал, не наживался на чужой беде, как… как папаша нашего Альберта и ему подобные.       — Все состояния наживаются нечестно, — пожав плечами и всё ещё улыбаясь юношеской горячности своей ученицы, сказала Сандра. — Разве ваш отец — исключение?       — Не исключение, — расстроенно вздохнула Эбби. Она вдруг резко бросила автомобиль к тротуару и сказала: — Послушайте, мне нужно немного успокоиться. Сходим в парфюмерный магазин?       — Вас успокаивает тошнотворная смесь запахов, что царит в подобных местах? — удивилась Сандра, но послушно вышла из салона автомобиля вслед за Эбби.       — Нет. Мне просто необходимо что-нибудь купить. Новые духи, к примеру.       — Это так мило, — пробормотала Сандра, обречённо следуя за спутницей вглубь магазина. — Но давайте не будем здесь задерживаться.       — Я всего лишь куплю свои любимые духи — это быстро, — пообещала Эбби, но, атакованная скучающим продавцом, тут же позабыла о своём обещании. Продавец — молодой мужчина в строгом сером костюме, аккуратно подстриженный, благоухающий всеми ароматами мира — аккуратно подхватил её под локоть и увлёк к прилавку, на ходу бормоча по-французски какие-то бессвязные обрывки фраз, что, впрочем, не мешало им с девочкой понимать друг друга с полуслова.       — Новый аромат от месье Герлэна и парфюмерная вода от дома Шанель? — стрекотала та, принимая из рук продавца очередной лоскут тончайшей шёлковой ткани, пропитанной упомянутыми духами. — Это Герлэн? Основная нота, разумеется, мускус. Но сердечная? Роза? О да, они восхитительны! А это от мадемуазель Шанель? Как необычно… Полынь? И головная медовая?       — Пахнет абсентом, — вмешалась в разговор двух сумасшедших Сандра. — Это пьют?       — Сандра! — обиженно воскликнула Эбби. — Как вы можете? Ведь это же произведение искусства!       — Неужели? — Сандра насмешливо приподняла одну бровь и собралась сказать очередную колкость, но продавец предупреждающе замахал на неё руками и с надрывом произнёс:       — На коже! Только на коже!       — О чём говорит этот господин? — добродушно поинтересовалась Сандра, глядя, как молодой человек нервно выкручивает притёртые пробки с двух флаконов. Один из них — пузатый, вульгарно красный, вычурно украшенный золочёной инкрустацией — показался ей верхом безвкусицы, и она не стала задерживать на нём взгляд. Зато другой — прозрачно-голубой, узкий, выполненного в виде строгого параллелепипеда — рассмотрела не без любопытства. — Мне нравится эта бутылочка, без финтифлюшек, — сказала она, когда продавец справился с пробками. — Чем она пахнет?       — О, это совершенно новый аромат, — благоговейно прошептал продавец. — Творение великой Коко, которая сумела соединить в единой гармонии простоту полевых трав и изящество королевского сада. — Он осторожно взял Эбби за руку, повернул её запястьем вверх и продолжил: — Пусть ваша подруга услышит эти запахи на коже. И тогда…       Не договорив, он капнул из каждого флакона на нежную кожу запястий клиентки и после аккуратно размазал летучую жидкость вдоль тонких, едва проступающих жилок, в которых трепещет жизнь.       — Прошу вас, — улыбнулся молодой человек Сандре, и той не оставалось ничего иного, кроме как, чуть склонившись, поднести к носу тонкие запястья девочки. От правого пахло мускусом и розовой эссенцией — так тяжело и вязко, что Сандра даже зажмурилась от неприятного запаха. Она поспешно отстранилась и сделала пару глубоких вдохов, чтобы изгнать из ноздрей приторный аромат. Гадость. Когда навязчивая терпкость наконец перестала терзать её обоняние, она обречённо вздохнула и склонилась к другой руке девочки. Вдохнула букет и чуть не позабыла дышать: пресловутая медовая нотка, мешаясь с собственным запахом Эбби, щекотала нос приятной сладостью, а после сменялась ароматом подсушенной солнцем полыни.       — Этот, — сказала Сандра чуть севшим голосом и тут же, маскируя смущение, закашлялась. От волнения она опять позабыла стороны, и потому пришлось сопроводить слова лёгким прикосновением к нужной руке девочки, от которого та едва заметно вздрогнула. — Мне понравился на этой руке, — смущённо уточнила Сандра и, чуть отвернувшись, сделала вид, будто интересуется мелкими товарами, что выложены на прилавок.       — Тогда возьму его, — решила Эбби. Она улыбнулась продавцу и жестом попросила упаковать покупку.       — Мне казалось, вы предпочитаете сладкие ароматы, — рассеянно заметила Сандра и, взяв с прилавка пустой флакончик из муранского стекла, начала вертеть его в руках, рассматривая игру света на разноцветных гранях. Красиво.       — О, самые разные, — отчего-то смешавшись, ответила Эбби. — Этот мне тоже очень понравился. Такая приятная горечь.       — Приятная, да… Милая безделушка, вы не находите? — Сандра аккуратно открыла плотно сидевшую пробку флакончика и понюхала её. — И ранее не использовалась.       — Вы совершенно правы, — вмешался продавец. — Мы только что получили партию и ещё не успели ничего в неё разлить. С вас сорок марок, фройляйн.       — Отчего вы не купите? — спросила Эбби, выписывая чек.       — Бесполезная вещь, — сказала Сандра, с сожалением отставляя флакончик. — Но чертовски красивая. Что же, идём?       — Да, идём. Впрочем, нет, ступайте и подождите меня в авто — вижу, вы хотите курить, а я ещё не посмотрела масло.       — Почему бы вам не скупить весь магазин, фройляйн Мэйси? — с сарказмом поинтересовалась Сандра.       — Ох, оставьте, — фыркнула Эбби. — У всех свои слабости, Сандра, вы не находите?       Сандра не находила. Она вообще была не слишком-то чувствительна к чужим слабостям и не понимала многого в иных натурах, однако привычно смирялась с тем, что ей не дано понять. Вот и сейчас она покорно дождалась девочку и позволила той отвезти себя в магазин готового платья, где «изредка можно встретить хоть что-то приличное». И нужно ли говорить, что процесс выбора затянулся до самого вечера.       Сама-то Сандра давно устала от мира и потому с радостью купила бы первые попавшиеся штаны, однако Эбби подошла к делу очень серьёзно и не угомонилась, пока не заставила очумевшую приятельницу перемерить два десятка брюк разных цветов и фасонов. Наконец, уже под самое закрытие магазина, она сжалилась и остановила свой выбор на широкой светло-серой паре из неокрашенного льна.       — Но я хотела чёрные, — попыталась возразить Сандра. — И не такие широкие.       — Чёрные будете носить осенью, — категорично заявила Эбби. — Фасон же я вам поправлю, не переживайте.       — И лён безбожно мнется.       — Зато не будете преть в этих ужасных искусственных тканях.       — Вы правы, — вздохнув, согласилась Сандра.       Она хотела хотя бы рубашки выбрать на свой вкус, но и здесь девочка уговорила её приобрести что-то немыслимое. Вечером, примерив купленные вещи, Сандра взглянула на себя в зеркало и ужаснулась: мятые брюки висели мешком, а лёгкая рубашка в узкую тёмно-синюю полоску раздражала своим единственным украшением — кокетливым бантиком у правой ключицы.       — Позвольте мне срезать этот ужасный бант, — попросила она, когда Эбби, не слушая возражений, решила приступить к исправлению недостатков готовой одежды прямо в ночи.       — Зачем? — Девочка поставила приятельницу посреди комнаты, прямо под люстрой, а сама, вооружившись портновской лентой и булавками, опустилась перед ней на колени. — Он очень милый.       — Я не люблю этого.       — Как знаете, — недовольно прошепелявила Эбби, чей рот был занят зажатыми в губах иголками. — Повернитесь к свету, прошу вас. Знаете, каждый раз, когда мне приходится иметь дело с вещами из магазина, я задаюсь вопросом: на кого это шьют? — Эбби недовольно фыркнула. — Как у женщины с такой, прошу прощения, кормой может быть такая тонкая талия? Это же непропорционально.       — Зато дёшево, — заметила Сандра.       — Разве что. Так, ещё раз повернитесь. Благодарю. — Эбби какое-то время сосредоточенно молчала, подбирая иголкой лишнюю длину и ширину штанин. — Надеюсь, вы всё же позволите мне что-нибудь сшить для вас, Сандра, — внезапно сказала она. — Это будет сплошным удовольствием, вы на редкость хорошо сложены. Зачем вы дёргаетесь? — воскликнула она, когда Сандра, спасаясь от прикосновения к нежной коже щиколотки, непроизвольно отодвинула ногу подальше от чужих пальцев. — Хотите, чтобы я уколола вас булавкой?       — Простите, — пробормотала Сандра и, пытаясь побороть неуместное возбуждение, судорожно вздохнула. Прикосновение было обжигающим и очень приятным, однако слишком будоражило воображение, порождая неуместные мысли о телесном. Ей хотелось, чтобы Эбби убрала руку, но та крепко держала её за голую щиколотку своими горячими пальцами и, кажется, даже не собиралась отпускать. — Долго ещё? — жалобно спросила Сандра.       — Долго, — пробурчала Эбби. — Стойте спокойно, в конце-то концов, а то перебираете ногами как молодая козочка.       — Так меня ещё не называли, — фыркнула Сандра. Немного привыкнув к чужому прикосновению, она наконец справилась с собой и заговорила о насущном: — Так когда мы планируем выехать, Эбби? Что если послезавтра? Вы успеете с брюками?       — Успею.       — А как насчёт сборов?       — У меня уже давно всё собрано, и у Альберта тоже. Поэтому можно и послезавтра. Хотя постойте… Ведь послезавтра ваши именины, Сандра? Или я путаю?       — Откуда вы знаете? — сморщившись как от кислого, спросила Сандра.       — Ваша сестра как-то обмолвилась в общей беседе. — Эбби пожала плечами. — Неужели вы хотите провести свой день ангела в дороге?       — Нет, я хочу сидеть дома и принимать поздравления от многочисленных родственников, — огрызнулась Сандра. — Многие из них придут с погребальными венками.       Свой день рождения Сандра не любила. Во-первых, никак не могла привыкнуть праздновать его одна, без брата, а во-вторых, не видела ничего радостного в неумолимо приближающейся старости. Разумеется, до преклонного возраста ещё далеко, однако годы, лениво тянущиеся ежедневной патокой, в глобальном своём измерении бегут так быстро, что от этого невольно захватывает дух: вот ты, семнадцатилетней девочкой, страдаешь от неразделённой любви к Тома́су, а вот — лежишь в одинокой постели в чужом доме с чужими людьми за стенкой, и время, приближаясь к полуночи, неумолимо подталкивает тебя к тридцать четвёртой годовщине пребывания на этой бренной земле.       «И к могиле, — мрачно напомнила сама себе Сандра. Она вновь перевернулась с боку на бок и устало подумала: — Интересно, удастся ли сегодня хоть немного поспать? Ведь завтра будет тяжёлый и бестолковый день. Эбби с Альбертом, должно, сладко спят и видят по десятому сну — счастливчики, — а я… Хм, не делаю ли я ошибку, отправляясь с ними в путешествие? — внезапно озаботилась она. — Как бы не попасть в смешное положение и не оказаться третьей лишней. Молодой фон Лютцев, ясное дело, не упустит шанса и начнёт настойчиво ухаживать за Эбби, а та будет кокетничать, но рано или поздно эти ухаживания примет. С другой стороны, наблюдать эти брачные игры будет даже забавно… Господь милосердный, на какую точку нужно нажать, чтобы уснуть? Ведь она столько раз мне показывала. Ох, как больно!»       Сандра так сильно нажала на свою кисть, что чуть не сломала себе пястную косточку. Окончательно отчаявшись уснуть, она встала с постели и принялась бесцельно бродить по тёмным апартаментам: курила, рисовала, бездумно смотрела в слепое окно на ярко освещённую улицу — Кудамм и при нацистах жил порочной ночной жизнью, не торопясь отказываться в угоду своему постному фюреру от роскоши и веселья.       «Ники бы уже, наверное, обежал все литературные кафе в округе и везде бы стал своим, — с грустью подумала Сандра. — Люди его любили, потому что он всем дарил радость, даже если на душе было черно. Не зря мисс Дейкин называла его "солнечным мальчиком". И Эбби из породы таких вот жизнерадостных людей, а мне всегда чего-то не хватает для счастья».       