Смерти нет

      Подмалёвок новой картины был окончен, живописный слой подсох, и можно было приступать к основной работе, однако Сандра медлила: для дела нужно полное сосредоточение, а она никак не могла совладать с тревожными мыслями, которые прыгали с предмета на предмет будто вошь в цирке. Вот, например, совершенно некстати вспомнился недавний телефонный разговор с Оскаром, и она брезгливо, скривила губы: нельзя же верить всему, что говорят истеричные идиоты, право слово. Да, неподалёку от Берлина учредили новый лагерь для неугодных нацистам лиц. Да, туда отправляют не только политических, но и евреев, а также всякий мелкий преступный сброд: бродяг, цыган, шулеров, педерастов и мужчин-проституток. Да, порядки там больше похожи на тюремные. Да, всё это так, однако остальное не выдерживает никакой критики, а слухи об унижении человеческого достоинства и уж тем более о телесных истязаниях — это всего лишь слухи. Эбби права, не для того этих людей лишают свободы, чтобы унижать и калечить. Всё значительно проще: властям нужен бесплатный труд, и власти нашли способ это дело организовать, обеспечив к тому же непыльной работой добропорядочных немцев. Ведь кто-то же должен этих заключенных обслуживать: охранять, кормить, лечить, обшивать да обстирывать. Так что, куда не плюнь, а экономически — одна сплошная выгода. Не говоря уже о моральном аспекте: не зря, не зря граждане голосовали за нынешнего канцлера, он делает для своих избирателей всё, что обещал, и даже больше. Настоящий сильный лидер, которого так не хватало несчастной Германии. А если кому не нравятся новые порядки, то пусть собирают манатки и уматывают, нечего портить своими кислыми рожами триумф чистой крови. Ах, не на что и некуда уматывать? Тогда пусть сидят тихо по своим норам и не высовываются, если не хотят оказаться там, где уже оказались многие недовольные. Там, где их научат повиновению, усердию, честности и порядку. Там, где им самое место. А то хуже свиней, честное слово.       Это и многое другое Сандра неоднократно слышала в самых разных местах: в редакции газеты, где продержалась неожиданно долго, в кафе, где оформляла витрины и развлекала посетителей внезапными шаржами, в универсальном магазине, где расставляла товар и упаковывала покупки, в парке, когда отмечали праздник мартовского пива, в трамваях, где могла ездить лишь на специально отведенных местах. Словом, почти везде.       Сандра тяжело вздохнула и привычно вспомнила последнюю, унизительную в своей обречённости, попытку найти хоть какой-нибудь заработок: хоть уборщицей, хоть судомойкой, хоть прачкой, хоть работницей на ферме, хоть кем-нибудь. Какое там! Евреев и тех, чью кровь меряют процентами, нынче не берут даже на самые грязные, самые тяжелые работы, и от безысходности они несут в ломбарды вещи и ценности, надеясь дотянуть до лучших времён. Дотянут ли?..       А они сами дотянут до отъезда? Ведь денег нет совсем. Сандра уже много месяцев не приносит в дом даже медного пфеннига, а Эбби зарабатывает лишь редкими пошивами на заказ — с тех пор, как блокварт пометил их дверь и почтовый ящик еврейским именем, многие постоянные клиенты отказались приходить к портнихе, которая квартирует с подругой сомнительного происхождения. Благо, в кругу их знакомств есть Магда и ее многочисленные бывшие любовницы, которые время от времени обновляют гардероб, а так бы и сама Сандра, и её девочка уже давно протянули бы ноги от голода. Они и так питаются довольно скудно, и непривычная к такому питанию Эбби за последние месяцы сильно похудела и постоянно кутается, не зная, куда деваться от холода, что царит в их квартире всю осень и зиму. Бедная, бедная девочка…       Подумав о возлюбленной, Сандра поспешно вытерла руки и сняла рабочий халат — ей вдруг нестерпимо захотелось обнять её, такую родную и теплую, захотелось зарыться лицом в мягкие белокурые волосы, вдохнуть горьковатый аромат духов, услышать, что все будет хорошо и что скоро им обязательно одобрят выезд — нужно просто еще немного потерпеть, — а уж там, во Франции или в Америке, они будут сыты, свободны и счастливы.       «И первым делом я скуплю ей все туфли, что найдутся в магазинах на улице Риволи, — бормотала себе под нос Сандра, минуя длинный широкий коридор, двери из которого вели в спальню, кабинет и гостиную. — Как она смотрела на ту пару в витрине, когда мы гуляли в последний раз. Словно ребенок на фарфоровую куклу. И как уверяла меня потом, что ни капельки не хочет ни новых нарядов, ни вкусной еды. И что всё это совсем, совсем неважно, и что вместе мы справимся со всеми невзгодами, и что мне непременно понравится в её родном Вашингтоне, а если не понравится, мы сможем переехать подальше на восток, к морю, мы ведь обе так любим море… Господи, какая же она милая… И разве я заслуживаю такого счастья?.. Разве может оно быть навсегда?..»       Сандра остановилась в дверях гостиной и какое-то время безмолвно любовалась девочкой, оставаясь невидимой. Та сидела в кресле у окна (берегла электричество, конечно же) и штопала своё кружевное, застиранное до серости белье. Вот, распялив на пальцах шелковый чулок, принялась зашивать дырку, но тонкая, истертая ноской и стиркой ткань не выдержала — расползлась прямо под ниткой, — и Эбби, бессильно уронив руки на колени, внезапно заплакала — тихо и горько, не утирая слез, позволяя им торить мокрые дорожки от уголков глаз к подбородку.       Сандра, увидев эти слезы отчаяния и безысходности, испуганно отпрянула в тень коридора и там затаилась с бешено бьющимся нутром, каким-то шестым чувством угадав, что выскакивать в этот момент будто чертик из табакерки не стоит — на ее памяти Эбби плакала всего несколько раз и всегда с готовностью принимала утешение, но этим слезам нужно было пролиться в одиночестве, чтобы сердце освободилось от горечи.       Сандра сжала руки в кулаки — так, что на мякоти ладони наверняка останутся полукружия следов от ногтей, — прислонилась горячим лбом к дверному косяку и долго стояла неподвижно, пережидая приступ удушья. Деньги нужно было раздобыть любой ценой, во что бы то ни стало, и сделать это можно было только одним способом.       