Смерти нет

      Нужно было возвращаться в мастерскую работать, но Сандра медлила. Она сидела на мягком пуфе перед трюмо в спальне и, подавшись вперёд, приблизив лицо к зеркалу, внимательно рассматривала своё отражение. Хорошего было мало: кожа — ещё вчера такая гладкая, такая мягкая, такая упругая, — сегодня вдруг смялась, очужела, усыпалась мелкими трещинками прожитых лет и впервые столь явно напомнила о старости, немощности и скором уходе. Гадость. Гадость.       Хлопнула входная дверь, и спустя несколько минут в спальню заглянула Эбби.       — Что ты здесь делаешь? — удивлённо спросила она. — Мне казалось, после обеда ты пойдёшь ещё поработать, разве нет? А ко мне скоро придёт на примерку фрау Гольтц, и мы займём гостиную. Ты же помнишь об этом?       — Помню, — мрачно ответила Сандра. — Мне что, нельзя посидеть в это время в спальне?       — Можно. Отчего же нельзя? — Эбби едва слышно вздохнула. — Но почему ты всё же не хочешь пойти поработать?       — Нет настроения.       — Что-то случилось, пока меня не было? — осторожно поинтересовалась Эбби. — Блокварт опять приходил насчёт квартплаты? Или кто-то звонил? Клара?       — Нет! — сердито фыркнула Сандра. — Никто не звонил и никто не приходил.       — Тогда что?       — У меня разваливается лицо, — чуть не плача сказала Сандра. — Посмотри, сколько морщин.       — Глупости, милая. — Эбби подошла ближе и обняла возлюбленную со спины. — Ты прекрасно выглядишь, и морщин почти нет. А те, что есть, только придают шарма твоей красоте.       — Шарма? — воскликнула Сандра. — Господь милосердный, что за чушь ты несёшь? Как морщины могут придавать шарма?       — Милая…       — Что — «милая»? Что — «милая»? Не расстраивайся — это ты хочешь сказать? Конечно, у тебя-то таких поводов для расстройства нет! Тебе вообще этого не понять, ведь ты так молода, и кожа у тебя как… как у молочного поросёнка! А у меня… — Сандра расстроенно замолчала и принялась бездумно перебирать многочисленные баночки с кремами, которыми её время от времени мазала девочка и которые, как выяснилось, ни капельки не помогали.       — Как у поросёнка, значит? — прищурившись, спросила Эбби. Разомкнув объятия, она отступила назад и присела на кровать.       — Да, как у маленького молочного поросёночка, — рассеянно подтвердила Сандра. Она оставила в покое бесполезные косметические средства, вновь приблизила лицо к зеркалу и начала корчить самой себе гнусные рожи. Быть может, это хоть немного поможет отсрочить неизбежное? Магда однажды обмолвилась, что подобная гимнастика укрепляет мышцы лица, и оттого оно не стремится стечь с костей и обвиснуть безвольной тряпкой. Хотелось бы верить! Сандра тяжело вздохнула и, поймав в зеркале взгляд возлюбленной, жалобно спросила: — Знаешь, чем это закончится?       — Чем же?       — Тем, что однажды утром ты проснёшься, увидишь рядом с собой старую жёваную калошу, ужаснёшься этому и решишь отправиться на поиски другого молочного поросёночка. Тут уж к гадалке не ходи.       — Господи, милая, с чего ты это взяла? — с трудом сдерживая смех, перебила её Эбби.       — С того.       — А всё же?       — С того… С того, что мы стали реже заниматься любовью, — раздражённо выпалила Сандра. — Ещё бы! Кто захочет спать с такой образиной?       — Вон оно как, — насмешливо протянула Эбби. — А я думала, мы стали реже заниматься любовью, потому что ты мне изменяешь.       — Я? Изменяю? — недоумённо переспросила Сандра. — Откуда такие мысли, девочка? С чего бы? Да и вообще… Как ты себе это представляешь, позволь узнать? Даже чисто технически? — Сандра, вспомнив о поисках работы, которые так и не увенчались успехом, нервно передёрнула плечами. — Я же из дома почти не выхожу с тех пор, как меня попросили с последнего места — целыми днями пропадаю в мастерской, — и ты это прекрасно знаешь.       — Вот именно. — Эбби тяжело вздохнула. — Живопись — вот твоя любовница, к которой ты спешишь едва проснувшись и от которой возвращаешься заполночь выжатой как лимон. О какой любви может идти речь, если ты без сил валишься рядом и от тебя разит краской и скипидаром так, что глаза слезятся?       — Я скоро закончу, — виновато пробормотала Сандра. — Потерпи.       — Я терпела. — Эбби принялась задумчиво рассматривать свои коротко остриженные, давно не знающие маникюра, ногти. — Но мысль о молочном поросёночке, которому ты меня только что сосватала, не даёт мне покоя.       — Что ты имеешь в виду?       — То, что у тебя было много женщин, а у меня ты первая и единственная. — Эбби хмыкнула. — Возможно, я действительно что-то упускаю, растрачивая свою молодость на… на старую жёваную калошу.       Сандра, услышав последние слова, обернулась к девочке и растерянно воззрилась на неё, силясь понять, шутит ли та или говорит серьёзно. Как обычно, не слишком в этом деле преуспела и поспешно отвела взгляд, чтобы не видеть, как Эбби насмешливо улыбается её недоумению. Она вдруг вспомнила, с какой бережной нежностью девочка относилась к её чувствам до роковой ссоры, как заглядывала в глаза, как ловила каждое слово и как счастливо улыбалась любой малости, — и, вспомнив, обиженно засопела. Нынче-то всё больше иначе: только и делает, что ехидно подначивает, подтрунивает, поддразнивает, а прежней бывает лишь в постели, когда, забывшись, шепчет на родном языке слова любви и желания. Благо, до недавнего времени близость случалась часто, почти каждую ночь, и Сандра ни мгновения не сомневалась, что по-прежнему любима и желанна, однако потом с ней приключилось очередное злосчастное «средоточение» на очередном злосчастном холсте, и всё, кроме объекта внимания, временно отошло на задний план. Сандра попыталась вспомнить, как давно её мысли и руки заняты исключительно новой картиной, но так и не вспомнила. Две недели? Месяц? Два? Вряд ли больше…       «В конце концов, не столь уж долго, можно и потерпеть, — сердито подумала она, пытаясь оправдаться прежде всего перед самой собой. — Или сказать прямо, раз уж так хочется этого дела. Разве я когда-то отказывала? А так… Как будто она специально ищет повода для ссоры. Как будто пресытилась нашей тихой семейной жизнью и хочет… хочет попробовать быть с кем-то ещё, кроме меня. Неужели?»       Мысль о возможной неверности девочки моментально выбила Сандру из колеи, отозвалась знакомой сосущей пустотой в области солнечного сплетения. Она почувствовала, как на глазах закипают жгучие слёзы обиды, и, не желая показывать Эбби свою слабость, опять отвернулась к зеркалу. Проглотив ком в горле, сказала звенящим от напряжения голосом:       — Это твоя жизнь, девочка. Если ты захочешь, я не смогу удержать. — Сандра быстрым жестом вытерла слезу со щеки и, поднявшись с пуфа, направилась к выходу из спальни. — Прошу об одном: не делай этого за моей спиной, — сухо сказала она уже у двери и сразу же, не дожидаясь ответных слов, вышла из комнаты.       — Эй, ты куда? — обеспокоенно воскликнула Эбби и, вскочив с кровати, бросилась вслед.       — Пойду прогуляюсь, давно на воздухе не была. — Сандра стремительным шагом вышла в прихожую и, прихватив с вешалки своё пальто, принялась сражаться с заедающим замком на входной двери.       Эбби молча подошла к ней сзади и, обняв, заставила прекратить дёргать многострадальный механизм.       — Это была очень глупая и злая шутка, — тихо сказала она. — Прости. Разве ты не знаешь, что кроме тебя мне никто не нужен?       — Откуда? — отрывисто ответила вопросом на вопрос Сандра. — Ты же не говоришь мне этого. Только иногда… в постели. Как будто… Как будто это единственное, что держит тебя рядом!       Она не сдержалась и всё же заплакала — зло и горько, словно несмышлёный ребёнок, который в очередной раз столкнулся с несправедливостью и жестокостью мира и теперь не знает, как побольнее ударить равнодушное мироздание в ответ. Она стояла, прислонившись лбом к дверному косяку, и, сотрясаясь всем телом, давила в груди сухие безудержные рыдания. Девочка же всё крепче прижималась к ней, безмолвно прося прощения.       — Я так сильно люблю тебя, — прошептала она в затылок Сандре, когда та, наконец, немного успокоилась и перестала трястись. — Так сильно. Больше жизни. Это нельзя, я знаю: любить так кого-то, кроме Бога, — это большой грех. Но я… я ничего не могу с собой поделать. И если с тобой что-нибудь случится, если однажды ты опять оставишь меня… то я… я не знаю, что со мной будет. — Эбби судорожно вздохнула и продолжила: — Этот страх — страх потерять тебя — он терзает меня постоянно, днём и ночью. Иногда, когда ты крепко спишь, я включаю лампу и смотрю на тебя, пытаюсь запомнить каждую чёрточку… Ведь если однажды ты уйдёшь, такие воспоминания — это единственное, что у меня останется.       Эбби замолчала, и Сандра, потрясённая её неожиданной исповедью, обернулась. Она заключила лицо возлюбленной в свои шершавые, разъеденные краской и обожжённые растворителем ладони, и, склонившись, нежно поцеловала свою девочку в губы. И та вдруг ответила на ласку с такой неистовой жадностью, словно боялась, что ей дарят последний поцелуй.       — Эй-эй, полегче, — задыхаясь, прошептала Сандра, когда Эбби, сама не своя от недавних признаний и желания, ими порождённого, прижала её к двери. — Я ж всё-таки уже не молочный поросёночек.       — Плевать, — прошептала Эбби. Она стянула с возлюбленной пальто и начала расстёгивать неверными дрожащими пальцами пуговицы на мужской рубашке, в которой та обычно ходила дома. — Мне плевать, слышишь? Почти два месяца ничего не было… Разве можно?       — Пойдём хотя бы в спальню… — начала было Сандра, но Эбби её уже не слушала: она опустилась на колени и неловко возилась с пуговицами на ширинке брюк любовницы. И когда она наконец справилась, они обе позабыли обо всём на свете.

***

      Сандра открыла глаза и тут же, спасаясь от яркого солнечного света, что пробивался сквозь неплотно затворённые ставни, поспешно прикрыла их вновь. «Oh mon Dieu», — потрясённо прошептала она сухими спёкшимися губами и, зажмурившись от раскатов собственного голоса в пустой голове, обречённо замерла. Всё было не так: тело окостенело от неудобного сна в одежде, нёбо горит, разъеденное перегоревшей желчью, а в бедовой голове, застилая взор, плещется чёрная взвесь похмельного утра. Из воспоминаний о минувшем вечере — лишь пустота, щедро разбавленная неясным желанием покаяться в накопленных с рождения грехах, многие из которых весьма значительны.       Сандра полежала ещё немного, потом сглотнула едкую горечь, которой был полон рот, промычала про себя что-то нечленораздельное и наконец решилась пошевелиться. Она перекатилась со спины на бок и, задев ногой что-то живое и тёплое, испуганно замерла. Затем медленно, стараясь не прикоснуться вновь, повернулась и растерянно воззрилась на девочку, которая мирно посапывала рядом — буквально на расстоянии вытянутой руки. Эбби спала так, как спят только младенцы и праведники: свернувшись клубочком, подложив под щёку сжатый кулачок, она время от времени по-детски причмокивала чуть влажными губами и недовольно хмурилась, когда раннее солнце щекотало незлым лучом её сомкнутые веки.       Сандра охватила цепким взглядом художника эту идиллическую картину и вдруг вспомнила свой седьмой день рождения, который, разумеется, привычно разделила с братом. Родители тогда, поддавшись на уговоры, подарили им с Ники маленького белоснежного котёнка с голубыми глазами: тот, наигравшись с бантиком на верёвочке, спал так же сладко и безмятежно, а после, не дожив даже до полугода, погиб под колёсами отцовского автомобиля.       Сандра вздрогнула от суеверного холодка, что стремительной дрожью вещего предчувствия пробежал по позвоночному столбу, и поспешно отвела от девочки взгляд. Мотнув головой, попыталась отогнать дурные мысли и в некоторой степени в этом преуспела — от резкого движения так сильно заломило висок, что она без сил упала на подушки и какое-то время бездумно пялилась в потолок, пытаясь восстановить в памяти события минувшего вечера, о которых, как выяснилось, помнила далеко не всё.       Например, она отчётливо помнила бесконечно долгий, необъяснимо сладкий поцелуй Эбби, пьянящий аромат её парфюма, ту неловкость, что возникла между ними, когда ритуал был исполнен и пришлось говорить друг другу «ты», — но не имела никакого представления, каким же, собственно, образом они оказались утром в одной постели — и благодарение Богу, что полностью одетые!       Взглянув ещё раз на мирно спящую девочку, Сандра с некоторым сожалением вздохнула и вдруг вспомнила сухие и безвкусные губы фон Лютцева, резкий запах его одеколона и то чувство глухого раздражения, что поднялось со дна её души, когда молодой человек, кося лукавым взглядом, предложил своим дамам попробовать абсента.       Точно, всё началось с абсента. Эбби, в жизни не пробовавшая ничего крепче вина, сомлела после первой же рюмки. Ища опоры, она придвинула свой стул к стулу Сандры и, привалившись плечом к плечу подруги, тихо сидела с блаженной улыбкой на лице, то ли блуждая в каких-то своих грёзах, то ли наблюдая, как схлестнулись в негласном состязании двое её новоиспечённых друзей. Тепло чужого тела, головокружительное ощущение собственного всемогущества, пьяно-сосредоточенный взгляд Альберта и третью рюмку горьковатого напитка Сандра помнила вполне сносно, но дальше… дальше следовала полнейшая темнота, из которой, приложив некоторое усилие, она всё же выловила несколько постыдных картинок.       Вот они с Эбби, поддерживая друг друга, встают из-за стола и желают фон Лютцеву спокойной ночи, а тот остаётся сидеть и развязным жестом подзывает официанта. Вот они поднимаются в лифте на свой этаж, и Сандра делает подруге сомнительные комплименты, от которых та цветёт как маков цвет. А вот, уже в самом номере она хватает Эбби за руки и слёзно умоляет ехать с ней в Париж, чтобы там позировать обнажённой для новой картины.       «Господь милосердный и все святые угодники, — в ужасе подумала Сандра и вновь покосилась на безмятежно спящую девочку. — Надеюсь, после я не позволила себе ничего такого. Ведь тогда бы мы обе были без одежды… Или я пыталась, но она мне отказала? Боже мой, какой стыд!.. Какой невыносимый стыд!.. Что она теперь обо мне подумает? Как смотреть ей в глаза? Нужно срочно бежать… в Колумбию или в Аргентину… а лучше сразу на Северный Полюс…»       — Куда это вы там собрались, Сандра? — вдруг сонно спросила Эбби, и Сандра, чуть подпрыгнув на месте, осознала, что строит планы побега вслух. — То есть не «вы», а «ты», конечно — никак не могу привыкнуть… — Эбби сладко зевнула и, усевшись по-турецки на постели, принялась тереть ладонями чуть отёкшие от вчерашних возлияний глаза. — Я с радостью уеду с тобой на любой из полюсов, лишь бы не видеть этого обормота фон Лютцева.       — Чем это тебе наш милый Альберт не угодил? — проворчала Сандра, поспешно отводя глаза: платье на девочке задралось, а чулки она, видимо, всё же сняла перед сном, и потому нескромный взгляд невольно задерживался на тех интимных деталях, что обычно скрыты под одеждой.       