Смерти нет

      Каждый раз, когда работа над холстом подходила к концу, Сандра чувствовала себя так, будто неделями грузила уголь на вокзале Анхальтер — с утра до поздней ночи. Наверное, сказывалось хроническое недоедание и постоянные тревоги, или же давал о себе знать отнюдь не юный возраст, или, быть может, смертельно уставала душа — ведь всякий раз от неё будто бы отсекали солидный кусок, и она, бессмертная, впадала в какое-то странное оцепенение до тех пор, пока не оправлялась от потери.       Так что церемониться с написанным не было ни сил, ни желания: зачастую Сандра просто накидывала на подрамник с тем холстом, к которому больше не хотела возвращаться, грязную тряпку и убирала подальше, с глаз долой. Интерес к законченному творению угасал быстрее, чем подсыхали последние мазки, и спустя некоторое время она уже приступала к новой работе, совершенно не заботясь о судьбе старой.       Впрочем, о законченных картинах всегда помнила Эбби: когда проходил срок высыхания последнего слоя, она извлекала очередную сироту из дальнего угла мастерской, бережно протирала холст от пыли и мелкой грязи льняным маслом, покрывала слоем прозрачного лака нужного оттенка, а после отправляла на хранение в кладовую, где нестройными рядами теснились более ранние работы.       Работ было много. Пожалуй, даже излишне много — ещё чуть-чуть, и придётся выделять в квартире ещё одно место для их хранения. Хоть Сандра и считала, что разумнее — сжечь. Ведь продать или выставить эти яркие образцы так называемого «дегенеративного искусства», чрезвычайно опасного для арийской расы, не получится — тут же донесут, оболгут, растащат, уничтожат. А вывезти все одно не позволят — так стоит ли хранить мазню, которой так или иначе уготовано место на свалке?       Эбби, конечно же, спорила. Говорила: нужно попытаться забрать с собой хотя бы лучшее из написанного, — но Сандра, уже несколько месяцев обивавшая пороги казенных учреждений, давно лишилась каких-либо иллюзий на этот счет и потому бестрепетно отрывала от сердца очередную сотворенную сироту. Будет нужда, и она повторит этот замысел вновь: в другой стране, на другом континенте, да хоть у черта на рогах — только бы выпустили. Только бы отец девочки захотел и смог помочь уехать. Только бы захотел и смог…       О разумеется, ей претила сама мысль быть обязанной этому человеку! Этому подлому неприятному человеку, который за четыре года так и не примирился с выбором дочери и, несомненно, был бы рад отправить женщину, в пользу которой этот выбор сделан, к чертям в преисподнюю. И на чувства девочки ему плевать. Гадкий постный лицемер — он лишь делает вид, что любит Эбби, а на самом деле пользуется правом отца и всячески изводит все эти годы, при каждой встрече напоминая о грехе, в котором та живёт сейчас, и об адском пламени, которое ждёт её в загробной жизни. После этих встреч девочка неделями ходит сама не своя, а в последний год, кажется, стала вовсе избегать родителя, подстраивая визиты к семье под его частые отлучки.       Сандра знала: если бы у возлюбленной был выбор, она бы никогда не пошла на поклон к отцу. Но выбора не было. Выхода не было. Отчаявшись, они уже обращались за помощью к Эриху, мужу Клары, но тот не захотел рисковать репутацией: ходатайствовать за полуеврейку, которая приходится его жене единокровной сестрой — вот ещё! От такого родства надо держаться подальше.       Так что отец девочки — единственный из их знакомых, кто может решить вопрос с выездом, и потому сегодня с утра она поехала просить его о помощи. Вернётся ли к вечеру или останется там ночевать?..       Сандра достала из кармана рабочего халата часы брата и взглянула на циферблат: день клонился к вечеру, но Эбби даже не телефонировала. Обычно она проводила у родных весь день, и Сандра зная, как возлюбленная скучает по братьям и как озабочена их делами и жизненными трудностями, не беспокоилась. Но сегодня, вот ей-богу, могла бы и позвонить.       Спрятав часы, Сандра вытерла кисти, соскребла с палитры остатки масла, протерла скипидаром руки и рассеянно оглядела мастерскую, раздумывая, стоит ли наводить порядок, чтобы скоротать время, или же оно пройдет быстрее, если сесть рисовать.       