Аккуратно, стараясь не шуметь, она прокралась в кабинет, открыла тот единственный ящик письменного стола, что запирался на ключ, и достала из него свою последнюю драгоценность — массивный золотой медальон, украшение, некогда принадлежавшее их с Ники матери. Однажды Николас, обезумев от жажды наркотика, что сжирал его душу и тело, уже закладывал вещь в ломбард, но тогда Сандра, заняв денег у месье Шарова, сумела выкупить эту единственную материальную память о маме. Сейчас же пришло время расстаться с ней навсегда.       Открыв медальон, Сандра подцепила ногтем фотографический портрет миловидной темноволосой женщины, которая почти сорок лет назад подарила ей жизнь, и долго всматривалась в её улыбчивое, безмятежное лицо, словно пытаясь понять, как эта родная по крови незнакомка, наделившая её пресловутыми «пятьюдесятью процентами», отнесётся к тому, что память о ней продадут за бесценок. Она бы поняла и поступила бы так же, внезапно ни с того ни с сего решила Сандра. Об этой женщине она знала лишь то, что рассказывала им с Ники мама, а мама, разумеется, была слишком хорошо воспитана, чтобы говорить плохо о покойных. Зато дед Ицхак никогда не стеснялся в выражениях и частенько называл свою дочь упрямой ослицей, которая вышла замуж за этого проигравшегося пройдоху Хартманна лишь для того, чтобы насолить семье. Насолила, получается, знатно. Мало того, что померла, рожая от этого проходимца двойню, так ещё и детей попортила: один с рожденья нытик и неженка, а вторая и вовсе малахольная, ни на что не годна.       Сандра, вспомнив своего сурового деда, которому по нынешним временам, верно, не дают никакой жизни, судорожно вздохнула и покачала головой: быть может, он всё же позволит себе уехать, и там, на чужбине, немного смягчится к своей непутёвой внучке. Нужно ему написать.       Она осторожно опустила фотокарточку на дно пустого ящика и быстро его задвинула, чтобы не видеть растерянного лица матери, которая отныне остаётся в полной темноте и одиночестве. Раньше-то соседство было поприятнее: Эбби хранила здесь свои многочисленные дорогие безделушки, но всё мало-мальски ценное уже давно снесено в ломбард, заложено, продано, прожито…       На этот раз тоже ходить далеко не пришлось: в соседнем доме, за стеклянной дверью ломбарда, под привычной табличкой «Евреев не обслуживаем», Сандра выложила на прилавок свою последнюю ценность и замерла в ожидании вердикта. Молодой мужчина — то ли хозяин, то ли наемный работник, не поймешь — взял медальон испачканными в чернилах пальцами, небрежно покрутил в руках, щелкнул крышкой, проверяя исправность механизма, а потом задумчиво взглянул на посетительницу.       — У вас ведь есть с собой какой-то документ, фройляйн? — спросил он. — И он чистый, без пометок?       — Зачем это вам? — быстро спросила Сандра, у которой из документов имелся лишь старый заграничный паспорт, и в нём, разумеется, стояла отметка о полукровном происхождении. — Неарийке вы дадите меньше?       — А вы как думали? — Мужчина улыбнулся любезной, но какой-то неживой, словно приклеенной к его лицу, улыбкой. — У вас, евреев, всё равно выхода нет: либо продать за бесценок, либо помереть с голоду.       — Сколько дадите? — холодно поинтересовалась Сандра, внутренне содрогнувшись от омерзения.       — Триста марок. — Служащий ломбарда вновь улыбнулся, и Сандра с трудом сдержалась, чтобы не плюнуть ему в лицо.       — Этот медальон стоит в двадцать раз дороже, — сказала она и судорожно вытерла о брюки вспотевшие от переживаемого унижения ладони. — Он из золота, видите клейма — это не позолота. И украшен бриллиантами, вы же видите…       — Найдите другого покупателя, фройляйн, если вас не устраивает моя цена, — перебил ее ломбардщик. Он отодвинул от себя драгоценную вещь и небрежно добавил: — Уверяю вас, за углом дадут и того меньше.       — Что же, — устало согласилась Сандра. — Давайте триста.       — Вам крупными купюрами или помельче? — Служащий небрежно смахнул медальон в ящик под прилавком и отвернулся к кассе.       — Это без разницы, — равнодушно ответила Сандра.       Она взяла положенные на прилавок деньги и вышла вон.

***

      К утру следующего дня нога распухла так, что Сандра с трудом встала с постели: преодолевая сильную боль, причитая и охая, она допрыгала до уборной и обратно, а после, усевшись на край кровати, стянула с ноги полосатый чулок и принялась изумленно разглядывать свою багровую, начисто лишенную волос голень.       «Вот вам и хваленая китайская медицина, — потрясенно подумала она и медленно провела ладонью по гладкой, неожиданно мягкой коже, на которой не осталось и следа того вонючего снадобья, что втирала накануне вечером Эбби. — Нет, говорите, что хотите, но эта женщина точно решила меня извести. Чем это, скажите на милость, ей мои волосы не угодили? Хм… Никогда раньше не видела подобных… подобных казусов. И нога какого-то ненатурального цвета. Господь милосердный, а это еще что за пятно?»       Сандра истерично фыркнула и зажгла еще один ночник с другой стороны кровати. Она внимательно рассмотрела маленькое желтое пятнышко на лодыжке, а после, признав в нем давнишний синяк, с облегчением выдохнула: одно время, после лечебницы и тех лекарств, что пришлось принимать против припадков, она панически боялась заболеть какой-нибудь редкой или вовсе неизвестной науке кожной болезнью и каждый день тщательно изучала свое тело на предмет появления прыщей, свищей, волдырей, родинок и пигментных пятен. Впрочем, вскоре, как и обещал доктор Гайич, это прошло, но время от времени проявлялось вновь, и сейчас Сандра лишь огромным усилием воли не похоронила свою ампутированную ногу в маленькой ухоженной могиле на семейном кладбище.       Но все же факт выпадения волос требовалось прояснить — и как можно скорее. Пойти к Эбби или спуститься к завтраку она не может (многотрудный поход в уборную — лишнее тому доказательство), а значит, остается либо ждать, пока девочка, не найдя подруги в лобби, придет к ней в номер сама, либо позвонить портье с просьбой соединить ее с фройляйн Мэйси по местному коммутатору.       