Сандра немного помаялась, а потом, рискуя заработать косоглазие, принялась украдкой рассматривать ладное устройство молодой женщины, что сидела перед ней в довольно фривольном виде и отнюдь не торопилась приводить себя в порядок. Она увидела, что коленки девочки соблазнительно круглы, а щиколотки тонки и изящны. Увидела, что голени её покрыты золотистым, мягким на вид, пушком, а каждый пальчик узкой длиннопалой ступни увенчан маленькой ярко-красной капелькой специального лака, что продаётся для этих целей в аптеках. Увидела маленький синяк на подъёме стопы и свежую розовую мозоль на пятке. Увидела густую тень там, где чуть выше коленей смыкаются бёдра, и только тогда смутилась и отвела взгляд. В своей жизни она видела много коленей, голеней, щиколоток и ступней — у шлюх или натурщиц, да даже у той же Рады, когда та обнажалась на пляже до купального костюма, — но никогда эти части чужого тела не порождали в ней чувства тоскливой сосущей пустоты где-то в области солнечного сплетения. Ей хотелось обладать Эбби, но не так, как она обладала многими продажными женщинами, утешая телесный голод; не так, как хотелось обладать Радой, теша в конечном итоге лишь собственное самолюбие — а так, как обладают любимыми и единственными: завладевая не только телом, но и душой… Всего этого Сандра, разумеется, не поняла — приняв бушующие внутри эмоции за обычное вожделение, она привычно подавила телесное влечение к девочке и, чтобы скрыть замешательство, принялась судорожно шарить по карманам в поисках сигарет и зажигалки.       Эбби же тем временем собрала растрёпанные волосы в некоторое подобие причёски, наконец сменила позу и туманно ответила на заданный вопрос:       — Сама знаешь, чем… Кстати, — добавила она, — если ты ищешь сигареты, то они закончились ещё вчера, а портсигар мы подарили тому милому мальчику-лифтеру за то, что он угостил тебя своим вонючим куревом.       — Прости? — оторопела Сандра. — Какому ещё мальчику?       — Я же говорю — лифтёру, — терпеливо повторила Эбби. — Он отсыпал тебе своего табака, и мы в благодарность упросили его принять от нас небольшой подарок. Ты не помнишь?       — Подарок? От нас? — возмутилась Сандра. — Это был мой портсигар! Мой серебряный портсигар!       — О, — удивилась Эбби. — Он был серебряный?       — Это наверняка твоих рук дело, — сварливо сказала Сандра. — Потому что я не могла подарить первому встречному дорогую моему сердцу вещицу.       — Дорогую, как же, — хмыкнула Эбби.       — Что это значит? — насупилась Сандра.       — Ничего особенного, — весело ответила Эбби. — Я, конечно, не знаю, чем этот портсигар тебе так дорог и кто такая «она», но раз уж «она» так с тобой поступила, то ты больше не намерена терпеть это унижение, ждать от «неё» жалких подачек, а также хранить «её» подарки и… и всё в таком роде.       — Это я вчера говорила? — мрачно спросила Сандра, чувствуя, что краснеет.       — Да, — беспечно подтвердила Эбби. Она наконец встала с постели и принялась поправлять измятое до неприличия платье. — Спать в одежде не слишком удобно, правда же? — улыбнулась она. — Ты мою накидку не видела?       — Наверное, мы её тоже подарили какому-нибудь мальчику, — язвительно пробормотала Сандра, всё ещё переживая потерю подаренного Радой портсигара. — Почему ты, кстати, спала здесь? Пожертвовала ключи от номера бездомным?       — Ох, Сандра, — покачала головой Эбби. — Ты же сама просила вчера остаться, потому что боишься засыпать одна.       — Глупости! — сердито воскликнула Сандра и, позабыв о головной боли, тоже вскочила с кровати. — Чего только не привидится на пьяную голову. Разве мне снились кошмары?       — Нет, сегодня нет, но…       — Вот видишь, — грубо оборвала собеседницу Сандра. — И вообще, девочка, мои кошмары — это не твоё дело.       Она выпалила последние слова и тут же пожалела о своей грубости — с таким болезненным недоумением взглянула на неё Эбби, и таким по-детски обиженным стало её лицо. Сандра, устыдившись, хотела попросить прощения, однако упустила момент искреннего порыва, а после из какой-то дурацкой гордости уже не смогла выдавить из себя даже формальных слов сожаления о своём поступке.       — Что же, — после некоторого молчания, так и не дождавшись извинений, сказала Эбби. — Думаю, мне стоит сейчас пойти к себе в номер и там привести себя в порядок. Встретимся за завтраком или в лобби, — сухо добавила она и вышла вон, прежде чем её крепкая задним умом подруга успела хоть что-то сообразить.       «Всё-таки нужно было извиниться, — расстроенно подумала Сандра. Она без сил упала обратно на кровать и некоторое время размышляла о девочке, которую в очередной раз обидела на ровном месте. — В самом-то деле, — терзалась она, — откуда Эбби знать о моей бессоннице и моих кошмарах? Я никогда ей не рассказывала об этом, да и не собираюсь. Ни к чему. Теперь вот будет дуться весь день — хорошее начало путешествия, ничего не скажешь. Альберт тоже хорош! Что за неандертальские ухаживания, право слово? Он что же, всерьёз полагал, что девочка выпьет абсента и упадёт в его крепкие объятия? Впрочем, возможно, так оно и было бы, если бы не моя скромная персона. — Сандра, вспомнив вожделение, с которым четверть часа назад разглядывала прелести Эбби, судорожно вздохнула. — Однако, как же сильно меня влечёт к этой девочке, — подумала она. — Должно быть, в постели с ней было бы сладко… как… как вчерашний поцелуй… Но нет, — тут запретила она сама себе, — нельзя ломать ей жизнь. Нельзя. Да и кроме того, разница в возрасте — не кот начхал. Невинный агнец и старая калоша, изрядно потрёпанная жизнью — вот же сюжетец, право слово. — Сандра брезгливо поморщилась, изгнала из головы всякую крамолу и вновь ощутила груз утреннего похмелья. — Ох, как тяжко… — простонала она вслух. — Разве что выпить шампанского? Иначе голова расколется как грецкий орех. Да, определённо, пара глотков этого божественного напитка не будут лишними».       Сандра дотянулась до трубки внутреннего телефона, что стоял на прикроватной тумбочке, и заказала в номер бутылку игристого вина, а также коробку дорогих сигарет — тех самых, которыми однажды её угостила Эбби.       — Ещё пара таких вечеров, и я точно пойду по миру, — пробормотала она себе под нос, когда официант, закатив сервировочной столик и открыв вино, вышел вон. — Подумать только, подарить лифтёру серебряный портсигар! Право слово, Рада бы меня убила, если бы ей было до этого хоть какое-то дело.       Сандра сокрушённо покачала головой и приступила к приведению себя в чувство. Она не спеша, смакуя, выпила два фужера шампанского, выкурила крепкую сигарету и наконец поднялась с постели. Теперь неплохо бы принять горячую ванну, решила она. И для изгнания похмельного духа полезно, и шанс упускать грех: вряд ли в ближайшем будущем придётся останавливаться в гостиницах столь высокого уровня, а значит, шансы понежиться в горячей воде уменьшаются обратно пропорционально количеству клопов, что поджидают новоиспечённых путешественников в матрацах на постоялых дворах Силезии.       Сандра поспешно отогнала неприятную мысль о кровососущих насекомых, рефлекторно почесала предплечье и отправилась в ванную комнату, где небрежно раскрутила все краны, добиваясь сильной струи. Пока ванна набиралась, она принесла бутылку с вином, фужер, пепельницу и сигареты, после чего разделась и, постанывая от мучительного наслаждения, погрузила своё измученное неумеренными возлияниями тело в нестерпимо горячую воду.       — Господь милосердный, пожалуй, всё же не стоит понимать советы Мими буквально, а то так и в устричный суп недолго превратиться, — пробормотала она спустя несколько минут, когда температура воды в ванне почти приблизилась к точке кипения. По ощущениям, разумеется. Она открутила пальцами ног холодный кран, вытерла тыльной стороной ладони мелкие капельки пота со лба и с облегчением выдохнула — самая неприятная часть процедуры была выполнена и теперь можно выпить ещё шампанского, выкурить сигарету и просто полежать в блаженном забытьи, наслаждаясь теплом и невесомостью.       Вялая мысль, зацепившись за имя первой шлюхи, что однажды научила свою малахольную клиентку спасаться от похмелья (да и не только этому), потянулась воспоминанием дальше, и вот уже Сандра вновь сидит рядом с узкой койкой в муниципальной больнице для бедных и липкими пальцами протягивает Мими очищенный оранжево-белый апельсин.       — Никогда не пробовала просто так, — говорит Мими. — Только с шампанским.       — Чего нет, — разводит руками Сандра. Она смотрит, как молодая женщина запихивает в рот сразу несколько долек, и морщится от бессильной жалости. Неделю назад Мими бросилась под поезд метро, да так неудачно, что выжила. Пришлось вот только отнять левую ногу выше колена.       — Не грусти, подруга, — грубовато говорит юная шлюха, заметив, что Сандра смотрит на то место под одеялом, где должна была быть её красивая, длинная, словно выточенная из белого мрамора нога. — Я, считай, сегодня в лотерею выиграла.       — Разве?       — А то. — Мими задорно тряхнула головой и продолжила: — Оказалось, тот парень — машинист поезда — был мертвецки пьян, и потому компания готова выплатить мне компенсацию. Около пятидесяти тысяч. Пятьдесят тысяч франков, представь себе, а? Каково?       — Так много? — удивилась Сандра и, заразившись настроением Мими, саркастично добавила: — Если во столько оценили твою ногу, то сколько же стоит филейная часть? Она у тебя — что надо.       — Зришь в корень, подруга, — хохотнула Мими, и Сандра тоже рассмеялась — легко, от души, выплёскивая из себя тяжёлое, гнетущее чувство жалости к этой красивой молодой женщине, которая всего неделю назад не хотела жить дальше, а теперь вовсю строила планы на будущее. — Теперь, когда у меня появились деньги, я не пропаду, — оживлённо жестикулируя, говорила Мими. — Первым делом выкуплю у папаши Бовэ его дело — лавку с зеленью, что по улице Гаро, напротив кафетерия. Ты, должно, знаешь, это недалеко от твоей мастерской. Сам-то старик как раз собирается на покой, а наследников Бог не дал — видать, знал Господь, что мне страсть как хочется заделаться зеленщицей, вот и подгадал всё одно к одному. Да… Встану на ноги…       — На ногу, — весело уточнила Сандра.       — Точно, — хмыкнула Мими. — Встану на ногу, сниму приличное жильё и сразу же заберу от матери сестрёнок — пусть со мной живут, едят вдоволь, в школу ходят. А то ведь я даже писать толком не умею.       — Ты, главное, считать не разучись, — посоветовала Сандра, понимая, что шутки шутками, но собственное дело, в которое подруга хочет вложить все свои негаданные деньги — мероприятие серьёзное и потребует от неё многих знаний и умений.       Однако переживала она напрасно: то ли была у Мими та самая деловая жилка, которой так не хватало самой Сандре, то ли Господь действительно решил, что время испытаний вышло, но business у бывшей шлюхи пошёл, и Сандра частенько наведывалась к ней за свежими овощами и зеленью. А уж если она приходила не одна, а с Радой, о которой Мими знала без преувеличения всё, то всегда не без удовольствия включалась в маленький спектакль, где каждому из присутствующих находилась роль.       Мими, нарочито подпрыгивая на своих грубых костылях, суетливо собирала в огромный бумажный пакет стручковую фасоль, зелень и артишоки (словом, всё то, что обычно покупала Сандра, но в гораздо большем количестве) и торжественно вручала этот монументальный куль — тяжёлый и бокастый — бледной от негодования Раде, которая, кажется, находила какое-то мазохическое удовольствие в совместном посещении овощной лавки. Уж она-то тоже знала о бывшей шлюхе если не всё, то многое.       — Постоянным клиентам стопроцентная скидка, — двусмысленно подмигивала Мими обеим женщинам, и Рада, задохнувшись от возмущения, бурчала слова благодарности и тут же спешила прочь, чтобы не слышать брошенных вдогонку насмешливых слов: — Приятного аппетита, мадемуазель.       — Зачем ты так? — едва сдерживая смех, укоризненно шептала Сандра. Она совала в руку Мими смятую денежную бумажку и бежала догонять подругу, зная, что по приходе домой вновь будет подвергнута допросу с пристрастием — Радованка, как и многие приличные женщины, была любопытна до подробностей бордельной жизни, а кроме того явно ревновала, вновь и вновь пробуждая в сердце Сандры надежду на взаимность.       «Взаимность — как же!.. — пробурчала Сандра, вспомнив о подруге и её поступке. — Быть может, оно и к лучшему, что я отдала какому-то неведомому мальчишке этот злосчастный портсигар. Наверное… Наверное, мне стоит избавиться и от капли янтаря, что Рада подарила мне при первой встрече, но она так… так чертовски успокаивает… почти, как птицы. Кстати, где она? Не помню, чтобы упаковывала её в саквояж или планшетку. Неужели забыла в Берлине?»       Сандра, разволновавшись при мысли, что потеряла действительно важную для неё вещицу, выбралась из ванны, наскоро промокнулась полотенцем и, накинув белоснежный халат — из тех, что отель предоставлял своим гостям, — приступила к поискам.       Она просмотрела планшетку и бумажник, перерыла так и нераспакованный саквояж и, найдя на самом его дне бережно завёрнутый в носовой платок кусочек янтаря, с облегчением выдохнула.       Она присела в кресло и несколько минут гладила отполированные бока окаменевшей смолки, думая о Раде, о близости с ней, о той неясной тоске, которой отмечен каждый день в разлуке. И уж наверное, размышления эти не привели бы ни к чему хорошему, если бы не прервались самым дурацким образом: Сандра зацепилась взглядом за какое-то неправильное продолговатое пятно, которое своим светло-бежевым окрасом портило бордовую обивку соседнего кресла, и уже не могла думать ни о чём другом. Она присмотрелась к подозрительному пятну и спустя несколько секунд не без смущения признала в нём чужие шёлковые чулки — это девочка вчера вечером небрежно бросила интимный предмет своего гардероба где придётся, а утром забыла забрать.       Сандра осторожно протянула руку и легко прикоснулась к кружеву ранта, а после, не сдержавшись, взяла чужое бельё в руки и пропустила шелковистую ткань между пальцами. Даже на таком расстоянии она уловила тот горьковато-сладкий запах, что преследовал её весь вчерашний вечер после поцелуя, и, уловив, взволновалась. Ей захотелось поднести чулки Эбби ближе к носу, однако она подавила это неуместное желание и, аккуратно сложив забытые вещи, отложила их на журнальный столик рядом с креслом. Потом ей пришло в голову, что трогать предметы чужого туалета (да ещё и столь интимные!) — не вполне прилично, и она, покраснев от собственного школярства, постаралась разложить чулки так, как они лежали. Быть может, девочка сама вспомнит о потере, и одной не слишком-то ловкой особе не придётся краснеть ещё больше, возвращая нижнее бельё законной владелице.       Кстати, о девочке. Надо одеться, спуститься в лобби и всё же попросить прощения за грубость — так будет правильно. Да и найти кого-то из обслуги тоже не помешало бы: пусть почистят и отгладят брюки, которые после проведённой в них ночи превратились во что-то невообразимое — во всяком случае выходить в них на люди решительно не стоило.       В этот раз на сборы у Сандры ушло почти два часа: плохое самочувствие, мысли о Раде, зарождающееся чувство вины перед девочкой, перспектива обращаться к незнакомому человеку с просьбой — всё это тревожило и заранее лишало сил. Она чувствовала себя не в своей тарелке и потому часто прерывала совершение туалета, чтобы рисовать маленьких птиц, заключённых в идеально ровные клетки.       Но, слава богу, наконец справилась. И даже без особого труда отыскала горничную, которая не только пообещала к вечеру привести в божеский вид многострадальные брюки, но и предложила привести в порядок весь остальной гардероб. Сандра представила, как чужой человек трогает и раскладывает по местам её вещи и поспешно отказалась: найти потом что-либо в незнакомой системе координат ей будет попросту не по силам. Даже если нужная вещь окажется прямо перед носом. Такая уж натура.       Сандра невесело вздохнула и, пройдя коридором обратно, неуверенно постучалась в соседние со своими апартаменты. Эбби не откликнулась ни на первый, ни на второй стук.       «Должно быть, завтракает или ждёт меня в лобби, как обещала. — Сандра взглянула на часы и нахмурилась: за всеми этими сборами и метаниями она совершенно упустила ход времени, а день меж тем перевалил за половину. — Мы же договаривались ещё с вечера, что пообедаем вместе в городе, а потом съездим в адресное бюро, — недоумённо подумала она. — Если повезёт с поисками, то и к родственникам Адама Шюлера тоже можно успеть. Что же… Видимо, придётся менять планы. Где же она?»       Сандра спустилась в лобби отеля и несколько раз прошлась по выгороженному под бар пространству фойе, внимательно всматриваясь в лица людей за столиками — боялась, что не узнает Эбби в очередном новом наряде, как уже не раз бывало. Однако среди людей — пьющих послеобеденный кофе, лениво листающих газеты и журналы, неторопливо наслаждающихся трубкой или сигарой — девочки не оказалось.       Сандра немного растерялась, однако решила не поддаваться панике и не бросаться сразу на поиски. В конце концов, Эбби могла отдыхать после ланча, или принимать ванну или вовсе заниматься какими-то своими делами, о которых не сочла нужным сообщить подруге. Может, решила пройтись по местным магазинам или пообедать с Альбертом наедине, чтобы вдоволь пофлиртовать с интересным мужчиной, который столь явно добивается её благоволения.       Сандра, представив девочку в компании молодого фон Лютцева, сердито фыркнула: совет да любовь, голубки!.. Думать ещё об этом!       Она уселась за свободный стол в баре, заказала какую-то закуску без мяса и без особого аппетита пообедала. Потом сидела, пила кофе и глазела по сторонам. Когда и это наскучило, достала из планшетки записную книжку и принялась делать наброски с окружающего мира: раньше, в Париже, она частенько рисовала в уличных кафе или в трамвае, или в больших магазинах — натурщики были им с Пабло не по карману, и она старалась не упускать возможности рисовать людей, каждый раз поражаясь их кажущейся одинаковости, которая всякий раз оборачивалась такой оголтелой индивидуальностью в мелочах и деталях. Особенно это было заметно у поживших людей, на чьих лицах и телах время оставило свой неизгладимый отпечаток.       Тела стариков, к сожалению, были недоступны взгляду, но их лица и руки Сандра рисовала часто: на десяток красивых ухоженных молодых кистей, срисованных словно под копировальную бумагу, приходилась одна морщинистая лапка — мышцы и сухожилия переплетены вздувшимися венами, пигментные пятна образуют причудливые материки и океаны, а кривые от болезни суставов пальцы хрупки словно ветки деревьев в сильный мороз. Увядание и уход — вот вещи, которые напоминают о вечности.       Сандра дорисовала сморщенную, оттянутую тяжёлой серьгой мочку уха пожилой женщины, что пила кофе за соседним столиком, и вдруг почувствовала чужое внимание. Едва заметно вздрогнув, она подняла глаза и несколько долгих секунд разглядывала молодую женщину, что подсела к ней. Наконец признала в незнакомке Эбби и замерла, сражённая наповал — девочка была одета с такой невероятной элегантностью, что невольно захватывало дух.       — Я уже полчаса здесь сижу, — после недолгого молчания сообщила Эбби.       — Прости, я не заметила, — бездумно пробормотала Сандра. Ей было не до разговора, она восхищённо рассматривала наряд девочки: её узкую чёрную юбку в крупный белый горох, которая доходит до середины лодыжки и откровенно подчёркивает плавную линию бедра; её белую приталенную блузку с рукавчиками-крылышками, которые оставляют открытыми руки чуть выше локтя; её маленькую шляпку в тон одежде и новомодные туфли с открытыми носками, которые не скрывают голой кожи ступней. Кроме того, Эбби явно что-то сделала со своими волосами — даже в причёске было заметно, что они слегка вьются и кажутся немного влажными, словно их обладательница недавно попала под дождь.       — Ты никогда ничего не замечаешь, — спокойно ответила Эбби, дождавшись, когда Сандра наконец переведёт взгляд на её лицо. — Даже того, что происходит у тебя под носом.       — Такая натура, — вздохнула Сандра. — Ты была в парикмахерской?       — Да, заехала по пути. — Эбби пожала плечами. — Вот, держи свою «дорогую сердцу вещицу», — произнеся с явным сарказмом последние слова, она достала из ридикюля пресловутый портсигар и положила его перед подругой. — Пришлось ехать к мальчишке домой, так как его смена уже закончилась.       — Не стоило, Эбби, — тихо сказала Сандра, беря в руки подаренный Радой портсигар и уже заранее зная, что он плотно набит сигаретами её любимого сорта — девочка, в отличие от неё самой, умела и любила делать людям приятное.       — Пустяки, — отмахнулась Эбби. — Ты обедала?       — Перекусила. Эбби… — Сандра чуть запнулась, не зная, как приступить к извинениям за своё утреннее поведение. Тщательно подбирая слова, она, наконец, выдавила из себя: — Эбби, я хочу попросить прощения за то… за то, что была так непозволительно груба… И…       — Перестань, — поморщилась Эбби. — Если бы я обращала внимание на каждую твою грубость, то уже давно слегла бы от обиды. Скажи лучше, почему от тебя разит, словно из винной бочки?       — Так получилось, — смущённо ответила Сандра.       — Разве ты не собиралась сегодня ехать по делам?       — Собиралась. А разве ты не поедешь со мной?       — Если хочешь. — Эбби с деланно-равнодушным видом покрутила в руках зажигалку подруги. — Куда нужно ехать?       — Сначала в местный архив Военного Министерства, затем в адресное бюро, а потом по адресу. Если, конечно, мне повезёт, и родственники человека, которого я ищу, всё ещё живут в Лейпциге.       — Зачем ты ищешь этих людей, Сандра?       — Затем, что у меня есть до них дело, — раздражённо ответила Сандра, начиная выходить из себя — объясняться с девочкой у неё не было никакого желания. Да и как рассказать малознакомому человеку о том роковом дне 18-го года, о провалах в памяти, о лечебнице, о своих страхах и кошмарах?..       — Как знаешь, — неожиданно легко отступила Эбби. — Почему бы нам прежде не пообедать в городе?       — А как же Альберт? — вдруг вспомнила о молодом фон Лютцеве Сандра.       — О, думаю, он будет приходить в себя до вечера. И потом… Признаться, я хочу от него немного отдохнуть — он слишком навязчив.       — Он всего лишь влюблён, — улыбнулась Сандра. Она допила залпом свой остывший кофе и поднялась из-за стола вслед за подругой. — Все влюблённые навязчивы. Особенно, если объекты их обожания не отвечают им взаимностью.       — Ты так считаешь?.. — Эбби странно взглянула на Сандру, но та, не заметив ни этого взгляда исподлобья, ни нервного жеста, которым девочка поправила волосы, рассеянно кивнула, а после сменила тему:       — Ты рисовала сегодня что-нибудь?       — Разумеется, — кивнула Эбби. — Успела обежать все музеи в округе, пока у тебя… э-э-э… «так получалось».       — Ты всё-таки злишься на меня, — констатировала Сандра, когда они, дойдя в полном молчании до автомобиля, расселись по своим местам. — Но это даже к лучшему.       — Вот как? — угрюмо отозвалась Эбби.       — Да. — Сандра, устроившись поудобнее, достала из отделения для мелочей подробную карту Лейпцига и, сделав вид, что кое-что понимает во всех этих линиях, значках и закорючках, погрузилась в её изучение. В конце концов, если разбить поле на квадраты и тщательно изучить каждый из них, нужный адрес найдётся.       — Почему? — меж тем спросила Эбби.       — Потому… — пробурчала себе под нос Сандра. Она как раз нашла в мельтешении деталей городскую Ратушу и пыталась не упустить её из виду. — Потому, что сегодня, согласно условиям нашего пари, я вновь могу учить тебя живописи так, как посчитаю нужным… а не так, как того хочешь ты. Где же находится этот чёртов архив? Наверняка, рядом с Ратушей — так удобнее… Вот, нашла! — обрадованно воскликнула она, действительно обнаружив искомое. — Это в самом центре и, должно, недалеко отсюда.       — Дай посмотреть. — Эбби забрала из рук подруги карту и какое-то время сосредоточенно молчала, изучая местность. — Да, думаю, дотуда минут пять небыстрой езды, — наконец сказала она. — Поехали? Или сначала перекусим?       — Давай после, — сказала Сандра, чей и без того вялый аппетит был перебит закуской. — Или ты очень голодна?       — Не очень, — коротко ответила Эбби. Она завела двигатель и медленно тронулась с места, стараясь при этом не смотреть на спутницу.       Сандра, наконец, почувствовала, что девочка всерьёз обижена на неё, и растерянно замолчала.       «Но ведь я же извинилась, — недоумённо думала она, пока автомобиль неторопливо двигался по неожиданно широким, но плотно уставленным домами улицам старого города. — И Эбби отмахнулась, сказав, что это пустяки. Тогда в чём же дело? Злится, что пришлось ехать за портсигаром к этому мальчишке-лифтёру? Но разве я просила её об этой услуге? Так и знала, что ничего путного из нашего "дружеского сближения" не выйдет — во-первых, слишком велика разница в возрасте, а во-вторых негоже друзьям иметь денежные счёты. Что мне теперь делать? Не брать плату за уроки? Конечно, сейчас я не нуждаюсь в деньгах так остро и могла бы себе это позволить, но средства имеют обыкновение быстро заканчиваться. Ох, как же всё сложно…»       — Сандра, мы, кажется, приехали, — прервала Эбби размышления подруги. — Если ты не против, я подожду тебя здесь, в авто.       — Конечно. Вот что, девочка. — Сандра, поколебавшись, достала свои бумаги и протянула полупустую планшетку спутнице. — Может статься, я задержусь, поэтому не будем терять времени даром: выбери какой-нибудь мой рисунок и скопируй его. Чистая бумага в большом отделении, а карандаши в заднем кармане.       — Как скажешь, — согласилась Эбби. Она приняла планшетку, положила её себе на колени и, потеребив уже чуть разболтанный замочек, тихо сказала: — Удачи.       Сандра кивнула и, выйдя из автомобиля, скрылась за массивной дверью присутственного места, в котором провела намного меньше времени, чем предполагала. Да и исход дела оказался весьма неожиданным: никаких родственников Адама Шюлера в Лейпциге не обнаружилось, зато по адресу Вальдштрассе, 212, собственный дом, проживал он сам — живой и, должно, относительно здоровый.       «Как прикажете это понимать? — напряжённо размышляла Сандра, усаживаясь в кабриолет, где её терпеливо ждала девочка. — Кто этот господин? Однофамилец и одноименец? Полный тёзка? Или же опять имеет место какая-то нелепая ошибка? Впрочем, нет, об ошибке не может быть и речи: имя, дата рождения, годы службы и названия частей совпадают с теми, что указаны на знаке… Вот только не погиб, как мне сообщили в Центральном архиве, а ранен неподалёку от местечка Мюнстер, отправлен в тыл, комиссован за три месяца до капитуляции, к военной службе не годен… Что за чертовщина? Откуда тогда взялся этот опознавательный знак? Каким образом он оказался у меня, если его обладателя давно не было на фронте? И что мне даст встреча с этим человеком? Очередное разочарование и очередные сомнения в правоте доктора? — Сандра нервно хмыкнула и, не обращая внимания на вопросительный взгляд девочки, заёрзала на сиденье, пытаясь то ли устроить поудобнее пятую точку, то ли найти такое положение, при котором брюшная диафрагма не будет мерзко трепетать при каждом вздохе. — Неужели же отец Рады всерьёз полагал, что дурацкая погоня за призраками прошлого поможет мне вспомнить? — раздражённо подумала она. — Или же просто ткнул пальцем в небо в надежде угадать? Хорошенькое дело, ничего не скажешь… А ведь Рада, пожалуй, знала, что поездка окажется зряшным делом — недаром мы стали так близки перед моим отъездом, близки как никогда. Словно она просила прощения и… и прощалась?.. Значит, уже была знакома с тем мужчиной и, кто знает, как далеко зашли их отношения. Чёрт тебя подери, Радованка Гайич, когда же я уже научусь жить без тебя?» — сердито фыркнув, Сандра, наконец, отвлеклась от своих невесёлых мыслей и повернулась к Эбби — та спокойно сидела, держа в руках рисунок, который лежал в планшетке со времён приснопамятных нормандских каникул. На нём Сандра в сотый, наверное, раз за поездку изобразила Раду, уловив наконец то умиротворённое выражение, что появилось на лице возлюбленной в дни отпуска.       — Кто это? — вдруг спросила Эбби. — Натурщица?       — Это Рада, — ответила Сандра. Она поспешно отвела взгляд от наброска и насупилась: вспоминать то счастливое время было слишком больно.       — Красивая… — со странной интонацией сказала Эбби. — Такой необычной… необычной красотой. Какого цвета у неё волосы?       — Рыжие.       — А глаза?       — Глаза серые. К чему эти вопросы, девочка? — Сандра забрала у подруги свою планшетку и принялась сердито запихивать в неё бумаги и рисунки, которые Эбби разложила на приборной панели.       — Просто любопытно, — протянула Эбби. — Вы близкие подруги?       — Нет, — отрывисто сказала Сандра. — Быть может, поедем?       — Сейчас поедем, — согласилась Эбби. — Твои поиски увенчались успехом?       — Пока не знаю. Где карта? Нам нужен дом за номером 212 по Вальдштрассе — судя по названию, это где-то на окраине.       — Сейчас посмотрим. — Эбби развернула карту на рулевом колесе и, чуть нахмурившись от напряжения, принялась искать нужную улицу. — Да, вот она — к северо-западу отсюда. Но, Сандра, дома 212 по ней нет…       — Нет? — удивилась Сандра — Какого года этот атлас?       — Нынешнего.       — Странно. — Сандра в задумчивости покусала нижнюю губу и, засунув правую руку в карман брюк, погладила округлый бок янтарной капли, которая в любых обстоятельствах оставалась такой же, как и была — гладкой, тёплой, приятной на ощупь. — Как же быть? — растерянно спросила она.       — Съездить и посмотреть, — пожала плечами Эбби, и Сандра в очередной раз поразилась простоте её мира, который не был скован страхом неопределённости.       — А если мы съездим напрасно? — всё же забеспокоилась она.       — Развернёмся и поедем обратно. — Эбби сложила карту и, засунув её между коробкой передач и сиденьем, повернула ключ в замке зажигания. — Расскажи мне немного о Лейпциге, — попросила она на следующем перекрёстке, то ли устав от молчания, то ли заметив, что спутница мается, не находя себе места.       — Ох, — смешалась Сандра. — Я знаю об этом городе не так уж и много, а то, что знаю, наверное, безнадёжно устарело. С моего учителя истории и географии разве что песок не сыпался, да и лет с той поры прошло немало.       — Расскажи, что знаешь.       — Что же. — Сандра вздохнула и, вновь вспомнив своего учителя, который вбивал в неё свою неинтересную науку розгами, забубнила как по писанному: — Лейпциг — самый крупный промышленный и торговый город Саксонской земли, возник на месте славянского поселения то ли в десятом, то ли в одиннадцатом веке. Примерно в то же время были построены две церкви, которые сохранились и по сей день. Церковь Святого Николая мы завтра обязательно посетим, я хочу показать тебе следы романики — конечно, после перестройки от неё мало что осталось, но то, что осталось, весьма органично вписано в общий ансамбль. Вообще же, церковь святого Николая в своём роде уникальна: на романском фундаменте стоит мрачный трёхнефный собор в лучших традициях поздней готики, а внутри… внутри захватывает дух от строгих греческих вертикалей, которые устремляют тебя вперёд и вверх; от белоснежных колонн, что «врастают» (и это не метафора) в украшенный мозаикой и росписью свод; от пространства, которое словно нарезано кусками тем светом, что струится из высоких окон; от… — Сандра хотела было перейти к подробному описанию великолепной росписи потолка, которую можно было рассматривать часами, но, внезапно вспомнив о наказании, что ждало её в детстве при малейшем отклонении от учебника и углублении в никому не нужные детали, стушевалась. — В общем, это красиво, — промямлила она и тут же потянула из планшетки лист бумаги, чтобы расчертить его на ровные квадраты для птиц.       — Ты так красочно описываешь, — искренне восхитилась Эбби, — что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не развернуть автомобиль и не поехать прямо туда.       — Завтра съездим.       — Расскажи ещё.       — Потом, — пробормотала Сандра, сосредоточенно рисуя птиц.       — Я читала в путеводителе, что в городе есть большой Университет, — бросив быстрый взгляд на расчерченный лист, сказала Эбби.       — Есть. — Сандра «заключила» последнюю птичку в клетку и продолжила: — Видишь ли, до недавнего времени Лейпциг был не столь уж велик — так, тихий провинциальный городишко, вся жизнь которого бурлила в стенах Университета. Здесь, кстати, учились фон Лейбниц и фон Гёте. Говорят, именно в Лейпциге, в одной из местных пивных, фон Гёте услышал легенду о докторе Фаусте, которая впоследствии легла в основу его великой трагедии. Но это, разумеется, всё на звёздах писано.       — На звёздах? — переспросила Эбби.       — It’s still all up in the air, — терпеливо пояснила Сандра по-английски. Немецкий Эбби с каждым днём становился всё лучше, и она намеренно вставляла в свою речь пословицы, поговорки и устойчивые выражения, чтобы девочка привыкала к живому языку.       — То есть, это враньё? — уточнила любящая точные формулировки Эбби.       — Это приукрашение действительности, — дипломатично сказала Сандра. — Николас говорил, что теперь та пивная, в которой кутили студенты и в которой Мефистофель впервые искушал Фауста столь низменными развлечениями, превратилась в хороший ресторан и радует посетителей отменной кухней.       — Значит, фон Гёте-таки сделал заведению приличную рекламу, — рассмеялась Эбби.       — Видимо, — согласилась Сандра, обрадовавшись, что девочка больше не дуется на неё и вновь готова общаться легко и непринужденно.       — А что случилось потом? Отчего Лейпциг перестал быть, как ты выразилась, «провинциальным городишком»?       — Потом какой-то богатый предприимчивый человек (его имя я, к сожалению, запамятовала) поставил на окраинах города свои заводы и фабрики, и началось: расширили железнодорожное сообщение, прокопали канал для выхода к морю, снесли хлипкие балочные дома, расширили улицы и дали карт-бланш известным архитекторам, многие из которых любили экспериментировать и смешивать стили. В итоге центр города получился таким… таким «эклектичным», а прилегающие районы застроены жилыми и доходными домами, как здесь, например. — Сандра кивнула на ряд серых и жёлтых буржуазных домов, чьи массивные фасады, были богато украшены различными элементами декора.       — Это, кстати, самое начало Вальдштрассе, — сообщила Эбби.       — Неужели? — удивилась Сандра. — Мне казалось, здесь должны быть собственные дома.       — Видимо, дальше, — ответила Эбби.       И действительно, вскоре пейзаж изменился: сначала их взору предстало почти законченное строительство нового, убогого в своей безликости, однотипного жилья в три и четыре этажа, а после начался район респектабельных вилл и особняков.       — Номер 188, — прочла Эбби на адресной табличке последнего по улице дома. — Сандра, ты уверена, что тебе дали верный адрес?       — Я уже ни в чём не уверена, — огрызнулась Сандра. — Давай проедем дальше по дороге?       — Дороге? — Эбби хмыкнула. — Эти ямы ты назвала дорогой?       — Хорошо, я пройдусь пешком. — Сандра вышла из автомобиля и быстро зашагала вперёд.       — Я не могу с тобой! — крикнула ей вслед Эбби. — У меня открытые туфли!       Сандра громко фыркнула от возмущения и тут же, неудачно ступив, провалилась по колено в яму с водой. Взвыв от неожиданной острой боли, она плюхнулась в грязь и схватилась обеими руками за горящую огнём лодыжку.       — Сандра! — Эбби выскочила из автомобиля и в несколько прыжков оказалась рядом. — Что с тобой?       — Кажется, я потянула жилу, — пробурчала Сандра, цепляясь за протянутую руку.       — Можешь ступить на ногу?       — Могу, — поднявшись с помощью девочки, Сандра перенесла вес на пострадавшую конечность и чуть не рухнула вновь. — Нет, не могу. Больно.       — Держись за меня. — Эбби обхватила подругу за талию и потянула её обратно к кабриолету. — Поедем, нужно показать твою ногу доктору.       — Нет, — заартачилась Сандра. — Мне нужно не к доктору. Мне нужно найти этот чёртов дом за номером 212. Другой раз я сюда не поеду.       — Но…       — Он наверняка за тем поворотом. Помоги мне дойти — твои модные туфли всё равно безнадёжно испорчены.       — При чём тут туфли? — расстроенно спросила Эбби, однако покорно подставила локоть, позволяя опереться на свою руку. — Обещай, что потом мы поедем в ближайшую больницу.       — Обещаю, — буркнула Сандра.       Они надолго замолчали и целиком сосредоточилась на нелёгком пути: грязь на дороге временами достигала щиколоток и была такой скользкой, что Сандре приходилось то и дело цепляться не только за локоть девочки, но и за её плечо — и тогда они обе замирали в попытке сохранить равновесие.       Доковыляв, наконец, до поворота, Сандра подняла голову и растерянно огляделась: всюду, куда падал взгляд, простиралась чёрная выжженная земля, утыканная обгоревшими печными трубами, которые отмечали своим скорбным видом те места, где не так давно жили люди.       — Здесь был пожар, — озвучила очевидный факт Сандра.       — Неужели? — язвительно пробормотала заметно расстроенная своим внешним видом Эбби. — Фройляйн Хартманн, не с вас ли сэр Конан Дойль списал своего знаменитого сыщика?       — Конан Дойль? Сыщика? — озадаченно переспросила не читавшая современную беллетристику Сандра. — О чём это ты?       — Неважно, — отмахнулась Эбби.       — Смотри, там дом. — Сандра указала рукой на притулившийся в конце улицы кособокий домишко, который каким-то чудом не пострадал от огня. — Готова поспорить на твои туфли, что он-то нам и нужен.       — Это не дом, это какая-то собачья конура, — сердито пропыхтела Эбби, когда они преодолели очередной трудный отрезок пути и остановились перед покосившейся калиткой. — Знаешь, ты очень тяжёлая… И туфли придётся выбросить, а ведь я купила их всего неделю назад. Хорошо ещё, чулки не надела.       — Ты их оставила у меня в номере, — не подумав, ляпнула Сандра.       — Представь себе, у меня есть другие.       — О, не сомневаюсь!..       Не прекращая словесной перепалки, они дохромали на своих трёх ногах до крыльца уцелевшего в пожаре дома, и Эбби, придерживая подругу за талию, помогла ей взобраться по крутым трухлявым ступенькам.       — А ведь нам ещё назад идти, — продолжала сокрушаться она, пока Сандра осматривалась в поисках звонка или колокольчика. — Не знаю, Сандра, как тебе это удаётся, но ты всё время находишь приключений на свою… на свою… В общем, находишь.       — Перестань ворчать, — миролюбиво предложила Сандра. Она громко постучала в разбухшую от сырости, некрашеную дверь и, не дождавшись реакции, крикнула: — Эй, есть кто живой?       Хотела уже постучать сильнее и, возможно, даже здоровой ногой, как дверь вдруг распахнулась, и перед женщинами предстал высокий сутулый старик в замызганном до серости халате.       — Чем обязан? — скрипучим голосом спросил он нежданных гостей, и Сандра, прокашлявшись, собралась было вежливо осведомиться об Адаме Шюлере, но Эбби её опередила.       — Добрый день. — Она лучезарно улыбнулась хозяину дома и взволнованно, делая ошибки в грамматике, затараторила: — Моя подруга подвернула ногу и нуждается в помощи. Не могли бы вы…       — Проходите, — прервал её старик. Не дождавшись ответа, он ушёл в дом, и подруги, переглянувшись, последовали за ним.       По деревянному полу идти было не так трудно, как по грязи, и Сандра смогла преодолеть несколько метров узкого коридора сама — припадая на ногу и морщась от боли.       — Садитесь, — приказал хозяин, когда они все очутились в комнате, которая, похоже, служила и гостиной, и столовой, и кабинетом одновременно: во всяком случае принимали гостей именно здесь, а на большом круглом столе без скатерти, среди разложенных книг и бумаг, стояли тарелки с остатками пищи. Потянув носом, Сандра чуть поморщилась: пахло сыростью, затхлостью и казармой — уж этот запах холостяцкой мужской жизни она не спутает ни с чем.       Старик тем временем достал из недр массивного буфета медицинскую сумку и вновь повернулся к застывшим в нерешительности гостьям.       — Ну же, садитесь, — повторил он, обращаясь к Сандре. — Я окажу вам помощь.       — Вы доктор? — спросила Эбби, когда Сандра всё же присела на предложенный стул и сняла с уже опухшей ноги ставшую узкой туфлю.       — Бывший, — коротко ответил хозяин дома. Он ловко закатал штанину пациентки и теперь ощупывал её лодыжку длинными паучьими пальцами в кожаных перчатках. — Ничего страшного, — спустя пару минут сказал он, — простое растяжение.       — Я знаю, — ответила Сандра и, решив не церемониться, спросила: — Вы Адам Шюлер?       — Даже если и так, то что? — буркнул старик, и обе женщины несколько опешили от такой грубости. — Вот что, фройляйн, я сейчас наложу вам тугую повязку, будете носить пару дней, не снимая. Это понятно?       — Я прослежу, — пообещала пришедшая в себя первой Эбби. — Может, чем-то помазать?       — Не надо.       — Господин Шюлер, — сказала Сандра, когда бывший врач закончил бинтовать её ногу. — У меня есть до вас небольшое дело. Понимаю, прошло столько лет, да и не каждый любит вспоминать… Но я была санитаркой на войне, и ко мне совершенно случайно попал ваш опознавательный знак. Вот он. — Сандра извлекла из планшетки солдатский кошелёк и, отметив отсутствие у хозяина дома какой-либо реакции на предположительно знакомую вещь, выудила из него алюминиевый овал с выбитыми на нём данными владельца. — Это же ваш?       — Мой, — внимательно рассмотрев знак, ответил Адам Шюлер. — Так, значит, фройляйн, это вы отрезали мне пальцы?       — Простите? — оторопела Сандра. — Какие пальцы?       — Вот эти. — Старик снял перчатку с левой руки и продемонстрировал короткие культяшки мизинца и безымянного.       — Нет, это не я, — испуганно сказала Сандра. — Я же не хирург, я простая сестра милосердия…       — Милосердия! — фыркнул господин Шюлер. — На той войне не было милосердия, ни единой его капли, — зло продолжил он. — Пока я валялся контуженый, без сознания, какой-то мерзавец из наших или из лягушатников отрубил мне пальцы, чтобы снять обручальное кольцо — единственную ценность, что была при мне. Он же забрал и этот знак, из-за чего я долгое время числился пропавшим без вести и не мог добиться комиссовочных денег. Милосердие!.. Как, вы говорите, он попал к вам?       — Я не знаю… Не помню.       — Хорошенькое дело, — протянул хозяин дома. — А от меня-то вы что хотите?       — Ничего, — пробормотала Сандра, понимая однако, что нужно как-то объяснить свой визит. — Вещи, — она поспешно вытряхнула из бумажника драгоценные побрякушки и протянула их Адаму Шюлеру. — Посмотрите, быть может, здесь есть что-то ваше?       — Вот моё кольцо. — Старик осторожно подцепил указательным пальцем тонкое обручальное колечко и поднёс его к самым глазам.       «А ведь ему едва за пятьдесят, — покачав головой, подумала Сандра. Она перевела взгляд с трясущихся рук хозяина на его изрезанное глубокими морщинами лицо, отмечая про себя не слишком-то приятные детали стариковской внешности: выцветшие глаза, редкие пегие волосы, большие жёлтые уши — всё это производило настолько отталкивающее впечатление, что она невольно поёжилась. — Неужели это из-за контузии? Или от постоянного недовольства жизнью? На редкость желчный тип…»       Адам Шюлер тем временем небрежно отбросил кольцо на письменный стол и, повернувшись к заметно шокированной подобным пренебрежением Эбби, равнодушно пояснил:       — Мы не живём вместе почти десять лет. Даже не знаю, жива ли она сейчас, эта жалкая еврейская подстилка.       — Еврейская подстилка? — растерявшись, спросила Эбби, а Сандра, побледнев от негодования, принялась засовывать свою распухшую ногу в туфлю.       — Шлюха, — зло сказал господин Шюлер. — Жалкая шлюха, которая предпочла мне, чистокровному немцу, одного еврейского ублюдка. Конечно, тогда-то он был на коне: единственный сын своего папаши-промышленника, наследник миллионов, стишки всё кропал…про любовь. — Хозяин дома сдавленно хихикнул, и Сандра вдруг усомнилась в его здравом уме. — Любовь у них случилась, каково, а?.. И чего этой суке не хватало? Всё ведь было: большая квартира в центре, должность приват-доцента, обширная практика. Всё!.. А потом из-за этих жидовских тварей ничего не стало. В одночасье. Но это ладно… это мы посмотрим… Тогда он смеялся, а сейчас я посмеюсь. Я!.. Это случится скоро — когда фюрер ознакомится с моей докладной запиской. Нельзя, слышите, нельзя выпускать эту заразу из страны, их давить надо — как гнид, как крыс, как тараканов. Прежде всего, мой фюрер, прежде всего надо вычислить всех. Всех! Пометить, как скот. Изолировать этих недочеловеков от нас, настоящих людей. Концентрационные лагеря, мой фюрер — вот спасение нации, страны, мира! Пусть работают и дохнут!.. Работают и дохнут!.. Да, мой фюрер!       Адам Шюлер выкрикнул последние слова, вытянулся во весь свой огромный рост, вскинул руку в римском приветствии и так замер, глядя прямо перед собой то ли в прекрасное, очищенное от евреев будущее, то ли в бездну собственного безумия. Сандра, воспользовавшись паузой в бреде этого сумасшедшего, резво вскочила на ноги. Она схватила Эбби за руку и быстро, совершенно позабыв о боли, потащила её к выходу.       — Фройляйн! Фройляйн с золотыми волосами! — внезапно окликнул девочку хозяин дома, и Сандра, резко развернувшись, закрыла Эбби собой.       — Фройляйн с золотыми волосами, — жалобно повторил Адам Шюлер. Он протянул женщинам пару старой изношенной обуви и просительно, пытаясь заглянуть Эбби в глаза, сказал: — Пожалуйста, возьмите калоши.       — Благодарим вас, — кивнула Сандра. Она часто слышала от Рады, что с больными душой лучше не спорить, и решила не искушать судьбу. — Мы возьмём. Там действительно грязно.       Она взяла протянутые калоши, неестественно улыбнулась и скорее попятилась прочь, спиной подталкивая застывшую изваянием Эбби. Несколько метров тёмного коридора, отделявшие их от свежего воздуха и свободы, показались Сандре сотнями миль звенящей пустоты, которая медленно отделяла их с девочкой от нехорошей ухмылки сумасшедшего доктора.       — Зачем ты взяла эти калоши? — дрожащим голосом спросила Эбби, когда они кубарем скатились с крыльца и, отбежав на приличное расстояние, остановились отдышаться.       — Чтобы он тебя не убил, фройляйн с золотыми волосами, — раздражённо передразнила безумца Сандра. Она размахнулась и отбросила старые калоши подальше в грязь. — А ты тоже хороша! Встала истуканом, и делай с тобой, что хочешь!       — Боже мой, он же безумен, — чуть не плача прошептала Эбби. Ища поддержки, она взяла подругу за руку и повторила: — Совершенно безумен. Наверное, это из-за того, что его бросила жена, ушла к еврею — вот он и помешался.       — Вряд ли, — процедила сквозь зубы Сандра. — Он просто отравлен. Отравлен ядом пропаганды, которой одурачивают несчастных немцев люди, подобные твоему отцу.       — Но… Но папа всего лишь разрабатывает методики. Их можно использовать как во зло, так и во благо, — попыталась защитить своего родителя Эбби.       — Разумеется, девочка, — желчно сказала Сандра. — Знаешь, раз такое дело, я пришлю тебе весточку из трудового лагеря. Говорят, неподалёку как раз основали новый.       И вырвав руку, она захромала к оставленному за поворотом кабриолету. Девочка молча поспешила за ней.