Смерти нет

      Сегодня был нехороший день: с самого утра всё валилось из рук, работа не спорилась, привычные вещи оказывались не на своих местах, а внутри, в области солнечного сплетения, ворочался, перебирая кишки, клубок беспричинной тоски и тревоги.       Приход старшего из мальчиков Мэйси, Уильяма, лишь добавил беспокойства, и Сандра, выдержав предписанное приличиями время, которое нужно было уделить гостю, поспешно откланялась. Она сбежала в свою мастерскую под крышей, к своим холстам и инструментам, к нарисованным клеткам и птицам в них, к навязчивым идеям и их воплощениям — словом, к тому, что обычно примиряло её с устройством этого мира, — однако и там не могла найти себе места. Она то и дело бросала начатую работу, подходила к двери и прислушивалась к тихому гулу разговора, что доносился снизу. Ей отчего-то казалось, что этот долговязый юноша, мальчик, ещё не доросший до настоящего мужчины, пришёл уговаривать сестру вернуться домой. И если это так, то ей, Сандре, необходимо быть рядом с Эбби, держать её за руку, греть своим теплом, не позволять усомниться в правильности сделанного выбора. Но сегодня она не могла. Не могла, не могла, не могла!.. Сегодня в мире слишком много острого и неудобного, чтобы ко всем этим неприятностям добавилась ещё одна.       Вот девочка повысила голос. Потом ещё раз, и ещё. Потом, провожая гостя, громко хлопнула входная дверь. Уильям ушёл, можно спускаться.       Сандра наскоро вытерла ветошью испачканные масляной краской пальцы и, гонимая неясным беспокойством, поспешила на кухню.       Спустившись, она увидела, что Эбби стоит у окна и задумчиво смотрит на крышу соседнего здания, на которой кто-то из жильцов недавно обустроил маленькую голубятню: теперь днем и ночью маленькие прожорливые голуби всех мастей и порядков суетливо шныряли туда-сюда по жестяному настилу, ища пропитания и любви. Девочка птиц не любила, и такое пристальное внимание могло означать лишь одно: она сильно расстроена и думает вовсе не о крылатых гаденышах, которые то и дело портят им подоконники.       — Зачем Уильям приходил? — спросила Сандра. Она подошла вплотную к девочке, обняла за талию, уткнулась носом в её сладко пахнущий затылок и так замерла, наслаждаясь теплом и близостью.       — Так, пустяки, — отмахнулась Эбби, однако Сандра, чувствуя, как сильно та расстроена, продолжала настаивать:       — А всё же? Вы говорили о нас?       — О нас? — недоумённо переспросила Эбби. — Нет, милая, не о нас.       — А о чём?       — Там некрасивая история. — Эбби тяжело вздохнула и, наконец расслабившись, откинула голову назад, позволяя возлюбленной оставить лёгкий поцелуй на своей щеке. — Видишь ли, Уильям влюбился. То есть, он думал, что влюбился, но теперь, когда доктор осмотрел девушку и подтвердил ее опасения, этот балбес не знает, как быть.       — Вот как? — хмыкнула Сандра, невольно подумав, что до мужчины юноша всё же дорос, по крайней мере, физиологически. — И что же он теперь думает делать? — спросила она. — Для женитьбы как будто рановато.       — О женитьбе речь вообще не идёт. — Эбби брезгливо поморщилась. — Он сам не хочет, да и папа ему не позволит: моему брату уготовано великое будущее, милая. Если уж и он не оправдает надежд… — последние слова девочка произнесла с таким горьким сарказмом, что Сандре стало не по себе — она и не думала, что возлюбленная до сих пор так болезненно переживает ссору и почти полный разрыв отношений с отцом. — Впрочем, — продолжила Эбби, — свой выбор он уже сделал, а ко мне приходил лишь для того, чтобы получить своего рода «благословение» и после не мучиться совестью.       — Думаешь, заставит её избавиться от ребёнка? — осторожно спросила Сандра, зная, что Эбби, будучи пусть не истовой, но всё же католичкой, не одобряет ни аборты, ни разводы. Впрочем, религиозность девочки была весьма далека от догматов Ватиканской церкви — настолько, что по первости Сандра даже пыталась подтрунивать над возлюбленной и каждое воскресение, когда та возвращалась из церкви, спрашивала, как Папа относится к тому, что его духовная дочь делит постель с женщиной и даже не заикается об этом на исповеди. Однако вскоре перестала — после очередной шутки Эбби посмотрела на неё как на скудоумную и серьёзно сказала, что жить в любви — не грех, а вот без — ещё какой.       — Вероятно, — вздохнув, ответила на вопрос Эбби и, помолчав, добавила: — Как же хорошо, что нам с тобой никогда не придётся принимать подобные решения.       — Разве? — несколько растерялась Сандра. Мысль о том, что Эбби рано или поздно захочет иметь детей, давно не давала ей покоя, лишая и без того не слишком-то крепкого сна. — То есть я хочу сказать, разве не может так получиться, что однажды ты захочешь детей?.. Нет, я вовсе не имею в виду то, что ты уйдешь от меня к мужчине, — испуганно уточнила она, почувствовав, что подруга напряглась всем телом. — Это мы уже обсуждали. Но, может статься, ты захочешь испытать радость материнства, и тогда нам придётся… придётся как-то решать этот вопрос.       — Интересно, как? — девочка высвободилась из объятий возлюбленной и недоумённо воззрилась на неё.       — Ты знаешь, как, — пробормотала Сандра, отводя глаза.       — Не знаю. — Эбби отошла к столу и принялась выбирать пирожное из картонной коробки со сладким, что принёс Уильям к чаю. — Будет любопытно послушать.       — Ты знаешь, — упрямо повторила Сандра. — Чтобы забеременеть, тебе придётся быть с мужчиной, и ещё неизвестно, для кого это станет большим испытанием — для тебя или для меня.       — А с чего ты, собственно, решила, что я захочу детей, Сандра? — внезапно спросила Эбби.       — С того, что это заложено природой — все женщины рано или поздно задумываются о материнстве. У меня самой был период, когда я хотела. Но ты же знаешь, я просто не приспособлена для этого дела. С моими-то особенностями… Что такого весёлого в моих словах, скажи на милость? — прервав саму себя, рассерженно спросила Сандра, когда девочка смешливо фыркнула.       — Ничего. — Эбби откусила от очередного шоколадного эклера добрую половину и, толком не прожевав, продолжила: — Ничего, кроме того, что я никогда не захочу детей, милая. Ни-ког-да. У меня их и так четверо, и, знаешь ли, с меня довольно: я больше не хочу этих грязных пеленок, бессонных ночей, болезней, драк и разбитых коленок. Нет уж, дорогая моя, если тебе так хочется детей, то рожай их себе сама.       — Мне не хочется, — с облегчением призналась Сандра. — А вообще ты сейчас говоришь совсем как Магда. И, кстати, мне не нравится, что она так часто к нам приходит.       — Не так уж и часто, — беспечно откликнулась Эбби, отправляя в рот последний кусочек последнего пирожного. — Господи, до чего же вкусно!.. И где только этот засранец купил такие божественные эклеры?       — В кафе Йости, — мельком взглянув на коробку с эмблемой известного в богемных кругах заведения, сказала Сандра. — Там довольно дорого.       — Жаль, — вздохнула Эбби. — Очень вкусно.       — Не уходи от разговора, — раздраженно сказала Сандра, рассердившись неизвестно на кого: то ли на девочку, которая так любит сладкое, что душу готова продать за дурацкое пирожное, то ли на Уильяма, который принес дорогое угощение, зная, что сестре оно нынче не по карману, то ли на саму себя, неспособную заработать и купить к столу что-то слаще морковки.       — От какого разговора? — спросила Эбби, облизывая ложку, которой соскоблила остатки крема со стенок коробки.       — От того самого, — по-прежнему сердито ответила Сандра. — Магда дурно на тебя влияет, и меня это беспокоит.       — Мне кажется, тебя скорее беспокоит тот факт, что она меня однажды целовала.       — И это тоже. Кто знает, однажды это было или не однажды.       — Боже, милая, — рассмеялась Эбби. — Тебе совершенно не о чем беспокоиться — у Магды столько любовниц, что им пора создавать клуб по интересам.       — Вот именно. Думаю, она была бы не прочь пополнить свою… свою «коллекцию» тобой.       — Перестань. — Эбби потянула стоящую перед ней подругу за руку, желая усадить её к себе на колени, но та заартачилась:       — Нет, я испачкаю тебе платье.       — Как знаешь. — Девочка запустила руки под блузу возлюбленной и начала нежно поглаживать её живот, подбираясь все ближе к не стесненной бюстгальтером груди. — Так даже удобнее…       — Разве тебе понравилось бы, если бы меня целовала другая женщина? — чуть задохнувшись от нахлынувшего возбуждения, тем не менее продолжила нудеть Сандра.       — Нет, конечно. Но ты сама виновата: уехала в свой Париж, оставила меня здесь… одну… с разбитым сердцем… — Эбби сжала пальцами левой руки напряженный сосок возлюбленной, а правой принялась расстегивать пуговицы на ее рабочих брюках. Справившись, пробормотала: — Боже, милая, ты опять надела эти ужасные подштанники?       — В мастерской так жарко, — виновато пожаловалась Сандра. Девочка не разделяла её любви к мужскому белью и прикладывала немало сил, пытаясь очаровать если не кружевными поясами, то хотя бы трусами из эластичной ткани, однако Сандра подобного не любила и ничего не могла поделать со своей чувствительной натурой: этот новомодный искусственный материал совершенно не пропускает воздух и к тому же неприятен её чувствительной коже. Одежда и так доставляет немало мучений, так почему нельзя хотя бы исподнее выбрать по вкусу?..       — Хорошо хоть не сплошное, — проворчала Эбби и, запустив руку в укромное место, погладила там уже изнывающую от желания возлюбленную.       — Почему мы все время занимаемся этим, когда я вся в масле?.. — простонала Сандра, откидывая голову и вытягиваясь в струнку, с трудом сдерживаясь, чтобы не запустить грязные пальцы в волосы девочки, которые та небрежно собрала утром с помощью шпилек.       — Потому что мне нравится, как ты злишься из-за этого. — Эбби, преодолев слабое сопротивление, все же усадила любовницу к себе на колени. — А Магда, между прочим, недурно целуется…       — Я тебе сейчас покажу, что такое «недурно», — пробормотала Сандра и, уже не заботясь о следах, которые наверняка оставит непросохшее масло, положила руку на затылок своей девочки, притянула к себе её голову и поцеловала. И целовала так, чтобы ни у кого из присутствующих не осталось сомнений в мастерстве одной из сторон. И чтобы девочка наконец выбросила из головы всю эту дурь и перестала ходить на дурацкие вечеринки «только для женщин», которые устраивает по субботам её новая знакомая по имени Магда. Ведь ходит она туда одна и возвращается очень поздно — весёлая, сладко пахнущая вином и несладко — табачным дымом, взбудораженная атмосферой флирта и вседозволенности, что обычно царят в том обществе. И всё бы ничего, пусть танцует и веселится, дело молодое, вот только… Вот только Сандру туда почему-то никто не приглашает.

***

      Обратный путь проделали в неловком молчании: Эбби со свойственной молодости впечатлительностью явно переживала недавнюю размолвку, заметно тревожилась, взглядывала исподлобья, всё никак не решалась завязать какой-либо праздный разговор, а Сандра, уже позабывшая об их маленькой стычке, но смертельно уставшая от событий и впечатлений дня, невесело размышляла о своих поисках, которые, очевидно, ни к чему не приведут.       «Стоит ли мне теперь ехать в этот Богом забытый Вогсдорф и искать там семью человека по имени Хорст Кёлер?» — думала она, слепо глядя поверх бортика кабриолета на приевшийся глазу городской пейзаж. Ничего интересного: серо-желтые фасады домов, поникшие от безветрия красно-чёрные флаги, серый от пыли асфальт, автомобили, трамваи, пешеходы и велосипедисты. Везде и всюду — спешащие по своим делам, равнодушные ко всему, кроме утекающего времени, люди, в толпе которых столь остро чувствовалось то диковатое одиночество, что временами укутывало Сандру в свой прозрачный саван.       