Сандра немного поразмыслила и выбрала второе: конечно, объясняться с незнакомым человеком по телефону — занятие не слишком приятное, но все лучше, чем помирать от неизвестной болезни еще Бог знает сколько времени. Она мысленно проговорила первую фразу, сняла трубку и, когда на том конце отозвались коротким «алло», скороговоркой попросила ночного портье соединить ее с номером подруги.       — Но еще слишком рано, фройляйн, — попытался вразумить ее служащий отеля, который, судя по недовольному заспанному голосу, был вырван взбалмошной постоялицей из сладких объятий Морфея. — Я не имею права тревожить гостей в такое время… Разве что фройляйн Мэйси ждет вашего звонка?       — Ждет, — мрачно подтвердила Сандра. Она остервенело почесала свою безволосую опухшую голень, с которой явно происходило что-то не то, и, не сдержавшись, добавила: — От аппарата не отходит.       — Что же, соединяю, — обреченно вздохнул портье. — но, фройляйн, в случае скандала я сошлюсь на вас, — и отключился, оставив настырную гостью слушать противные гудки телефонной линии.       — Алло, — внезапно отозвалась трубка тихим осипшим голосом. Сандра, взгляд которой как раз случайно упал на циферблат часов брата, что лежали на прикроватной тумбочке, в некоторой растерянности замерла: стрелки показывали без четверти пять, а значит, звонить и правда было рановато. — Я вас слушаю, алло? — повторила Эбби, и Сандра, поборов панику, вызванную столь явным нарушением приличий, смущенно прокашлялась, а после наконец призналась:       — Это я.       — Сандра? — обеспокоенно сказала Эбби, с которой, кажется, мгновенно слетел весь сон. — Что-то случилось? Такая рань…       — Нет… то есть, да, — промямлила Сандра. Она еще немного помялась, не зная, как сообщить о своей беде, а потом всё же выпалила громким трагичным шепотом: — Эбби, у меня облысела нога!..       — Что, прости? — после невыносимо долгой паузы переспросила девочка. — Что с ногой?       — Она облысела, — повторила Сандра уже с меньшим надрывом, но чувствуя, что сейчас расплачется. — Мне, наверное, нужно к доктору.       — Я сейчас приду, — решительно сообщила Эбби.       Она положила трубку и действительно вскоре появилась на пороге комнаты в полнейшем неглиже — с неубранными волосами, в мягких домашних туфлях и наскоро накинутом пеньюаре, сквозь прозрачную ткань которого просвечивало что-то белое, кружевное и воздушное. Сандра, увидев нижнее белье девочки, смутилась и даже на мгновение потеряла дар речи. Она знала: там, в глубоком вырезе сорочки, в этой манящей глубине, в тени и неге прячется мягкая, белая, ничем не стесненная девичья грудь — само совершенство, самое гениальное из творений всевышнего, — а ниже, меж сомкнутых бёдер, есть то заветное место, которое приличная женщина показывает лишь мужу и женскому доктору. «И у всех это место примерно одинаковое, — сердито одернула себя Сандра. — Тоже мне невидаль!» Она поспешно отвела взгляд от прелестей девочки и заставила себя смотреть ей в глаза, хотя обычно избегала прямого зрительного контакта с кем бы то ни было.       — Боже мой, что с твоей ногой? — меж тем, всплеснув руками, воскликнула Эбби. Присев на край кровати, она осторожно прикоснулась прохладной ладонью к распухшей лодыжке, которую неодетая Сандра выпростала из-под одеяла, и недоуменно покачала головой. — Вчера как будто было лучше.       — Ты так считаешь? — жалобно спросила Сандра, чувствуя, что остатки мужества покидают ее.       — Странно, что отек не спал, — словно не услышав, пробормотала себе под нос девочка. — Обычно сходит через несколько часов.       — Вот именно. — Сандра натянула одеяло до подбородка и мелко задрожала, сдерживая нестерпимое желание почесать ногу. — Ты когда-нибудь видела, чтобы волосы так выпадали? Это же не слишком хороший признак, верно?       — Н-не знаю, — отчего-то смешалась Эбби. Она наконец убрала руку и отодвинулась от больной подальше. — Послушай, — неуверенно начала она, — дело, наверное, в том, что я… я, кажется, перепутала…       — Что перепутала?       — Банки, — чуть не плача, сказала Эбби. — Понимаешь, они совершенно одинаковые, и содержимое одного цвета — обычно я отличаю их по запаху, но нынче у меня насморк, и нос не дышит…       — Ближе к делу, девочка, — нервно перебила ее Сандра. — При чем тут твой нос?       — Я вчера перепутала банки и намазала твою ногу другим средством. Не тем, — вздохнув, мужественно призналась Эбби. — Прости.       — Не тем? — взвыла Сандра. Она попыталась лягнуть девочку здоровой ногой, но не преуспела — та поспешно отодвинулась еще дальше и подставила вместо себя подушку. Трижды пнув ни в чем неповинный предмет, Сандра немного остыла и даже нашла в себе силы взглянуть на подругу без отвращения. — Вот что, мисс Чудодейственный Китайский Бальзам, — язвительно начала она по-английски, боясь, что на неродном языке Эбби не поймет и половины того, что сейчас будет сказано.       — Они отрастут, — поспешно сказала девочка. — Недели через две или через три. Самое крайнее — через месяц. То есть я, конечно, никогда не наносила это средство на ноги, но думаю…       — А куда?.. Куда ты его наносила?!. — со стоном вопросила Сандра. Стенала бы и дальше, но вдруг вспомнила яркие французские журналы, которые Эбби частенько листала в общей гостиной фрау Хольм — в них рекламировали модную одежду, меха, шляпки, белье и драгоценности, а также давали поистине бесценные советы, помогающие сохранить молодость и красоту. И, разумеется, все женщины на иллюстрациях и фотографиях этих изданий, демонстрируя открытые платья или купальные костюмы, бесстыдно щеголяли бело-розовыми, начисто лишенными какой-либо растительности подмышками, ненавязчиво призывая читательниц удалять там волосы при помощи различных приспособлений и средств — от нарочито изогнутой бритвы до едких кремов и лосьонов, регулярное применение которых гарантировало «длительную стопроцентную гладкость». Одно из таких средств Эбби, видимо, и спутала со своим китайским бальзамом. — Совсем с ума посходили, — рассерженно проворчала Сандра, невольно представив девочку за столь интимным занятием, каким, безусловно, являлось нанесение специального крема на кожу подмышками. — Зачем? Зачем вообще это делать?       — Тебе незачем, — согласилась Эбби. Поняв, что буря миновала, она осмелела и придвинулась ближе. — Ты же не носишь вечерние платья.       — То-то он так дурно пах, этот твой псевдобальзам. — Сандра не выдержала и все же почесалась — с ожесточением, оставляя на багровой коже белые полосы расчесов от коротких ногтей. — Господь милосердный, как только с меня мясо не слезло до самых костей.       — Не чеши. — Эбби положила свою руку на пальцы подруги и заставила ее прекратить. — Будет еще хуже. Давай я схожу за настоящим бальзамом и…       — Ну уж нет, девочка. — Сандра оттолкнула чужую руку и накинула на свою опозоренную конечность одеяло. — Кто знает, что у тебя там еще припасено в одинаковых банках? Мышьяк? Белладонна? Хинин?       — Сандра…       — Нет, дорогая, благодарю покорно.       — Но тогда мы здесь застрянем надолго — ты вчера сильно натрудила ногу, когда учила меня танцу, и отек так просто не пройдет. Разве что тебе хочется просидеть несколько дней в четырех стенах?       — И просижу, — сложив руки на груди, упрямо сказала Сандра. — Зато буду цела, здорова и при положенной женщине растительности во всех нужных местах.       — Как знаешь, — пожала плечами Эбби. Она поднялась с постели и продолжила: — Тогда я, пожалуй, пойду посплю еще немного — уж больно рано ты меня разбудила. А после завтрака мы с Альбертом прогуляемся по городу и сходим в кино на новый фильм с Дитрих. Ты видела афишу?       — Видела, — буркнула Сандра, которой вдруг до смерти захотелось сходить посмотреть недавно вышедшую ленту с любимой актрисой в главной роли — да не в одиночестве, как бывало обычно, а с девочкой, чтобы после обсудить с ней увиденное. Обидевшись, что Эбби столь явно предпочла ее обществу общество молодого фон Лютцева, она насупилась и процедила сквозь зубы: — Приятного вам просмотра, голубки.       — Благодарю. — Эбби кивнула и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, она обернулась и озабоченно спросила: — Зайти по пути в книжную лавку?       — Зачем это?       — Затем, что тебе же нужно будет чем-то занять время, пока отек не спадет. Рисование можно чередовать с чтением. Как насчет любовных романов мисс Хейер? Или тебе больше по нраву детективы миссис Кристи? У нее, кстати, скоро выйдет новая книга, и у меня есть один из экземпляров пробного тиража — папа состоит в переписке с ее вторым мужем. Принести?       — Я понятия не имею, о чем ты сейчас говоришь, — угрюмо сообщила Сандра. — Если мне наскучит рисовать, я вздремну, а после почитаю газету — полосу с объявлениями. Быть может, найду себе там менее ветреную подругу.       — Вот как?       — Именно так. Если бы ты не могла ходить или лежала в постели больная, я бы не отошла от тебя ни на шаг.       — О, разумеется, — хмыкнула Эбби. Она хитро прищурилась и предложила: — Знаешь, если ты согласишься намазать ногу бальзамом, то я, так и быть, останусь с тобой. Идет?       — Это шантаж, — со вздохом констатировала Сандра, пытаясь скрыть радость: слава создателю, девочка не оставит ее одну и скрасит своим присутствием долгий день, который иначе обещает быть невыносимо скучным. — Ты не оставляешь мне выбора.       — Разве? — улыбнулась Эбби. — Так я пойду за бальзамом?       — Иди, — милостиво разрешила Сандра, так и не поняв, что ее только что обвели вокруг пальца. — Только не задерживайся, хорошо?       — Я всего лишь приведу себя в порядок, — пообещала Эбби и, выйдя из номера, пропала почти на два часа, которые Сандра провела не без пользы: сначала, несмотря на предостережение, долго и с упоением чесала ногу, а после, устав от телесных ощущений, душевных переживаний и досады на не чувствующую хода времени подругу, сладко вздремнула.       Она проснулась от щелчка дверной ручки и сразу же поймала на себе тот ласковый, внимательный, будто бы следящий за каждым ее движением взгляд девочки, что так поразил ее вчера после приступа. От этого взгляда на душе сразу стало тревожно и радостно, а внутри, где-то в районе солнечного сплетения, вдруг затеснилось, затеплилось, и ей вновь нестерпимо захотелось поцеловать девочку, а после, насытившись поцелуем, освободить от одежды, чтобы исследовать губами все, даже самые укромные, уголки ее тела.       Эбби, словно что-то почувствовав, молча подошла, присела рядом и, аккуратно отогнув краешек одеяла, принялась наносить на распухшую лодыжку приятельницы свой хваленый китайский бальзам, который действительно по виду и консистенции не отличался от вчерашней жижи, однако пах несравненно приятнее. Теплые руки ее нервно подрагивали, а движения были столь нежны и трепетны, что доведенную до крайнего исступления Сандру внезапно посетила безумная мысль, что Эбби хочет этой близости не меньше нее самой. Судорожно вздохнув, она сделала движение притянуть девочку к себе, но в этот момент в дверь постучали, и женщины испуганно отпрянули друг от друга.       — Должно быть, завтрак, — каким-то не своим, чересчур высоким голосом сказала Эбби. Она вскочила на ноги и теперь стояла, держа на весу испачканные бальзамом руки. — Я заказала в номер.       — Войдите, — хрипло каркнула осипшая от вожделения Сандра. Стараясь не смотреть на девочку, она принялась искать в подушках свой портсигар — теперь, когда желание близости схлынуло, ее ужаснула сама мысль о том, что она чуть не уложила Эбби в свою постель, совершенно позабыв о последствиях этого безрассудного поступка. Безусловно, девочка влюблена, очарована, голодна до новых, еще неизведанных ощущений, и втянуть ее в мимолетную связь не составит особого труда, но разве она заслуживает подобной участи? Разве она заслуживает той лживой ласки, что могла предложить ей Сандра в ответ на искреннее чувство? Или угрюмого молчания, когда раз за разом будет признаваться в сокровенном? Да разве кто-нибудь заслуживает нелюбви и тех игр в «кошки-мышки», в которые годами играла с ней Рада?       «Если бы только не эта огромная разница в возрасте, — тоскливо думала Сандра, искоса наблюдая за тем, как Эбби тщательно вытирает пальцы о носовой платок, чтобы дать официанту на чай. — И если бы в моей жизни совсем не было Рады… Тогда, возможно… возможно, я смогла бы полюбить эту милую чистую девочку, привыкнуть к ней, прирасти, как приросла однажды к Раде. Но сейчас, когда столько прожито и пережито, когда не проходит и дня, чтобы я не вспоминала о другой, сейчас у меня попросту нет никакого права тешить свое уязвленное самолюбие чувствами Эбби — иначе я сломаю ей жизнь, и она возненавидит меня за это. Господь милосердный, зачем я вообще согласилась ехать в это дурацкое путешествие?»       — Сандра, тебе помочь одеться? — внезапно спросила Эбби, и Сандра вдруг поняла, что они вновь остались наедине и, должно быть, неловко молчат уже долгое время.       — Прости? — механически переспросила она, будучи не в силах оторваться от своих невеселых раздумий.       — Я спрашиваю, нужно ли тебе помочь одеться? — терпеливо повторила Эбби. — Или ты будешь завтракать в ночной рубашке?       — Я вполне могу одеться сама — не немощная, — недовольно пробурчала Сандра. — Просто подай мне брюки и блузу — они на кресле.       — А белье?       — Белье в саквояже, — чувствуя, что краснеет, ответила Сандра. — Дай, я сама возьму.       — Отчего ты не положишь вещи в шкаф? — удивленно поинтересовалась Эбби. Она подала подруге саквояж и отвернулась к окну, чтобы та могла без смущения переодеться.       — Не знаю, — пропыхтела Сандра, пытаясь одновременно снять ночную рубашку и натянуть первые попавшиеся панталоны. — Меня утомляет процесс перекладывания вещей: я только привыкну, что они лежат на полке в определенном порядке, как вновь нужно их складывать в другое место и привыкать. Пусть лучше так.       — Ты трудно привыкаешь к новому, я заметила, — задумчиво сказала девочка и, вздохнув, покачала головой. — Я могу обернуться?       — Да, пожалуйста. — Сандра поспешно застегнула последнюю пуговицу на брюках и устроила поудобнее свою многострадальную ногу, которая, кстати, перестала ныть при каждом неловком движении. — И ты неправа: я безболезненно привыкаю к новому — просто не люблю распаковывать вещи.       — Как скажешь. — Эбби придвинула сервировочный столик с завтраком ближе к кровати и подала подруге чашку с кофе и кусок поджаренного хлеба. — Но раз уж ты безболезненно принимаешь перемены в жизни, то, должно, не особенно огорчишься оттого, что конфитюр нынче малиновый, а не вишнёвый, как ты любишь.       — Я не ем малиновый конфитюр, — сказала Сандра, отталкивая от себя блюдце с горкой варенья. — Только вишневый.       — Вишневого нет, — невозмутимо ответила Эбби. Она разрезала пополам маленькую сдобную булочку и густо намазала обе половинки сливочным маслом. — Есть малиновый. А еще омлет и молочное желе, я вчера пробовала — объедение.       — Я всего этого не ем, — брезгливо поморщилась Сандра. Поколебавшись, она все же намазала свой хлеб тончайшим слоем нелюбимого конфитюра, и тот, разумеется, оказался совершенно не таким — слишком сладким и слишком жидким, да еще с этими ужасными мелкими косточками, от которых чешутся язык и десны.       — По-моему, ты вообще ничего не ешь. — Девочка налила себе чаю и принялась за еду с аппетитом молодой здоровой женщины.       — Я ем зеленое и продолговатое или красное и круглое, если речь идет об овощах и фруктах, — поделилась своими пищевыми пристрастиями Сандра и, подцепив ногтем ягоду земляники, которой была украшена одна из порций желе, придирчиво осмотрела ее со всех сторон — словно пытаясь решить, достаточно ли она кругла для употребления в пищу.       — Так сложно?       — Да.       — А если речь идет о супе? — спросила Эбби.       — Суп только луковый или чечевичный. Хлеб черный. Сыр с маленькими дырочками, не слишком желтый. Кофе без сахара и сливок. Никаких мяса и рыбы, молока или яиц — они преотвратно пахнут даже свежие.       — А блинчики? — пискнула раздавленная масштабами диетической катастрофы Эбби.       — Только оладьи, без соуса. И да. — Сандра на мгновение задумалась, сверяясь с внутреннем перечнем запрещенных продуктов, а после раздельно сказала: — Никаких. Чертовых. Каштанов.       — Почему?       — Потому что однажды Рада заставила меня их попробовать, но я… я не смогла удержать это внутри и украсила всю нашу уборную свежим натюрмортом. Прости за ненужные подробности.       — Вы жили вместе? — быстро спросила девочка.       — Да, одно время, — не заметив напряжения в голосе подруги, подтвердила Сандра.       — Она тоже художница?       — Нет, она медсестра.       — О… А как вы познакомились?       — Случайно. В самом конце войны. — Сандра, вспомнив обстоятельства знакомства с Радой, поморщилась и сделала невольное движение пальцами, словно ища невидимый карандаш.       — Так значит, вы ровесницы? — не унималась Эбби.       — Почти. Рада младше на два года и очень не любит, когда я ей об этом напоминаю. — Сандра невольно улыбнулась и, не заметив, какое впечатление произвела на Эбби эта теплая, полная грусти и невысказанной нежности улыбка, продолжила: — Хотя временами мне кажется, что Рада уже родилась столетней старухой — такая она невыносимая брюзга.       — Но тебе это нравится?       — Пожалуй… Или я привыкла. — Сандра пожала плечами и, вылив остатки кофе в свою чашку, не без сожаления отставила пустой кофейник. — Почему все хорошее так быстро заканчивается?       — Видимо, потому, что ты только этим и питаешься. Пожалуйста, съешь хотя бы бутерброд перед тем, как закурить. — Эбби протянула подруге кусок хлеба с сыром, который та приняла с видом великомученицы.       — Ты тоже та еще зануда, — пробурчала она, прожевав первый кусок. — Думаю, вы с Радой отлично поладили бы.       — О, вероятно, — со странной интонацией сказала Эбби. Помолчав, она небрежно спросила: — Ты по ней очень скучаешь?       — Не очень, — сухо ответила Сандра.       