На девочке, что сидела на своем излюбленном табурете в углу, ее взгляд задерживался дважды, но всякий раз соскальзывал, перемещаясь на другие предметы — сознание, убежденное в том, что Эбби нет дома, упорно отказывалось ее замечать. Лишь на третий раз Сандра поняла, что девочка — не фантом, вызванный к жизни тревожным ожиданием новостей, — и вздрогнула от неожиданности.       — Ты вернулась! — радостно воскликнула она, но тут же осеклась: Эбби была сама на себя не похожа. Сидела сгорбившись, зябко куталась в свой поношенный (а когда такой модный!) жакет, и руки ее были сложены на груди как-то неправильно, непривычно, словно не руки, а маленькие птичьи лапки. Сандра поспешно отвела глаза, чтобы не видеть, какой жалкой может быть ее гордая любимая девочка, и дрогнувшим голосом спросила: — Отказал?       — Отчего же? — глухо ответила Эбби. — Папа поможет. Но есть… есть одно условие, Сандра.       «Сейчас она скажет, что уходит от меня, — подумала Сандра, — что я должна буду ехать одна, без неё. Но я не поеду без нее. Не поеду!.. Не поеду!..»       Она глубоко вдохнула, чтобы унять начинающуюся панику, отвернулась и с деланой небрежностью поинтересовалась:       — Какое условие?       — Понимаешь. — Эбби помолчала, подбирая нужные слова. — Понимаешь, папа хочет предложить тебе работу, и… и как только она будет исполнена, нас выпустят.       — Работу? — Сандра, ожидавшая совсем других слов, удивленно вскинула голову и даже позабыла о подступившей к горлу тошноте и мелко трясущихся от напряжения коленях. — Какую работу он может мне предложить?       — Папа хочет, чтобы ты нарисовала плакаты. Плакаты для его министерства. — Девочка судорожно сглотнула и продолжила: — Ты знаешь, что это за плакаты.       — Я не буду рисовать эту пропагандистскую мерзость, — скривившись от отвращения, процедила Сандра. — Не буду.       — Что же, — обреченно согласилась Эбби. — Ты не будешь. Но тогда нас не выпустят. Никогда.       — Что значит — никогда? — раздраженно спросила Сандра. — Других же выпускают.       — Да, выпускают. Тех, кого можно обобрать до нитки. А с нас что возьмешь?       — Мы можем продать квартиру.       — За бесценок? — перебила Эбби. — Вырученных денег не хватит даже на половину той мзды, что требуют эти коричневые сволочи за подпись на разрешении. Сандра, мы же уже все это обсуждали и не один раз.       — Твой отец просто хочет унизить меня напоследок, — угрюмо сказала Сандра. — Хочет, чтобы я отреклась от всего, что мне дорого. Чтобы предала свою мать, саму себя. Хочет, чтобы ты увидела меня такой… такой недостойной тебя. Разве нет?       — А разве ты уже не поступала так? — вдруг устало спросила девочка. — Разве не выполняла заказы для того русского?       — Ты знаешь? — Сандра растерянно посмотрела на Эбби. Ведь за все годы, прожитые вместе, та ни разу не дала понять, что знает о прошлых прегрешениях возлюбленной — словно берегла этот козырь для такого вот случая и сейчас достала из рукава, надеясь оставить партию за собой.       — Знаю… Знаю, что ты делала это для Рады.       — Господь милосердный, да при чем тут Рада? — Сандра, доведенная до крайней степени раздражения, сорвалась с места и заметалась, забегала по мастерской, пытаясь укрыться от сосредоточенного взгляда девочки, перед которой приходится оправдываться неизвестно почему и неизвестно за что.       — Видимо, при том, что ради неё ты была готова пойти на это «унижение», — с непередаваемым сарказмом заметила Эбби. — А ради меня — нет.       — Ты передергиваешь, — холодно сказала Сандра. — Но раз уж ты так считаешь… Что же. Я нарисую, не переломлюсь. Твой отец будет доволен. — Она немного помолчала, прикидывая, как выразить своё недовольство девочкой и её поведением. Не придумала ничего толкового и просто холодно сказала: — Думаю, сегодня я лягу спать в кабинете.       — Как знаешь, — не менее холодно ответила девочка, положив тем самым начало первой серьезной ссоре, от которой они обе сходили с ума почти две недели.       