Она привычно поежилась от неясного беспокойства и, сбившись с мысли, какое-то время мучительно вспоминала свои недавние умозаключения: — «О чем это я думала?.. Ах да, о вероятности того, что родные Хорста до сих пор живут в своём родном местечке. Возможно ли это? С одной стороны, они, наверняка, держали там дом, хозяйство, скотину — такие люди не склонны срываться с насиженного места и искать лучшей доли на чужбине, но с другой стороны — война. Силезия и при империи-то слыла нищей провинцией, а уж после подписания Версальского договора, когда большую часть земель прибрали к рукам поляки, там, должно, и вовсе царит запустение… Быть может, все же не ехать? — Сандра вздохнула и, не заметив тревожно-вопросительного взгляда Эбби, закурила. Грустно усмехнувшись, покачала головой: — А ведь я боюсь этой поездки. Боюсь найти родных Хорста, боюсь увидеть его фотографию и ничего не вспомнить. Что тогда? Столько сил, времени, денег будет истрачено впустую, но это ладно. Самое страшное, конечно же, в другом. Если выяснится, что Хорст Кёлер мне незнаком или вовсе не существует, это подтвердит самые ужасные мои опасения: я медленно, но верно схожу с ума, и человек из снов — лишь плод моего больного воображения. Как и все эти видения во время приступов. Как и записи в тетради, которые никто, кроме меня, не видит. Доктор Гайич предупреждал, что могут быть рецидивы, но я не думала… надеялась на лучшее. Да что тут говорить, не слишком-то приятно считать себя сумасшедшей. И ведь есть же вещи, опознавательные знаки — они реальны, осязаемы и в данный момент лежат в тубе на дне моего саквояжа. Впрочем, что — вещи? Быть может, это я сама в приступе безумия и беспамятства бродила по полям Фландрии и обирала мертвых. Выворачивала карманы, снимала нательные кресты, отрубала пальцы, чтобы снять обручальное кольцо… Господь милосердный, неужели такое возможно?.. — Сандра затушила в автомобильной пепельнице сотлевшую сигарету, нервно сжала ладонь левой руки пальцами правой, а после засунула сомкнутые кисти между сведенных коленей. — Нужно успокоиться, — в панике подумала она, почувствовав неминуемое приближение приступа. — Если бы Ники… или Рада… были здесь… они бы могли…» — Но что могли сделать покойный брат и оставленная в Париже подруга, Сандра так и не додумала — окружающее пространство заволокло знакомым молочным туманом, одновременной многоголосицей прозвучали обеспокоенный оклик девочки, скрежет тормозов, надрывный стон клаксона — и под эту оглушительную, стократно усиленную припадком какофонию Сандра с облегчением скользнула в небытие.       Очнувшись, не сразу сообразила, где находится, и несколько долгих секунд вглядывалась в испуганное лицо Эбби, которая, перебравшись с водительского места, крепко сжимала её в объятиях, не давая нанести себе вред.       — Холодно, — сказала Сандра, пытаясь высвободить руки, в которые девочка вцепилась мёртвой хваткой. — Мне холодно. Пусти.       — Сейчас… — прошептала Эбби. От пережитого напряжения её била крупная дрожь — того и гляди сама лишится чувств. — Я сейчас, — чуть не плача повторила она и, выпустив подругу из кольца своих рук, принялась неуклюже выбираться из кабриолета. — Что это?.. Что это было?       — Ничего, — устало ответила Сандра, откидывая голову на спинку кожаного сиденья. — У меня бывает.       — Часто? — Эбби, взяв себя в руки, отыскала в багажном отделении большую лёгкую шаль и, накинув её на Сандру, принялась укутывать ей ноги.       — По-разному. Не надо, я сама…       — Уже всё. — Эбби заботливо подоткнула платок со всех сторон и ласково погладила подругу по плечу. — Мы можем ехать?       — Можем, — буркнула смущенная такой заботой Сандра.       — Ты очень бледная, — пробормотала девочка, вновь усаживаясь за руль. — Клянусь Богом, тебя посмотрит лучший из тех докторов, что найдутся в этом захолустье.       — Куда мы? — с беспокойством спросила Сандра, наблюдая за тем, как лихо Эбби разворачивает кабриолет посреди проезжей части, не обращая внимания ни на громкие гудки других автомобилистов, ни на возмущенный звон трамвая, которому преградили путь.       — В больницу, — коротко ответила Эбби. — Я видела по пути указатель.       — Не надо в больницу… — из последних сил попросила пригревшаяся Сандра и, не дождавшись ответа, провалилась в глубокий сон, из которого вынырнула спустя короткое мгновение свежей и отдохнувшей.       Открыв глаза, она сразу же почувствовала на себе пристальное внимание и ещё успела уловить внимательный любующийся взгляд девочки, прежде чем та поспешно сделала вид, что и не смотрела вовсе. Было в этом взгляде что-то такое тревожное, такое до боли знакомое, что Сандра беспокойно заерзала на сиденье, силясь сообразить, откуда ей вспомнилось это выражение невысказанной нежности, отпечаток которого до сих пор хранили черты лица Эбби. Крякнув с досады, наконец, сообразила: да ведь это же она сама так смотрела на Радованку Гайич, когда они жили вместе. Рада частенько брала ночные смены и, вернувшись с дежурства, ложилась подремать на пару часов, совершенно не подозревая, что в эти часы кто-то сидит рядом и безмолвно любуется, наслаждаясь минутами привычной невзаимной близости.       — Уже стемнело, — пробормотала Сандра, усилием воли изгоняя из мыслей образ мирно спящей Рады. — Который час?       — Около восьми, — ответила Эбби. Немного помолчав, она с улыбкой добавила: — Я уж думала, придётся будить тебя поцелуем, спящая красавица.       Сандра, не найдясь с ответом, хмыкнула и с удовольствием потянулась, разминая затекшие члены: во всех суставах и сухожилиях ощущалась приятная слабость, как после долгой верховой прогулки или… или как после ночи любви. Подумав о телесном, Сандра осторожно покосилась на девочку и вновь вспомнила её недавний взгляд, полный нежности и трепетного ожидания.       «Неужели Эбби влюблена в меня? — озадаченно подумала она. Она взглянула на свою ученицу и застыла, пораженная красотой девочки, которую столь неожиданно и ярко подчеркнул потусторонний свет тусклого фонаря. Та не торопясь поправила прическу, положила руки на рулевое колесо и теперь сидела, словно прислушиваясь к невыносимой недосказанности, что, казалось, витала в воздухе. На мгновение Сандре показалось, что она могла бы быть счастлива с этой молодой красивой женщиной: целовать её мягкие сладкие губы, засыпать и просыпаться с ней, нежить по утрам в своих объятиях, перебирать пальцами золото шелковистых волос или… — Что — или? — зло оборвала саму себя Сандра. Она резко отвернулась, коря себя за долгий изучающий взгляд, который мог быть истолкован неверно. — Что — или? Да даже если девочка и влюблена, то лишь потому, что пришло время влюбиться. И вовсе не в меня, а в некий девичий образ, примерять который я не хочу и не буду — он, как водится, мне не по размеру, станет жать в паху и подмышками, а после и вовсе расползется по швам, оставив нас обеих у разбитого корыта. Она и понятия не имеет, что такое связи между женщинами, какими чувственными они бывают и как отравляют душу. Впрочем, глупости!.. Разве я позволю себе подобное? Скоро уеду, не буду будоражить её своим присутствием, и всё вернётся на круги своя, пройдёт, позабудется. Отец сосватает её за хорошего мужчину, которого она полюбит вполне земной, а не придуманной любовью, за которого выйдет замуж, которому родит детей. Обо мне и не вспомнит». — Сандра судорожно вдохнула и потёрла ладонью грудную клетку — от злых неприятных мыслей закололо сердце и тоскливо заныло где-то в районе солнечного сплетения.       — Тебе опять плохо? — с тревогой спросила Эбби.       — Нет, — покачала головой Сандра. Решив быть с девочкой построже, она угрюмо замолчала.       — Быть может, все-таки съездим в больницу? — продолжала настаивать Эбби. — Там должен быть дежурный доктор.       — Не надо, — резко сказала Сандра. Увидев, как задрожали от сдерживаемых слёз губы девочки, она поняла, что опять обидела ученицу, и немного сбавила тон: — Со мной все в порядке, Эбби, не переживай.       — Надеюсь, — сухо ответила Эбби. Она утерла все же пробившуюся слезинку, завела двигатель и плавно тронула с места тяжелый автомобиль.       До гостиницы доехали быстро, не успев ни соскучиться по разговору, ни примириться. Эбби, отдав служащему отеля ключи от кабриолета и даже не предложив хромающей спутнице руку, быстро прошла через распахнутые швейцаром двери и остановилась лишь у лифта. Дождавшись подругу, она небрежно ткнула пальцем в тугую кнопку вызова и вновь вернулась к созерцанию своих грязных ног и безнадёжно испорченных туфель. Сандра в нерешительности топталась рядом, не зная, как разрешить неловкую ситуацию, в которой они обе барахтались словно осенние мухи в густой патоке.       — Встретимся через полчаса за ужином? — наконец спросила она, когда лифтер открыл двери на нужном этаже и замер в почтительном полупоклоне, пропуская дам на выход.       — Через час, — коротко ответила Эбби. — Надеюсь, ты найдёшь дорогу в ресторан самостоятельно. — И, едва кивнув на прощание, скрылась за дверью своего номера.       «Неудивительно, — вздохнула Сандра, проходя к себе. — Я ведь только и делаю, что говорю ей грубости, которые она безропотно сносит… сносила. Но, видно, и ангельское терпение имеет свой предел. Как же теперь быть? Приносить формальные извинения, которым она уже знает цену, как-то неловко. Разве что подарить цветы? — Сандра присела на кровать, на которой были разложены её новые выглаженные брюки и в задумчивости провела по шершавой ткани ладонью. — По крайней мере, теперь я буду выглядеть прилично, — рассеянно подумала она и вернулась мыслью к девочке: — Эбби всегда так красиво одевается, да и Альберт тоже. Досадно, но его запонки стоят дороже, чем весь мой гардероб вместе взятый. Разумеется, ему ничего не стоит дарить девочке ландыши летней выгонки, меня же подобный жест точно пустит по миру. Да и, должно, незачем: вдруг она расценит это как намёк на взаимность? Неужели и правда влюблена? Неужели?..» — Сандра вскочила с постели и, позабыв о больной ноге, бросилась к зеркалу массивного трюмо, что стояло у окна. Внимательно рассмотрев себя в отражении, она недовольно поморщилась, недоумевая, чем могла обаять столь привлекательную особу, какой безусловно являлась Эбигейл Мэйси.       «Либо она любит тощих драных кошек, либо стесняется носить очки», — пришла к неутешительному выводу Сандра, с юности искренне считавшая себя по-женски некрасивой. Да, у неё правильные черты лица, тонкий нос, большие широко поставленные глаза, густые мягкие волосы цвета горького шоколада, пушистые ресницы, не нуждающиеся в краске, но вот фигура… Разве можно быть такой высокой, такой до неприличия худой и нескладной? Мама всегда говорила, что с такими «неудавшимися» формами нужно пришивать к бюстгальтеру рюши, а к юбке — маленькие подушечки, дабы привлекать внимание мужчин, которые, что ни говори, предпочитают женщин с округлостями в нужных местах — такова уж их мужская природа. Из чувства протеста, а также из-за врожденной прямоты и честности, Сандра пренебрегала советами матери и даже одно время считала её неправой: ведь после войны в Париже — в этом городе вечного и великого веселья — во всех злачных местах отплясывали лихой канкан отнюдь не грудастые павы. Нет, то были молодые женщины, больше похожие на мальчиков — плоскогрудые, короткостриженные, грубоватые, с тонкими голенастыми ногами, которые они бесстыдно задирали, не стесненные подолами своих коротких, похожих на древнегреческие туники, платьев. Однако мама оказалась во всём права: вскоре мода отошла, и женщины вновь стали домашними, мягкими, уступчивыми и, как следствие, облачились в длинные юбки немарких расцветок, оставив себе лишь право коротко стричь волосы — как напоминание о тех бунтарских временах, когда сломленные, изуродованные войной мужчины сходили с ума по юношам, подчиняя своей страсти весь мир — в том числе и женскую его половину.       Именно тогда, в начале двадцатых, Сандра получила свой первый и единственный интимный опыт с мужчиной — с таким же молодым и нищим художником, которому вскоре суждено было прославиться на весь мир.       «Не смей стричь волосы, — небрежно сказал он ей, уходя под утро из их общей с Николасом убогой квартирки. — Это единственное, что в тебе есть хорошего». И Сандра, поверив, долгие годы считала себя физически непривлекательной, а после, много позже, когда от этого горе-любовника осталось лишь блеклое воспоминание, с удивлением признала себя на одной из его ранних картин — в тонкой, словно тростинка, изящной женщине с нервными руками и иудейским лицом евангельской великомученицы. На том полотне она была действительно красива, но это, увы, уже не могло перекрыть долгих лет нелюбви к собственному телу, которое ласкали лишь продажные женщины и которое, будто бы в отместку за нелюбовь, хранило в себе источник страшного недуга.       «Вы на редкость хорошо сложены, Сандра», — словно наяву услышала она слова Эбби, произнесенные во время первой примерки новых брюк, и вдруг с волнением поняла, что девочка каждый раз, при каждой встрече ищет случайных прикосновений, а взгляд её полон немого восхищения и безусловной любви, в лучах которой люди, даже самые диковатые, невольно отогреваются душой. «Неужели я и правда красива?» — задалась непривычным вопросом Сандра. Она поспешно стянула с себя грязную после посещения Вальдштрассе одежду, и, оставшись в одном белье, принялась вновь разглядывать в зеркале свое ладное, крепкое, не знающее излишеств тело. Медленно, будто боясь спугнуть это незнакомое чувство полного принятия себя такой, какой задумал её Господь, она сняла с себя бюстгальтер и панталоны и долго ещё рассматривала свой смуглый, чуть выпуклый живот с неглубокой впадинкой пупка, небольшую, но аккуратную грудь с торчащими от неясного возбуждения сосками, маленький треугольник жёстких тёмных волос между ног — все это было настолько прекрасно, что Сандра едва не задохнулась от переполнившего её чувства благодарности к девочке, которая, сама того не подозревая, постепенно исцелила раны, нанесенные глупым мальчишкой-художником в отместку за холодность в постели.       Покрутившись ещё немного перед зеркалом, Сандра вздохнула: вот если бы ещё не было этих шрамов под грудью — белые тонкие следы давних ран, нанесенных неизвестно кем и неизвестно когда — они ничуть не портили общее впечатление совершенства, однако неумолимо напоминали о вычеркнутом из памяти дне 18-го года, о безуспешных поисках и о предстоящей поездке туда, где лиса и заяц «спокойной ночи» говорят.       Вздохнув ещё раз, Сандра подобрала с пола небрежно брошенное белье и пошла принять душ, после чего долго выбирала, что надеть: просторную чёрную блузу с широкими рукавами или узкую белую рубашку, которая, если уж начистоту, была немного маловата, но зато подчеркивала все достоинства, столь подробно рассмотренные недавно в зеркале. Осознав желание выглядеть необычно и вновь поймать на себе восхищенный взгляд девочки, Сандра покраснела и быстро, чтобы не передумать, облачились в тесную рубашку с отложным воротником и кружевными манжетами. Застегнув под этим манжетом ремешок дешевых солдатских часов Николаса, которые тот подарил ей на последний общий день рождения (и как только не сменял на морфий!), Сандра рассеянно глянула на циферблат и охнула: оговоренный час давно истек, и девочка, должно быть, уже давно ждет её за ужином.       О присутствии в их компании молодого фон Лютцева она, как водится, забыла (как забывала обо всех не слишком важных вещах) и потому неприятно удивилась той картине, что ждала её в ресторане отеля: Эбби сидела за их вчерашним столиком и о чем-то оживленно беседовала с Альбертом, время от времени заливаясь тем звонким мелодичным смехом, каким женщины обычно смеются в обществе привлекательных мужчин. Сандра сердито хмыкнула и хотела, развернувшись, уйти к себе в номер, однако девочка её уже заметила и, заметив, поспешно сделала вид, что это вовсе не так. Что же, любопытно, решила Сандра. Она подошла к своему месту и застыла, ожидая, когда юноша обратит на неё внимание и усадит за стол. Не дождавшись, сама резко отодвинула стул и уселась, всем своим видом выражая неодобрение современных нравов.       — Сандра! — радостно воскликнул юный оболтус — розовый то ли от выпитого шампанского, то ли от общения с такой же румяной девочкой. — Прости, я не заметил, как ты подошла.       — Еще бы, — сварливо ответила Сандра, пытаясь разместить под столом свою перебинтованную и оттого несгибающуюся ногу. — Вижу вы тут не скучаете, голубки.       Эбби, услышав эти слова, вспыхнула ещё больше и попыталась отстраниться от Альберта, однако не слишком в этом деле преуспела — тот крепко прижимал к своей груди её расслабленную ладонь, которой завладел несколькими минутами ранее, очевидно, пообещав погадать.       — И что же поведали предсказателю линии на твоей руке, Эбби? — ехидно поинтересовалась Сандра. Она злилась и на саму себя за свои неуместные мысли о влюбленности девочки, и на Эбби, которая за всё это время даже не взглянула на присоединившуюся к компании подругу, да и вообще, кажется, была раздосадована её появлением.       — У Эбби очень короткая линия жизни, — серьёзно ответил Альберт. — Ей нужен кто-то, кто будет идти с ней рядом и оберегать от опасностей.       — Но вы же позаботитесь об этом, мой милый, не так ли?       — Сандра, перестань! — вдруг воскликнула Эбби. Она вырвала руку и отпрянула от фон Лютцева на продиктованную приличиями дистанцию. — Всё не так!..       — Что же, — после недолгого молчания произнёс несколько озадаченный поведением обеих женщин Альберт. — Быть может, мы потанцуем, Эбби?       — В другой раз, — расстроенно пробормотала девочка.       — Когда? Завтра?       — Да, завтра, — как-то обреченно пообещала Эбби, и её настойчивый поклонник, удовлетворившись обещанием, отправился искать согласия других дам.       — Отчего ты отказала Альберту в танце? — спросила Сандра, когда молчать стало уже неприлично. — Он неплохо это делает, — она кивнула в сторону импровизированного танцпола, где под медленную музыку в неком подобии фокстрота кружились несколько пар. — И музыканты почти не фальшивят, что для таких заведений…       — Я не умею танцевать, — прервала занудную речь подруги Эбби. — Совсем.       — Как это? — Сандра, унаследовавшая от родной матери отменное чувство ритма и с детства обученная классическому танцу, в недоумении воззрилась на девочку, которая нервно теребила край лежащей на коленях накрахмаленной салфетки.       — Вот так, — неласково ответила та, не поднимая взгляда. — Когда мы жили в Вашингтоне, дети были совсем маленькими, и у меня не было времени ходить в клубы или на танцевальные площадки, а потом, в Латинской Америке, папа никуда меня не отпускал. Говорил, что белокожая женщина для тамошних мужчин — что красная тряпка для быка. В Китае же люди, даже молодые и просвещенные, почти не танцуют современные танцы. Папин секретарь Чжен Цин как-то обмолвился, что они лишают человека гармонии.       — С ним трудно не согласиться, — хмыкнула Сандра, также считающая ту толкотню, что обычно царит в местах для танцев, жалкой пародией на мастерство Терпсихоры. Вспомнив, что хотела как-то извиниться за свою грубость, она неожиданно даже для самой себя предложила: — Хочешь, я научу тебя основным движениям?       — Научишь? — Эбби наконец подняла глаза и с недоверием взглянула на подругу.       — Да, сегодня же вечером. Позанимаемся пару часов после ужина, и завтра ты сможешь станцевать с нашим милым Альбертом свой первый танец.       — Ты правда этого хочешь? — радостно спросила Эбби, и Сандра, спрятав улыбку, кивнула в ответ. Но девочка вдруг снова нахмурилась и расстроенно покачала головой: — Нет, не выйдет — тебе нельзя напрягать ногу. Ты и так сильно хромаешь.       — Глупости, — возразила Сандра и, чуть покривив душой, заверила подругу: — Нога почти не болит.       — Тогда пойдем? — Эбби отложила салфетку и с готовностью вскочила со стула. — Только предупрежу Альберта, что мы уходим.       — А как же десерт, девочка? — насмешливо-ласково крикнула ей вслед Сандра, но Эбби, отмахнувшись, без тени смущения остановила танцующего фон Лютцева, доставив подруге ни с чем несравнимое удовольствие сполна насладиться обескураженным выражением его лица, когда он понял, что вновь остаётся один. Воистину, даже мелочная месть порой бывает сладка.       Спустя несколько минут, оказавшись в номере Сандры, который был чуть просторнее, они сдвинули маленький кофейный столик и оба кресла в угол, освободив тем самым место для занятий. Эбби встала в центре расчищенного пространства и обеспокоенно взглянула на усевшуюся на кровать Сандру:       — Что теперь?       — Теперь — считать, — просто ответила Сандра и, чуть откинувшись назад на выставленную руку, закурила. — На какой счёт танцуют фокстрот, девочка?       — Я… Я не знаю…       — Фокстрот танцуют на четыре счета, — назидательно произнесла Сандра. Она отложила в пепельницу тлеющую сигарету и поднялась. Обняв воображаемого партнёра, продолжила: — Смотри на мои ноги, Эбби. На первые три счета исполняются шаги: первый широкий левой ногой, с каблука и с окончанием на полной ступне. Раз! — Сандра продемонстрировала сказанное и замерла в неудобной позе, давая девочке возможность запомнить движение. — Далее, на счёт два, делается короткий шаг с правой ноги и с окончанием на полупальцы. Третий шаг похож на второй, но движение начинается с левой ноги. Запомнила?       — Кажется, — неуверенно кивнула Эбби. — А что на счёт четыре?       — На четвёртый счёт оба партнёра выполняют обратный поворот, но за один вечер ты его не освоишь. Да и места в ресторане не так много для подобных изысков. Альберт просто развернется, а ты в это время постарайся не запутаться в собственных ногах, договорились?       — Договорились, — улыбнулась Эбби. Она немного помялась и вдруг предложила: — Давай закажем шампанского?       — Давай, — согласилась Сандра. Она дотянулась до телефона и сделала заказ.       Выпив «для храбрости» два бокала игристого вина, девочка, наконец, решилась повторить за своим новоиспеченным учителем движения танца и вскоре с лёгкостью скользила «лисьим» шагом по всему доступному пространству.       — Хорошо, — кивнула немного осипшая от счета Сандра. — Теперь под музыку?       — Мы пойдем в общую гостиную? — испугалась Эбби. — Приёмник есть только там.       — Я напою, — успокоила её Сандра и несильным, но приятным голосом принялась напевать модную французскую песенку, пластинку с которой часто крутили в заведении мадам Жозе.       — О чем эта песня? — поинтересовалась Эбби.       — О любви.       — Переведи.       — Ох, да все там, как обычно, — махнула рукой Сандра. — Она его любит, а он её, как водится, нет, и потому она грустит и гуляет по городу в одиночестве, мечтая о взаимности.       — Неужели любовь всегда не взаимна? — тихо спросила Эбби.       — В большинстве случаев. Ну же, девочка, ты готова?       — Готова, — не слишком уверенно сказала Эбби.       — Тогда я буду за мужчину. — Сандра левой рукой обняла девочку за талию, а правой завладела её ладонью, чтобы вести в танце. — И раз!       — Тебе очень идёт мужская одежда, — спустя несколько минут, освоившись и перестав путать ноги, вдруг выпалила Эбби. — Я даже не могу представить тебя в платье.       — И не представляй, — хмыкнула Сандра. — У меня его всё равно нет. Даже не знаю, что должно произойти, чтобы я так оделась.       — Ты что же, никогда их не носила?       — Отчего же? — удивилась Сандра. — Носила в детстве и юности: в те времена, знаешь ли, женщина могла облачиться в брюки разве что для верховой езды или велосипедной прогулки — и то, что это были за брюки! — на деле та же широкая юбка с намеком на штанины. Это было весьма неудобно, хочу я тебе сказать.       — А что потом? — полюбопытствовала Эбби.       — А потом я переехала вслед за братом в Париж и стала надевать его старые брюки для работы в мастерской. Так и втянулась. Знаешь, раньше… в те дни… я частенько убирала волосы в шляпу и выдавала себя за юношу.       — Зачем?       — Не знаю. — Сандра пожала плечами. — Видимо, хотела во всем походить на Ники. Он долгое время был центром моего маленького мира.       — А сейчас? Сейчас есть такой человек?       — Нет, — коротко ответила Сандра. — Нельзя жить ради или для кого-то — жизнь устроена так, что рано или поздно этот человек уйдёт. Оп! — она чуть крепче прижала к себе девочку и выполнила безупречный обратный поворот — да так удачно, что Эбби взвизгнула от восторга и, потеряв равновесие, упала в её объятия.       — Я хочу научиться также! — заявила девочка, выправившись.       — Не сегодня, — покачала головой Сандра. — Для начала тебе нужно научиться не падать, а то Альберт не так поймёт твои намерения.       — Вот ещё! — смешливо фыркнула Эбби.       — И тем не менее. — Сандра чуть помялась в нерешительности, но все же решила продолжить: — Послушай, Эбби, я прошу тебя быть с ним аккуратнее.       — О чем это ты?       — О том, что Альберт — мужчина, и он, как и все мужчины, имеет некоторые… э-э-э… потребности и желания… ты понимаешь о чем я? — Сандра вздохнула и возблагодарила Бога, что тот не дал ей детей — это же сущая мука объяснять дочерям подобные вещи. — Ты ещё очень молода и неопытна в таких делах, и потому можешь поддаться мимолетному порыву, о котором после пожалеешь. Разумеется, если это случится, фон Лютцев тут же сделает тебе предложение, но все же лучше подождать с этим делом до свадьбы.       — Что ты говоришь такое? — воскликнула покрасневшая от возмущения Эбби. — Я вовсе не собираюсь с ним спать! И уж тем более — выходить замуж!       — Я всего лишь хотела предупредить, — примирительно пробормотала Сандра, поняв, что девочка кое-что знает об интимной жизни с мужчинами.       — Благодарю, — обиженно сказала Эбби.       Какое-то время они молча кружились (а точнее, топтались) в танце, пока девочке не пришло в голову самой научиться трудным элементам поворота — перепутав направление движения, она с размаху наступила Сандре на больную ногу, и та, громко взвыв, рефлекторно оттолкнула от себя ученицу.       — Прости-прости-прости, — зачастила Эбби, в отчаянии хватая подругу за руки. — Очень больно?       — Очень, — буркнула Сандра. Допрыгав до кровати, она принялась снимать с горящей адским пламенем голени тугую повязку, чтобы убедиться, что на ноге осталось хоть одно живое место. — Все, хватит, урок окончен.       — Дай, я посмотрю. — Эбби опустилась перед подругой на колени и помогла снять бинт. — Смотри, как сильно распухло… Что же делать?       — Ткать саван? — предложила Сандра. Девочка касалась её голой ноги так нежно, так невесомо, что это было почти приятно. Но и невыносимо тоже. В общем, странно.       — May your tongue get blistered… — пробормотала на родном языке Эбби — видно, не нашла достойной замены в немецком. — Постой, я знаю! Как я могла забыть? Сиди, я сейчас.       И оставив Сандру в некотором недоумении, выбежала вон. Впрочем, вскоре вернулась, держа в руках круглую баночку из коричневого стекла и тонкий полосатый чулок грубой вязки.       — Вот. — Она вновь встала перед подругой на колени и открыла склянку, содержимое которой Сандре отнюдь не понравилось — ни видом, ни запахом, ни консистенцией. Разве может эта желеобразная, болотно-зелёная и на редкость вонючая жижа обладать целебными свойствами? Как бы совсем ноги не лишиться. Она хотела сказать об этом девочке, но та уже втирала сомнительный бальзам в её ногу, и телесные ощущения — приятные и невыносимые одновременно — отодвинули ипохондрические переживания на задний план. — Когда Джерерз повредил на ринге руку, — говорила меж тем Эбби, — Чжен Цин лечил его этим бальзамом — он хорошо снимает отек и воспаление. И как я не вспомнила о нем раньше? Ведь специально взяла с собой на случай травмы… Вот так. — Девочка медленными движениями втерла остатки вонючей жижи в лодыжку и голеностоп подруги, после чего начала натягивать ей на ногу полосатый чулок: — Это, чтобы не испачкать постель.       — Никогда не видела такой одежды, — с трудом улыбнулась взбудораженная процедурой Сандра. — Как у гнома.       — Это от мамы, — пояснила Эбби. — Она до самой смерти вязала эти чулки на продажу. И папа рассказывал, что среди ирландских иммигрантов они пользовались большим спросом — как напоминание о родине. Мики, когда был маленький, натягивал их по самые уши, — Эбби хихикнула, видимо, вспомнив своего забавного братца, ковыляющего по дому в длинных полосатых чулках. — А я до сих пор сплю в таких же, но из шерсти, потому что не могу уснуть с холодными ногами. — Девочка запнулась и покосилась на Сандру, которая с интересом внимала этим милым интимным подробностям. — Допьем шампанское?       — Там на донышке — надо бы заказать еще, — ответила Сандра. Она сделала движение подняться, но девочка её удержала:       — Сиди, я сама — только руки сполосну.       Эбби сходила в уборную и, вернувшись, повторила заказ. Сандра же тем временем переползла к изголовью кровати и, выудив из-за спины подушку, положила на нее свою многострадальную конечность.       — Так-то лучше. Прямо королевские регалии. Я похожа на «бабушку Европы»?       — Не слишком. Та была раза в три толще. — Эбби открыла дверь и приняла из рук официанта ведерко с охлажденным вином.       — Жаль, — искренне расстроилась Сандра. — А ведь у нас даже имена одинаковые. Я была бы мудрой правительницей, ты не находишь?       — Ты была бы тираном и деспотом, — возразила Эбби. Она захватила с собой бутылку шампанского и оба фужера, скинула туфли и плюхнулась на кровать рядом с неудавшейся королевой. — И тому доказательством наши уроки. Когда ты уже позволишь мне взять в руки кисть?       — И что ты с ней будешь делать, позволь узнать?       — Как — что? Рисовать разумеется.       — А я уж думала: заборы красить…       — Сандра, ты невыносима! — Эбби ткнула подругу в бок и забрала у неё пустой бокал. — Ну правда, когда?       — Скоро, девочка, — пообещала Сандра. — Вот окажемся, наконец, в Силезии, и я сразу же начну учить тебя акварели — нет ничего лучше для начинающего живописца, чем унылый деревенский пейзаж.       — Скорее бы, — мечтательно прошептала Эбби и вдруг, следуя за какой-то своей мыслью, весело фыркнула: — Бедняга Альберт — едва ли ему будут интересны наши занятия, да и от деревенского быта он вряд ли придет в восторг — слишком изнежен комфортом.       — Вот уж знал, куда едет, — фыркнула в ответ Сандра. — Как думаешь, он обиделся, что мы его оставили? Должно, скучает сейчас в одиночестве.       — Скажешь тоже, скучает, — рассмеялась Эбби, вновь наполняя бокалы. — Укатил, наверное, в казино или в публичный дом. В Лейпциге есть публичный дом?       — Сколько хочешь.       — Во-о-от. — Слегка захмелевшая от выпитого вина и накопившейся за день усталости девочка подняла указательный палец и шутливо погрозила заподозренному во всех грехах фон Лютцеву, чем изрядно позабавила свою более трезвую подругу. — Все есть в этом замечательном городе: и бордели, и игорные заведения, и даже… ик… церковь… ик… Святого Николая… Ик!.. Да что же это такое?       — Задержи дыхание, — с трудом сдерживая смех, посоветовала Сандра.       — Не могу, — грустно покачала головой Эбби. — Мне нужно закончить мысль. Ик!..       — Какую?       — О дальновидности муниципальных властей… Ик!.. этого гостеприимного городка… Ик!.. которые пекутся о благе своих горожан: тем всегда есть… Ик!.. где согрешить и проиграться… Ик!.. а после замолить грехи.       — Ну ты и богохульница, девочка, — отсмеявшись, заключила Сандра. — Похлеще меня.       — С хромым поведешься, — парировала немецкой поговоркой Эбби и, осознав двусмысленность сказанного, громко фыркнула. — А все же… Смех смехом, но я действительно была сегодня несколько удивлена: в Лейпциге очень много питейных заведений и «этих» женщин.       — «Этих» женщин? Ты что же, определяешь женщин лёгкого поведения на глазок?       — А ты — нет? — удивилась Эбби. — Их же издалека видно. Они так ярко красят лицо и волосы и так вызывающе одеты, что принадлежность их к самому древнему профессиональному цеху не вызывает никаких сомнений.       — Ты говоришь о дешевых шлюхах, которые торгуют собой на улице, — возразила Сандра. — Но есть же и другие: бывает, дорогую содержанку ни в жизнь не отличишь от приличной женщины. Ты видела ленту «Шанхайский экспресс»? Разве Шанхайская Лилия в исполнении Дитрих похожа на проститутку?       — Глупый фильм! — заявила раздухарившаяся девочка. — И я терпеть не могу твою Дитрих, в которую ты, кажется, тайно влюблена — так часто мы её обсуждаем. Что в ней особенного?       — Как тебе сказать? — насмешливо протянула Сандра. — Видишь ли, Марлен Дитрих — очень красивая женщина и, безусловно, талантливая актриса, которую знает, без преувеличения, весь мир. Разве этого мало?       — О, Боже, — закатила глаза Эбби. — Она же просто маленькая жеманная мартышка с жуткими алыми губами в половину лица — готова поспорить на сто марок: она изводит целый футлярчик помады перед каждым выходом в свет.       — Ты просто завидуешь, — сказала Сандра. Признаться, наблюдать за не вполне понятным волнением девочки было приятно. — Это же всего лишь образ, амплуа роковой красотки — не более того. И потом, все женщины жеманничают с мужчинами — мама всегда говорила нам с Кларой, что это залог успеха у сильного пола.       — Я была бы более высокого мнения о мужчинах, если бы им нравились искренние женщины, а не это… не эти обезьяньи ужимки, — сердито сказала Эбби.       — Альберту нравятся искренние девушки, — с улыбкой ответила Сандра, и от этих слов девочка залилась густой краской до корней волос.       — И все равно твоя Дитрих — пустышка, — с досадой пробормотала она, отворачиваясь. — А фильм дурацкий.       — Да чем же тебе фильм не угодил? — продолжала подзуживать Сандра, невольно любуясь девочкой и одновременно получая особое удовольствие от её досады и детской обиды.       — Например, сюжетом, — воинственно заявила Эбби. — Сама посуди: дорогая содержанка встречает в поезде этого военного доктора (которого, оказывается, когда-то любила со всей силой первой любви), и былое чувство вновь пробуждается в ее сердце — да с такой силой, что она готова отдаться бандиту, лишь бы спасти своему «возлюбленному» жизнь. Вот же глупость несусветная!       — Отчего же глупость? — удивилась Сандра. — Классический литературный сюжет, который уже обыгрывали сотни, если не тысячи, раз.       — Оттого, что эта женщина — проститутка, она отдавалась мужчинам за деньги и дорогие подарки, а здесь вдруг вспомнила о чести, которую решила принести в жертву. О, эти метания и заламывание рук — в них Дитрих действительно бесподобна. — Эбби хмыкнула. — Только никакая это не жертва, а очередная торговля телом, к которой этим дамам не привыкать. Если бы она действительно любила своего доктора, то не пала бы так низко — пусть даже он трижды разбил когда-то её хрустальное сердце, — безапелляционно заявила девочка и потянулась к бутылке, чтобы разлить остатки шампанского, о котором в пылу спора они совсем позабыли.       — Ситуации бывают разные, — задумчиво возразила Сандра. Она вспомнила Мими и других продажных женщин, с которыми сводила её жизнь, и покачала головой: все они оказались в заведении мадам Жозе отнюдь не по зову сердца. С грустью посмотрев на девочку, которая по молодости лет ещё не знала, что даже самые дикие литературные сюжеты однажды происходят в жизни, она спросила: — Значит, ты бы никогда не пожертвовала своей… э-э-э… честью ради спасения жизни возлюбленной? — поняв, что ляпнула, Сандра прикусила язык и поспешно поправилась: — То есть, возлюбленного, я хотела сказать. Думала в тот момент о мужчинах — способны ли они на такие жертвы, — и оговорилась, — чуть покраснев от вынужденной лжи, принялась объясняться она.       — Я так и поняла, — насмешливо прервала подругу Эбби и вдруг, словно что-то представив, посерьезнела: — Знаешь, я надеюсь, мне никогда не придётся стоять перед таким выбором, потому что, прожив подобную ситуацию, невозможно остаться прежней — только на экране такие истории имеют хороший конец и заканчиваются страстным поцелуем.       — Что верно, — вздохнула Сандра, в очередной раз поразившись глубине суждений, которую иной раз демонстрировала девочка. — Впрочем, поцелуй был недурен, разве нет?       — Не знаю, мне не с чем сравнить, — пожала плечами Эбби, и Сандра невольно задалась вопросом, действительно ли девочку никто никогда не целовал или же она просто не хочет делиться сокровенным. — Закажем ещё шампанского или будем расходиться спать?       — Спать. — Сандра зевнула и, прикрыв рот ладонью, пробормотала: — Прошу прощения.       — Я тоже устала. — Эбби широко зевнула в ответ, и они обе рассмеялись. — Сегодня был тяжёлый день — одно посещение этого сумасшедшего чего стоило! Надеюсь, в Вогсдорфе нас не ждёт целая толпа умалишенных?       — Я сама не знаю, что нас ждёт в Вогсдорфе, — призналась Сандра. — Судя по атласу, деревенька эта насчитывает едва ли сотню жителей. Глушь и нищета, одним словом. Я даже не уверена, что там есть хоть какое-то подобие гостиницы — как бы не пришлось ночевать в дровяном сарае или конюшне.       — Я бы предпочла сарай, — поднявшись с постели и одернув платье, сделала выбор Эбби. — А ещё лучше спать на земле под открытым небом, под звёздами — вот было бы здорово!       — И заработать ревматизм?       — Ты все-таки невыносимая брюзга, — вздохнула девочка. Увидев, что подруга собирается встать с кровати, она замахала руками: — Не надо, не провожай меня. Скажи лучше, как нога?       — Я её не чувствую, это не страшно?       — Это хорошо. — Эбби подошла к креслу и, взяв с него забытые утром чулки, небрежно скомкала их в кулаке — все же, избалованная достатком, она совершенно не берегла свои красивые дорогие вещи.       — Помнутся, — не выдержала такого варварского отношения Сандра.       — Я же говорю: брюзга, — весело констатировала девочка и вдруг, легко нагнувшись, невесомо чмокнула подругу в щеку: — Спокойной ночи, Сандра. И спасибо за уроки.       — Спокойной ночи, — ответила взволнованная прикосновением Сандра, а когда Эбби вышла вон, она осторожно прикоснулась пальцами к щеке и улыбнулась сама не зная чему.