Настроение её, до того вполне сносное, внезапно испортилось. Скучает ли она? Да можно ли назвать скукой то тревожное беспокойство, что овладевает всем существом даже при короткой разлуке? И можно ли назвать любовью болезненное стремление раствориться без остатка в возлюбленной, страстно желая той близости, в которой ничего не стоит потерять самое себя? А если нет, то как, как назвать эти чувства?.. В последнее время подобные мысли все чаще и чаще приходили Сандре на ум, но она поспешно отгоняла их прочь, цепляясь за свою «любовь» к оставленной в Париже подруге, как цепляется за брошенный круг оказавшийся за бортом — жизнь без спасательного средства в виде привычной привязанности к Радованке Гайич представлялась ей безбрежной водной гладью — смертельно опасной как в шторм, так и в кажущейся своей безмятежности.       — Что же, — сразу же отступила заметившая столь резкую смену настроения Эбби. — Чем займемся после завтрака?       — Твоим уроком — чем же ещё? — проворчала Сандра. — Дай-ка мне этюдник, девочка, и убери это, чтобы не мешался, — она кивнула на сервировочный столик.       Эбби бросилась выполнять просьбы, а Сандра достала из своего ящика патронташ с карандашами и жестяную коробку с соусом и пастелью — пришло время освоить и это мастерство.       — Пастель? — с радостным удивлением спросила Эбби, увидев тонкие, хрупкие на вид палочки нежных цветов. — А я уж думала, что состарюсь с карандашом в руках.       — Карандаш никто не отменял, — строго сказала Сандра. — Иди сюда, садись рядом.       Девочка, с готовностью исполнив требуемое, взяла в руки протянутый ей лист наждачной бумаги и палочку голубой пастели, а после взглянула с таким радостным нетерпением, что Сандра невольно улыбнулась — сама она уже пару недель не брала в руки материал во внеурочные часы, медленно, но верно погружаясь в сонное состояние ленивого ничегонеделания, которым обычно сменялся период активной работы. В такие дни, недели, а то и месяцы она либо лежала на топчане за ширмой в их с Пабло общей мастерской, устремив задумчивый взгляд в никуда, либо бесцельно бродила по комнате, перебирая и перекладывая с места на место старые рисунки, всякий раз надеясь, что искра прошлого разожжет интерес в настоящем. Если бы не девочка, Сандра и сейчас бы погрузилась в это состояние вязкой скуки, от которой не было никакого спасения, но Эбби училась новому с таким неутолимым любопытством, что сонная одурь новоявленного учителя испарялась без следа — вот и сейчас она с удовольствием включилась в процесс, показывая ученице разные техники рисунка сухой пастелью.       — Вся прелесть пастели в том, — говорила она, нанося на лист бумаги несколько крупных штрихов, из которых после начала формировать пальцами цветовое пятно, — что ею можно и рисовать, и писать. Сегодня мы освоим штриховку и растушевку, а завтра поработаем кистью. Смотри, штриховать можно в любом направлении, с перекрытием — материал непрозрачный и хорошо ложится слоями, однако же увлекаться перекрестной штриховкой не стоит — пигмент сухой и держится только на шершавых поверхностях. Лучше всего предварительно окрашивать бумагу в основной тон картины, тогда можно работать крупными штрихами с различной степенью растушевки, используя основу в качестве такого же выразительного средства. Ты понимаешь, о чем я говорю?       — Да, — кивнула Эбби, чьи руки уже были испачканы пастелью чуть ли не по локоть. — Я помню, ты показывала мне в Национальном музее несколько работ.       — Что же. — Сандра отложила лист и огляделась в поисках объекта для урока.       Взгляд ее, скользнув по оклеенной обоями стене, креслу и журнальному столику, остановился на корзине тигровых лилий, которую они с такими трудами привезли из Берлина. Крупные оранжевые бутоны — уже чуть увядшие, усыпанные густой россыпью черных точек, ощерившиеся длинными мясистыми тычинками — подходили для натюрморта как нельзя лучше, и Сандра велела Эбби отломать цветок и поставить его на журнальный столик в отдельный стакан с водой. После, подумав и нервно покрутив пальцами, она заставила девочку снять с себя крупные бусы, которые выгодно дополнили композицию, своим отражением в стекле добавляя уроку дополнительную сложность.       — Фоном поставь подушку, — скомандовала Сандра. — Вот эту, коричневую, в рубчик. И приступай. Сначала эскиз карандашом тонкими линиями, потом уже — пастель.       — Я не справлюсь за два часа, — сказала Эбби.       — У тебя в распоряжении целый день.       — Я же говорю: тиран и деспот, — вздохнула Эбби. — А чем мне тонировать бумагу?       — В этюднике есть цветной картон — подбери что-нибудь близкое по цвету. — Сандра помедлила, придумывая, чем бы заняться, пока девочка будет выполнять первые этапы урока. Решив разобрать скопившиеся с самого приезда в Германию городские зарисовки, она попросила: — И прихвати, пожалуйста, мою старую записную книжку — только аккуратнее, из нее сыпятся листы.       — Минутку. — Эбби, отыскав пачку картона, взяла свободной левой рукой изрядно потрепанную, разбухшую от вложенных в нее бумаг и рисунков, записную книжку, и разумеется, не удержала: та развалилась на две части и усыпала всё вокруг бумажной листвой.       — Я же просила: аккуратнее!.. — раздражённо воскликнула Сандра.       Эбби, услышав её тон, испуганно вздрогнула и поспешно опустилась на колени, чтобы собрать бумаги. В числе прочего она подобрала и две фотокарточки, которые бережно хранились уже много лет и которые, сказать по совести, стоило бы порвать и выбросить, чтобы не смущали ненужным напоминанием о неслучившемся. Радованка, наверное, так и поступила, а вот у Сандры не поднималась рука. И вряд ли когда-то поднимется.       Эбби наконец собрала все рассыпавшиеся листы, сложила их в одну неопрятную стопку и вручила то, что некогда было записной книжкой, подруге. После чего, глядя в сторону, сообщила:       — Не понимаю, зачем хранить ее фотографии, раз уж ты не скучаешь.       — Это не твое дело, девочка, — рассеянно, думая о своём, ответила Сандра. Однако потом, осознав смысл сказанной фразы, она недоуменно воззрилась на Эбби, которая уже уселась на постели и, повернувшись боком, приступила к уроку.       «Неужели ревнует? — почувствовав необъяснимое радостное волнение, подумала Сандра. Впрочем, тут же одернула саму себя: — Даже если и так, то что с того? Все-таки нужно быть с ней построже (святые угодники, я обещаю себе это каждый раз!..) и не давать никаких авансов, как любила это делать Рада — иначе можно заиграться, запутаться в собственных чувствах — и что потом? Годами играть в жестокие игры? Черт, а ведь теперь я понимаю, почему она не могла меня отпустить — во-первых, все это чертовски льстит самолюбию, а во-вторых, страшно… страшно обидеть, сломать, причинить невыносимую боль…» — Сандра вновь взглянула на девочку — на ее прямую спину и узкие плечи, на изящный изгиб длинной шеи, на непослушные пряди белокурых волос, что опять выбились из прически, на тонкий, словно выточенный из белой кости, профиль, — и с теплым чувством, в котором не распознала нежности, заметила, что у той испачкана голубой пастелью щека и ухо. Сандра представила, как легким движением стирает краску с лица Эбби, и изумленно заморгала: от этой мысли по всему телу вдруг пробежала горячая волна, а пальцы ног закололо маленькими иголочками, как бывает перед… перед…       «О Боже!.. — ошеломленно подумала Сандра. Она едва справилась со своим естеством и, склонив к груди зардевшееся лицо, принялась бездумно перебирать листы в записной книжке, моля провидение, чтобы девочка не вздумала обернуться. — Что она со мной делает? А если бы я к ней прикоснулась? А если бы там? Нет-нет, нельзя!.. Господь милосердный, за что мне такое испытание?.. Ночью… А ведь тогда, после этюдов, я обещала себе… » — Вспомнив данное самой себе обещание не думать о девочке по ночам, Сандра чуть не взвыла от безысходности: она знала, что, оставшись одна, вновь будет представлять её в своих объятиях, а после мучительно краснеть при встрече.       — У меня не получается тонко растушевать края, — внезапно нарушила молчание Эбби. — Чем это сделать? — Она обернулась и вопросительно взглянула на своего учителя.       — Возьми в мешочке с ластиками кусочек кожи или скатай трубочку из бумаги, — пробормотала Сандра, делая вид, что разбирает рисунки.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — обеспокоенно спросила Эбби. — Ты так покраснела.       — Мне душно, — буркнула Сандра. Взглянув наконец на ученицу, она холодно сказала: — Бога ради, Эбби, вытри пастель с щеки. И приучайся не трогать лицо во время работы, иначе будешь ходить вся в пятнах от раздражения кожи.       — Все равно не получается, — расстроенно прошептала девочка спустя четверть часа.       — Да что там может не получаться? — вспылила Сандра. Потянувшись, она вырвала из рук ученицы лист картона с зачатками рисунка, да так неудачно, что незакрепленная пастель осыпалась, сводя на нет весь кропотливый труд. Крякнув с досады, Сандра смяла лист и небрежно отбросила его в сторону. — Начни заново, — велела она.       Эбби напряженно кивнула, но вместо того, чтобы встать за новым картоном, внезапно отвернулась и, спрятав лицо в ладонях, горько расплакалась. Видеть эти слезы было невыносимо, и Сандра растерянно замерла, не зная, как поступить.       — Ну же, девочка. — Она притянула Эбби к себе, обняла и неуклюже потрепала по плечу. — Нельзя же всё принимать так близко к сердцу — ведь я предупреждала, у меня скверный характер.       — Я не думала… — всхлипнула Эбби, с готовностью утыкаясь лбом в ключицу подруги, — не думала, что настолько скверный. Ты постоянно грубишь и придираешься, а если я исполнила урок хорошо, то даже не похвалишь. «Недурно» — вот единственная похвала, которую я слышала в свой адрес.       — Ох, — вздохнула равнодушная к чужому мнению Сандра, которой и в голову не приходило, что ученице нужно словесное признание успехов. — Я всего этого не умею, знаешь ли. Скажу одно: если бы ты не была талантлива, я бы не потратила на тебя ни минуты своего времени.       — Правда?       — Правда, — усмехнулась Сандра. Она достала из кармана брюк платок не первой чистоты и свежести и протянула его девочке. — Давай-ка вытрем слезы и продолжим урок.       — Не хочу, — заартачилась Эбби. Она поудобнее устроила голову на плече подруги и капризно сообщила: — Весь настрой вышел из-за твоей грубости.       — Тогда чем займёмся? — поинтересовалась Сандра. Она покосилась на белокурую макушку и не нашла в себе сил выпустить девочку из объятий — так тепло и уютно было с ней рядом.       — Почитаем? — предложила Эбби. — Я принесла тот детектив, о котором говорила — он на тумбочке. Дотянешься?       — «Lord Edgware Dies», — прочла Сандра название книги и после с брезгливым недоумением рассмотрела суперобложку, на которой безвестный художник изобразил двоих мужчин, причем один из них был заметно мертв и мог похвастаться торчащей из шеи рукояткой то ли кинжала, то ли обыкновенного кухонного ножа. — Это про убийство? — спросила она, отдавая томик Эбби.       — Все детективы про убийство, — сообщила та.       Она открыла первую страницу и начала читать вслух хорошо поставленным голосом, которым, должно быть, прочла своим маленьким братьям немало сказок и приключенческих историй про пиратов и индейцев.       Сандра же приготовилась отчаянно скучать и даже заранее зевнула, но вскоре, неожиданно для самой себя, увлеклась замысловатым сюжетом и даже прониклась симпатией к этому чудаковатому бельгийскому сыщику, странности которого понимала как никто другой.       — Значит, она пригрозила месье Пуаро, что убьет мужа, если тот не согласится на развод, и после действительно убила? Что за глупость? — удивилась она, когда лорд Эджвер был найден мертвым в своем кабинете. — К чему тогда это пропавшее письмо и слежка за тем актером, что приходил к сыщику в самом начале?       — Не спеши, — улыбнулась Эбби. — У миссис Кристи ничего не бывает просто так. И потом, у жены есть алиби.       — Но дворецкий же показал, что приходила именно она.       — Дворецкий может лгать.       — Действительно, — обескураженно пробормотала Сандра. Сама она совершенно не умела лгать, хитрить или лукавить, и потому до последнего не подозревала в этом других. — Об этом я не подумала. Читай дальше, очень любопытно.       Эбби уже открыла рот, чтобы продолжить чтение, как вдруг в дверь постучали.       — Сандра, ты здесь? — раздался из-за двери голос молодого фон Лютцева.       — Да, Альберт, я здесь, — безмятежно отозвалась Сандра, тогда как Эбби внезапно выкинула детский и дурацкий финт: попыталась спрятаться под одеялом, и лишь яростное сопротивление подруги не позволило ей этого сделать.       — Прости за беспокойство, но я нигде не могу найти Эбби. Ты не видела её?       — Давай не будем признаваться, что я здесь? — умоляюще прошептала девочка прямо в ухо Сандре. — Пожалуйста.       — Что за ребячество? — сердито прошептала та в ответ. — Он же так просто не уйдет.       — Скажи, что не видела меня со вчерашнего вечера — и только.       — Я не видела ее со вчерашнего вечера, Альберт, — послушно солгала Сандра. — Извини, что разговариваю с тобой таким образом — у меня чертовски разболелась нога, не могу встать с постели.       — Ничего страшного, — великодушно ответил молодой фон Лютцев. — Как ты думаешь, с Эбби все в порядке?       — О, думаю, да, — сказала Сандра. Она не удержалась от маленькой шпильки в адрес девочки, которая поставила ее в столь неловкое положение, и добавила: — Должно быть, Эбби поехала купить себе очередные туфли или шляпку, или духи. Думаю, при отъезде мы опять не влезем в кабриолет. Ой!..       — Что случилось? — обеспокоился глухим вскриком Альберт.       — В ногу вступило. — Сандра потерла место на предплечье, за которое ее ущипнула девочка, и погрозила ей кулаком, но та лишь смешливо фыркнула в ответ.       — Быть может, позвать доктора? — предложил фон Лютцев.       — Нет, не стоит. — Сандра утомленно откинулась на подушки и завела очи горе, чем вызвала очередной истеричный смешок Эбби. — Завтра всё будет в порядке.       — Хорошо бы, потому что на завтра я взял билеты в оперу.       — В Новый? — уточнила Сандра.       — Да, там дают заключительную часть «Нибелунгов». Думаю, Эбби будет интересно ознакомиться с этой стороной нашей культуры.       — Безусловно, — вяло откликнулась Сандра, которой уже надоело перекрикиваться через дверь.       — Передашь Эбби, что я ее искал, если она вдруг появится у тебя?       — Разумеется, Альберт, — пообещала Сандра и, как только молодой человек удалился, сдержала обещание. — Тебя искал фон Лютцев, — сообщила она пунцовой от сдерживаемого смеха девочке, и та, пискнув что-то нечленораздельное, все же зашлась в пароксизме хохота.       — Не могу, — спустя несколько минут пробормотала она, вытирая платком подруги навернувшиеся от смеха слезы. — От твоих шуток у меня даже живот разболелся. Разве можно?       — Не надо было меня щипать. — Сандра отыскала свой портсигар, закурила и задумчиво посмотрела на девочку, силясь понять, в какие игры она играет с молодым фон Лютцевым. — Почему ты не захотела отозваться?       — Потому… — Эбби недовольно дернула плечом и привычно отмахнулась от табачного дыма. — Потому что он пригласил бы меня прогуляться или играть в теннис, а я не хочу. Я хочу побыть с тобой и почитать тебе книгу.       — Неужели общество старой калоши приятнее общества влюбленного юноши? — скрывая смущение за насмешкой, спросила Сандра.       — Я тебя сейчас стукну, — пригрозила девочка. Она по-хозяйски прислонилась к плечу подруги и вновь открыла книгу: — Так ты хочешь узнать, чем там все закончилось?       Закончился детектив, по мнению Сандры, несусветной глупостью, из-за которой не стоило затевать это многочасовое чтение.       — И нужно было ради этого бумагу марать, — недовольно проворчала она, когда чудаковатый сыщик вычислил убийцу лорда Эджвера, благодаря лишь случайному стечению обстоятельств. — Я так и знала, что у этой женщины мозгов не больше, чем у курицы, и придумать действительно логичное раскрытие преступления она не способна.       — Неправда, — вступилась за писательницу Эбби. — Обычно месье Пуаро находит преступника, шевеля своими «маленькими серыми клеточками», и это дело — одна из немногих его неудач, он сам это признает. А сюжет очень запутанный, согласись?       — Даже чересчур. — Сандра подавила зевок и осторожно пощупала свою ногу. — Целый день потратили на фантазии старой маразматички.       — Не такой уж и старой, — возразила Эбби. — Ей чуть за сорок. А ее второй муж — он археолог — младше на целых пятнадцать лет, представляешь?       — Неужели? — без всякого интереса спросила Сандра. Она согнула ногу в колене и озадаченно прислушалась к ощущениям собственного тела. — Давно они женаты?       — Не слишком.       — Скоро разведутся, — равнодушно предрекла Сандра, закатывая штанину. — Смотри-ка, отек почти спал.       — Я говорила, что к вечеру спадет, — ответила девочка и затем с кажущейся небрежностью поинтересовалась: — Отчего ты так считаешь?       — Что именно?       — Что они скоро разведутся. Папа говорит, они без ума друг от друга.       — Слишком велика разница в возрасте. — Сандра пожала плечами. — Страсть же проходит очень быстро.       — Разве страсть так важна в супружеском союзе? А как же любовь, нежность, преданность, в конце концов?       — Будет ли зрелый мужчина предан старухе — вот в чем вопрос, — философски заметила Сандра, упорно не замечая волнения подруги.       — Если любит, то будет предан всегда.       — Любовь тоже проходит, девочка. Особенно та, что приключается с нами в юном возрасте.       — Любовь не проходит, — упрямо сказала Эбби таким странным голосом, что Сандра, наконец, поняла, что она говорит о своих собственных чувствах. — Любовь не проходит ни в горе, ни в разлуке, ни в смерти.       — Значит, для любви смерти нет? — взволновавшись от этого своеобразного признания в любви, спросила Сандра.       — Смерти нет, — эхом откликнулась Эбби, и они обе замерли, глядя друг другу в глаза, остро переживая момент душевной близости, которая не требует ни слов, ни прикосновений — лишь необъяснимого родства душ, что раз за разом находят друг друга в необъятной вселенной.