Сандра тяжело вздохнула и привычно затосковала то ли о брате, то ли о Радованке Гайич, то ли ещё о ком-то, кто так и не встретился. Она вернулась в спальню и вновь улеглась в постель, в которой промаялась ещё час, прежде чем уснуть и провалиться в вязкое беспокойное забытьё. Проснулась около восьми в самом мрачном расположении духа и мысленно послала к чертям Адама Шюлера, доктора Гайича и Раду, из-за которых приходится принимать смертные муки раннего подъёма после бессонной ночи. И ведь мало просто проснуться! Надо встать, совершить утренний туалет, одеться и спуститься вниз к позднему завтраку, чтобы обсудить с попутчиками время общего сбора. Кажется, хотели выезжать около полудня, но это, как водится, дело неточное.       Сандра представила себе все эти обязательные действия и заранее устала. Чёрт с ним, с завтраком, решила она и принялась не торопясь, то и дело прерываясь на рисование птиц, выполнять трудную утреннюю рутину.       Справилась аккурат к одиннадцати и хотела ещё порисовать, однако в номер деликатно постучали. Она отложила своё занятие и отворила дверь. На пороге, разумеется, стояла девочка — с именинным пирогом в руках, — а позади неё маячил молодой фон Лютцев — тот держал в объятиях огромную корзину тигровых лилий и, кажется, собирался уже отдать богу душу от их терпкого аромата.       Сандра вымученно улыбнулась этой картине и, впустив незваных гостей, собственноручно, как и подобает имениннице, разрезала вишнёвый пирог маленьким перочинным ножиком, которым обычно затачивала деревянные колышки для подтяжки холста.       — Основное празднество устроим вечером, уже в Лейпциге, — сообщила раскрасневшаяся от волнения Эбби. Она протянула Сандре маленький букет пармских фиалок вкупе с подарком и сделала неловкое движение, словно хотела поцеловать виновницу торжества в щёку, но так и не решилась.       — Про фиалки вы узнали, разумеется, от Клары, — сварливо сказала Сандра, хотя ей был очень приятен этот небольшой знак внимания. — А что здесь? — спросила она, вертя в руках небольшой свёрток.       — Откройте, — предложила Эбби.       Сандра разорвала упаковочную бумагу и невольно улыбнулась: в руках у неё оказался тот самый флакончик из муранского стекла, что так приглянулся ей давеча в парфюмерном магазине. А дополняла подарок большая склянка лавандовой воды, которой Сандра, следуя примеру матери, душилась с юных лет.       — Это очень мило с вашей стороны, — искренне поблагодарила она ученицу.       — Вы так смотрели на него вчера, что я решила подарить. — Эбби запихнула в рот почти целый кусок пирога и, едва прожевав, продолжила: — А вот Альберт настоял на этой огромной корзине, и теперь я в некоторой растерянности: ума не приложу, как уместить сие цветочное великолепие в автомобиле.       — Быть может, оставим её здесь? — робко предложила Сандра, с каким-то смешанным чувством умиления и раздражения наблюдая, как гости уплетают именинный пирог.       — Нет! — в один голос воскликнули молодые люди и громко рассмеялись своему единодушию.       Впрочем, через два часа перекладывания многочисленных вещей из салонного отделения в багажный и обратно взмокший фон Лютцев присоединил свой голос к голосу Сандры, которая не без удовольствия наблюдала за этой мышиной вознёй с тротуара.       — Нет, она поместится, — упрямо стояла на своём Эбби, которой не хотелось оставлять свежие цветы в пустом апартаменте. — Вот что, Альберт, оставьте в покое мои вещи и положите обе канистры в багажник.       Фон Лютцев послушно выполнил требуемое и, пожав плечами, сообщил:       — Тогда туда больше ничего не поместится.       — Вот и славно, — тут же нашлась Эбби, — вещи не будут пахнуть бензином. Так, теперь кладите мои чемоданы и саквояж Сандры на заднее сиденье, а сверху поставим цветы.       — Они упадут, Эбби. — Альберт соорудил придуманную девочкой конструкцию и покачал головой: — И потом, куда прикажете девать мой чемодан и ваши этюдники?       — Цветы будете придерживать одной рукой, а свой чемодан возьмёте на колени. Этюдники же можно поставить в ноги.       — Побойтесь Бога, Эбби, — взмолился молодой фон Лютцев. — Ведь я же не карлик.       — Отрастили ходули, — в шутку рассердилась Эбби. — Хорошо же, пусть этюдники возьмёт к себе Сандра. Ну же, Альберт, времени третий час, а мы планировали выехать в двенадцать.       — Нужно оставить либо цветы, либо одну канистру, девочка, — вмешалась в разговор Сандра. — Иначе мы действительно не поместимся.       — Глупости. — Эбби решительно распахнула правую переднюю дверцу кабриолета и скомандовала: — Садитесь, Сандра. А этюдники пристроим в ноги — вот так.       — Мне неудобно, — пожаловалась Сандра. Ей пришлось сесть немного боком, чтобы деревянные ящики с художественными принадлежностями уместились в ногах, и она чувствовала, что долго так не просидит. — Да и вам я буду мешать, — нашла она ещё один аргумент против. — Смотрите, у меня коленка упирается в ручку переключения скоростей.       — Это что, — отозвался с заднего сиденья фон Лютцев. — У меня к концу дороги вообще не будет коленей — их расплющит чемоданом.       — Та-а-ак, — зловеще протянула Эбби и, усевшись за руль, завела двигатель. — Все слушаем меня. Эта чёртова корзина поедет с нами и по приезде будет благоухать у Сандры в номере, потому что у неё сегодня именины — это первое. Ваш чёртов чемодан, Альберт, будет намного легче, если вы выложите из него свои чёртовы гимнастические снаряды — это второе.       — А что третье? — с любопытством поинтересовалась Сандра, никогда не видевшая ученицу в столь воинственном настроении.       — Ничего, — буркнула немного остывшая Эбби и, переключая скорость, задела рукой колено Сандры. — Прошу прощения.       — А я говорила… — начала было та, но девочка бросила на неё такой недобрый взгляд, что Сандра сочла за благо замолчать.       Дорога до Лейпцига заняла два с лишним часа, и всё это время Сандра с фон Лютцевым стоически переносили неудобства, а Эбби, сознавая свою неправоту, обиженно сопела, выплёскивая эмоции в отчаянное лихачество — на загородном шоссе она то и дело разгоняла автомобиль до ста километров в час, а после так же резко сбрасывала скорость. Подобные манёвры требовали частого переключения передач, и потому Сандра пребывала в постоянном напряжении, ожидая прикосновения к своей ноге.       Дурацкие касания, которых никак нельзя было избежать, тревожили и дразнили одновременно, и это выматывало даже больше, чем неудобная поза. Так что к концу пути Сандра мечтала не столько вытянуть ноги и распрямить скрученную спину, сколько запустить в свою ученицу чем-нибудь тяжёлым — например, этюдником — чтобы она перестала, наконец, дёргать многострадальную ручку переключения скоростей. И верно, ничем хорошим эта странная пытка закончиться не могла, но благословение богу — приехали.       «Недорогая приличная» гостиница, в которой они решили остановиться по рекомендации Альберта, оказалась большим отелем в самом центре Лейпцига — таким роскошным, что Сандра, проходя в стеклянные двери мимо важного до надутости швейцара, в сотый раз за этот день пожалела о своём решении отправиться в путешествие. Если придётся останавливаться в апартаментах такого уровня, то тысячи марок, что она взяла с собой, хватит на неделю — не больше.       — Я бы сама предпочла остановиться где попроще, — виновато прошептала ей на ухо Эбби, когда Альберт первым прошёл к стойке портье. — Хотите поедем в другое место?       — Не стоит, — сухо ответила Сандра. Заметив, каким небрежным движением ноги носильщик отодвинул её потёртый саквояж, чтобы подойти к сияющим лакировкой чемоданам Эбби и фон Лютцева, она иронично добавила: — Удивительное дело, фройляйн Мэйси, мой предок получил дворянство сразу после третьего крестового похода, и тому уж скоро тысяча лет — но по нынешним временам это не даёт мне никаких преференций. Видно, придётся мне нести саквояж самой.       Эбби, проследив её взгляд, вспыхнула до корней волос и возмущённо воскликнула:       — Эй, boy! Да-да, вы! Я не знаю, как к вам обратиться по-немецки. — Носильщик, увидев, что к нему обращается красивая, дорого одетая женщина, вытянулся во фрунт и уставился прямо перед собой оловянными глазами. — Немедленно бросьте чемоданы, — приказным тоном сказала Эбби, — и первым делом отнесите саквояж и вот этот деревянный ящик в тот номер, где будет жить фройляйн. — Эбби кивнула в сторону Сандры, и служащий гостиницы, послушно подхватив в руки указанные вещи, проследовал за женщинами к стойке портье, где они, не сговариваясь, взяли два соседних номера на недорогом высоком этаже.       — Я зайду за вами через два часа? — полуутвердительно спросила Эбби, когда они расходились по своим комнатам. — Альберт заказал ужин на восемь, но, думаю, можно прийти чуть позже.       — Да, пожалуйста, — устало пробормотала Сандра.       Кивнув на прощание, она скрылась за дверью своего номера и, оставшись одна, первым делом без сил рухнула на огромную двуспальную кровать — долгая поездка на автомобиле по оживлённому шоссе, определённо, выбила её из колеи. Определённо.       Подремав с полчаса, она нехотя встала и принялась готовиться к ужину: сходила в душ, заново причесала волосы и, кое-как распаковав вещи, переоделась в новые брюки, которые, благодаря стараниям Эбби, сидели на фигуре как влитые. Конечно, от лежания в саквояже они изрядно помялись, но искать горничную у Сандры не было ни сил, ни желания.       «А ведь в таком виде меня, пожалуй, не пустят в ресторан, — подумала она, выходя из номера на стук девочки. — Даже Дитрих не позволяет себе посещать подобные места в брючном костюме».       И как в воду глядела: невозмутимый метрдотель, пропустив в двери заведения одетую в вечернее платье Эбби, вежливо, но твёрдо придержал Сандру за локоть:       — Прошу прощения, фройляйн, но, боюсь, мы вынуждены отказать вам в посещении нашего ресторана, — сказал он, старательно отводя глаза и аккуратно оттесняя неподобающе одетую гостью к выходу.       — Отчего же? — холодно спросила та, отстраняясь.       — Дамы в брюках не обслуживаются, фройляйн. Пожалуйста, смените туалет, и мы будем рады видеть вас в нашем заведении.       — Вот ещё, — фыркнула Сандра. — Да я лучше поужинаю в привокзальной пивной, чем здесь.       — Как вам будет угодно, — развёл руками метрдотель.       — Послушайте, — поспешно вмешалась Эбби. Одной рукой она придержала развернувшуюся, чтобы уйти, Сандру, а другой коснулась рукава метрдотеля. — Послушайте, господин управляющий… Простите, я не знаю вашего имени.       — Хельшер, фройляйн.       — Господин Хельшер. — Эбби улыбнулась своей самой обворожительной улыбкой и внезапно заговорила с тем ужасным ученическим акцентом, который так покоробил Сандру при знакомстве и с которым девочка, благодаря живому общению, распрощалась давным-давно. — Мы иностранцы, понимаете? — сказала она. — В нашей стране не принято отказывать гостям. И ведь мы могли бы как-то решить этот вопрос, не так ли?       Во сколько девочке обошлось «решение» вопроса, Сандра не слышала, но, очевидно, в немалую сумму. Управляющий ресторана, получив мзду, вдруг стал неимоверно любезен и даже самолично проводил «иностранных» гостей к заказанному столику, где их уже ждал Альберт.       Молодой фон Лютцев сидел, небрежно развалившись на стуле, и скрашивал скуку ожидания рюмкой олеронского коньяка — судя по полупустому графинчику, далеко не первой.       — Я заказал шампанское и закуски, — сказал он, усадив дам и вернувшись на своё место: — Сандра, вы прекрасно выглядите. А вы, Эбби, просто обворожительны — ещё немного, и от вашей ангельской красоты у меня остановится сердце.       — Перестаньте, Альберт, — с кокетливым смешком ответила Эбби. — Лучше разливайте скорее шампанское!       Фон Лютцев начал наполнять бокалы вверенных ему дам, а Сандра, задетая его откровенным комплиментом в сторону Эбби, внимательно посмотрела на зардевшуюся девочку. Она вспомнила свои недавние опасения стать третьей лишней в компании и обречённо вздохнула: определённо, эти двое созданы друг для друга. Они молоды, красивы, жизнерадостны, при деньгах и уверенности в завтрашнем дне — что ещё требуется провидению, чтобы свести воедино две судьбы?       «Надеюсь, хоть на свадьбу меня не позовут», — угрюмо подумала она, с каким-то злорадным удовлетворением отметив, что белоснежный смокинг фон Лютцева так же не глажен, как и её собственные брюки. В остальном же юноша безупречен и, разумеется, привык к женскому вниманию: верно, юные девицы гроздьями вешаются на шею высокому статному красавцу, который к тому же однажды унаследует огромное состояние своей семьи. Впрочем, девочка тоже чудо как хороша, а сегодня в особенности: платье из светло-голубого искристого материала выгодно оттеняет её голубые глаза, которые сияют в предвкушении праздника; кожа открытых плеч матово светится в полумраке; яркие, тронутые помадой губы чуть приоткрыты, и видна влажная полоска хороших белых зубов — любой мужчина старше пятнадцати увидит в этом призыв и вызов. Да и ведёт она себя так, как обычно ведут себя женщины в обществе того, кому хотят понравиться. В общем, ситуация.       — Дамы, — торжественно произнёс фон Лютцев, разлив вино по бокалам и оставшись стоять. — Прежде, чем мы будем поздравлять нашу именинницу, — он обозначил лёгкий поклон в сторону Сандры, — я хотел бы предложить вам выпить это шампанское особым образом, и тем самым скрепить нашу зарождающуюся дружбу. Эбби, знаете ли вы, что у немцев есть целый ритуал, исполнив который, люди становятся добрыми приятелями?       — Что за ритуал? — удивлённо спросила Сандра. — Никогда не слышала о таком.       — Он распространён в студенческой среде, среди мужчин, — снисходительно пояснил Альберт. — Давайте, я покажу, как это делается, — фон Лютцев подсел поближе к Эбби и переплёл в локтях их руки. — Теперь, глядя друг другу в глаза, мы должны выпить вино, а после поцеловать друг друга в губы.       — Хороший ритуал, — насмешливо одобрила Сандра. — Чего же вы медлите?       — Эбби? — тихо спросил Альберт. Он замер, дожидаясь согласия визави по странном ритуалу, и, только дождавшись её неуверенного кивка, припал к своему бокалу. Девочка последовала его примеру, быстро выпила вино и после сама небрежно чмокнула молодого человека в мокрые губы.       — Отныне мы можем говорить друг другу «ты», — пытаясь скрыть разочарование, весело сказал фон Лютцев. — Не возражаешь?       — О, разумеется, нет. — Эбби исподлобья взглянула на Сандру и, заметно волнуясь, предложила: — Теперь мы?       — Простите? — Сандра поперхнулась табачным дымом и в ужасе воззрилась на свою ученицу, которая уже приняла из рук Альберта вновь наполненный бокал.       — Давайте, Сандра, — подбодрил её фон Лютцев. — А потом со мной. В конце концов, нам путешествовать вместе две или три недели — это ли не дружба?       — Ну знаете ли… — начала было Сандра, но Эбби уже переплела их руки и пригубила вино.       А дальнейшее… Дальнейшее Александрина Виктория Хартманн помнила не слитно — какими-то фотографическими картинками: вот она, глядя в потемневшие глаза девочки, медленно опустошает свой бокал; вот склоняется к лицу Эбби и чувствует горький аромат полыни, что исходит от её кожи и одежды; вот осторожно касается своими губами чужих губ, а после, ошеломлённая их мягкостью и сладостью, сидит с ватными ногами, ощущая, как болезненными толчками по всему телу разносится невыносимое тепло…