***

      На главной площади этого городишка, жители которого в зависимости от причуд внешней политики попеременно причисляли себя то к немцам, то к полякам, всего было в избытке. Три аптеки — хотя, видит бог, хватило бы и одной. Две авторемонтные мастерские — их владельцы едва не подрались за право сменить случайным гостям пробитое гвоздем колесо. Захудалая гостиница — в ней со скуки передохли не только постояльцы, но и клопы. И даже маленькое уличное кафе с домашней едой, где в итоге и расположились путешественники, оставив автомобиль на растерзание местным механикам.       — Смотри-ка, — усадив своих дам за столик, лениво протянул разморенный невыносимой жарой фон Лютцев. — У них здесь и кинотеатр есть — видите афишу? — Он кивнул в направлении афишной тумбы, на которой красовалось творение доморощенного театрального художника, и презрительно скривил губы: в изображенной на плакате белокурой женщине с трудом, но узнавалась звезда кинематографа Дитрих, а кривоватые красные буквы оповещали усомнившихся, что в главной роли именно она. — «Песнь песней», премьера… С отставанием от всего цивилизованного мира больше, чем на месяц, — тяжело вздохнул уставший от тягот провинциальной жизни Альберт. — Сдается мне, Эбби, ничего интересного в этом захолустье мы не найдем.       — Какой же ты все-таки ворчун, Альберт, — пробормотала Эбби. Она сняла свои громоздкие шоферские перчатки и, взяв в руки листочек с меню, продолжила: — Отчего бы и не сходить на фильм, раз уж мы так и не сделали этого в Лейпциге? Ты ведь, кажется, устал от деревенских красот?       — Я просто не понимаю, зачем нужно было ехать в эту силезскую глушь? — пожав плечами, ответил фон Лютцев. Он присел за стол, достал чистый носовой платок и тщательно вытер засиженную мухами столешницу. — Своему отцу ты озвучила совсем иной маршрут.       — Планы изменились, — хладнокровно солгала Эбби. Сандра, страдающая от жары и скуки не меньше Альберта, невольно улыбнулась этой привычной перепалке — все же их юный друг прилипчив как медицинская пиявка, а девочка порой насмешничает так тонко. — Интересно, у них есть такие же божественные сливки, как в деревне? — Эбби, не найдя в меню желаемой позиции, озадаченно нахмурилась. — Я хочу съесть с хлебом целую чашку.       — Надеюсь, нет, — проворчала Сандра, которой густые, желтые от жира сливки тоже неожиданно пришлись по вкусу. — Потому что иначе я буду ходить с голым задом — брюки на мне попросту не застегнутся.       — На мне уже, — радостно сообщила Эбби, и Сандра, окинув её цепким оценивающим взглядом художника, пришла к выводу, что девочка, пожалуй, не преувеличивает — благодаря обильному питанию и свежему воздуху, она слегка поправилась и приобрела ещё более соблазнительные формы.       «Мне такой груди не видать, даже если я съем все сливки в округе вместе с коровами, — с некоторой долей зависти и обиды на Всевышнего решила Сандра. Она расстроенно вздохнула и, отводя глаза от прелестей девочки, случайно перехватила взгляд молодого фон Лютцева, который тоже пялился в вырез платья их общей подруги. — Ах ты, кот блудливый!.. — возмущенно подумала она, совершенно позабыв, как водится, о собственных крамольных мыслях. — Девок тебе мало? Или Эбби опять дала повод? Она, конечно, тоже хороша — не говорит ему ни "да", ни "нет", водит за нос словно молодого телка, кокетничает напропалую, танцует с ним при каждом удобном случае… Сама, похоже, не понимает, чего хочет». — Сандра сердито фыркнула и вновь взглянула на девочку, которая пыталась выяснить у подошедшего хозяина заведения, есть ли у того пресловутые сливки.       — Я не понимаю и половины того, что он говорит, — в отчаянии воскликнула Эбби, всплеснув руками. — Это что — смесь немецкого и польского? Словно каши в рот набрал!       — Это местный диалект, Эбби, — снисходительно пояснил фон Лютцев. — Поверь, в немецкой глубинке о языке Гёте и Хайне, на котором с тобой разговаривает Сандра, слыхом никто не слыхивал. Так вообще уже не говорят. К тому же она привила тебе свой бесподобный французский акцент, от которого, боюсь, будет непросто избавиться.       — И что с того? — с вызовом спросила Эбби. Она мельком взглянула на вспыхнувшую от негодования подругу и, кажется, даже забыла о несделанном заказе.       — Ничего особенного. — Альберт достал свой серебряный, украшенный гербом и монограммой портсигар, выбил из него сигарету и закурил. — Я всего лишь хочу донести до тебя мысль о необходимости общения с кем-то еще, кроме Сандры. Не думаю, что она будет возражать. Верно же?       — Верно, — подтвердила Сандра, с неприязнью взглянув на юношу.       — Ты дуешься, что тебе нечем развлечься в деревне, пока мы пропадаем на этюдах, — беспечно констатировала Эбби. — Это очень мило, но признаться, я хочу есть, а не слушать твоё ворчание. — Она вновь обернулась к хозяину и принялась объясняться с ним жестами, показывая, что хочет кофе и намазать что-нибудь на хлеб. — Кофе. Масло. Сливки. Варенье, — приговаривала она при этом. — Слив-ки. Понимаете? Му-у-у-у…       — Девочка, про сливки он понял, — с трудом сдерживая смех, сказала Сандра. — Он пытается выяснить, не хочешь ли ты попробовать местный хлеб — его замешивают на хмелю.       — Хочу! — обрадовалась Эбби. — А еще я хочу мороженого — лимонного, в вафельной трубочке. Альберт, тебя не затруднит сходить в аптеку?       — Разумеется, Эбби, — кивнул фон Лютцев. Он нехотя поднялся и пошел в направлении одной из аптек.       — Что это сегодня с нашим милым Альбертом? — недоуменно спросила девочка, когда они остались одни.       — Должно быть, плохо переносит жару, — пробормотала Сандра. Она достала из планшетки самодельный веер, который смастерила накануне из обрезков толстого картона, и принялась лениво обмахиваться. — Я сама чуть жива — так тяжело и душно. К вечеру жди грозы.       — Ты думаешь? — Эбби недоверчиво взглянула на голубое, местам прозрачное до белизны небо, на котором не было ни облачка. — Небо чистое.       — К вечеру, — томно повторила Сандра. Она устало откинулась на спинку стула и закурила — больше от скуки, нежели от желания, потому что горечь табака на языке по такой погоде не доставляла ни малейшего удовольствия.       — Ты решила что-нибудь насчет Вогсдорфа? — осведомилась девочка, принимая из рук хозяина большую чашку с густыми, словно сметана, сливками. — Мы уже больше недели катаемся по окрестностям и можем заехать по твоим делам в любой момент.       — Позже, — вяло отмахнулась Сандра. Каждый божий вечер она твердо обещала себе ехать в Вогсдорф на следующий же день, но наутро не находила в себе никаких сил на поиски родственников солдата по имени Хорст Кёлер. — Быть может, завтра или послезавтра.       — Я обещала папе, что мы вернёмся в начале сентября, — начала Эбби, но, увидев, как собеседница страдальчески сморщилась от этих слов, поспешно добавила: — Впрочем, я могу послать ему телеграмму.       — Не стоит, — покачала головой Сандра. — Мы вернёмся в Берлин в первую декаду, обещаю.       — А потом? — тихо спросила Эбби.       — Что потом?       — Потом ты уедешь в Париж?       — Вероятно. — Сандра пожала плечами. — Здесь меня ничто не держит. Впрочем, не знаю, все зависит от исхода дела в Вогсдорфе — может статься, мне придется продолжить поиски в другом месте.       — Хорошо бы, — четко сказала девочка. Она попыталась поймать взгляд подруги, но та трусливо отвела глаза: с каждым днем, проведенным вместе, чувство взаимного притяжения, что они испытали тогда, в Лейпциге, лишь крепло, и Эбби все смелее говорила о своих чувствах, повергая Сандру в смущение и ужас одновременно.       — Ты так полагаешь? — промямлила Сандра и внутренне заметалась, ища тему, на которую можно перевести разговор. Увидев фон Лютцева, неторопливо идущего в их направлении с тремя трубочками мороженого в руках, она кивнула в его сторону и пробормотала: — А вот и наш милый Альберт. Похоже, тебе опять достанется двойная порция, девочка.       — О да. — Эбби хмыкнула и тоже перевела взгляд на их общего приятеля, который весь расцвел от столь пристального внимания со стороны своей неуступчивой пассии и даже склонился в полупоклоне, протягивая ей порцию мороженого.       — Лимонного не было, — пояснил он, тепло улыбнувшись тому нетерпению, с которым девочка надкусила свежую хрустящую вафлю. — Пришлось взять молочное.       — Благодарю, милый, — сказала Эбби. Она легко прикоснулась пальцами к широкому волосатому запястью фон Лютцева, и Сандра, которую таким образом почему-то никто и никогда не благодарил, угрюмо насупилась.       — Зачем ты взял мне мороженое, Альберт? — сварливо спросила она, отдавая свою трубочку Эбби, которая в благодарность лишь коротко кивнула. — Я, к твоему сведению, предпочитаю горькие вкусы и совершенно не терплю сладкого.       — Поэтому-то ты всегда такая кислая, Сандра, — равнодушно ответил фон Лютцев. Он высосал из своей трубочки остатки мороженого и небрежным движением отбросил в сторону обмусоленную вафлю — на радость многочисленным голубям. — Добрые люди едят много сладкого.       — Сандра не кислая! — громко возмутилась Эбби, а сама Сандра недоуменно воззрилась на молодого человека, пытаясь понять, с чего это он ополчился на нее с самого утра — причем до такой степени, что позволяет себе столь бестактные высказывания. — Она просто… просто другая, — меж тем продолжила защищать подругу девочка. — Не такая, как мы. Особенная, понимаешь?       — Эбби, оставь, — устало попросила Сандра. От жары и неясной обиды у неё внезапно заломило в висках — да так сильно, что захотелось принять порошок, которым, впрочем еще предстояло разжиться в аптеке.       Поднявшись из-за стола, она достала из кармана горсть бронзовых монет и, сложив их аккуратной стопкой, расплатилась с подошедшим хозяином за свой кофе. Бросила быстрый взгляд на хмурого фон Лютцева и расстроенную девочку, а после сообщила в пустоту прямо перед собой: — Что-то голова разболелась. Прогуляюсь до аптеки и заодно куплю свежих газет.       — Я с тобой, — быстро сказала Эбби. Она сунула владельцу заведения крупную купюру и тоже вскочила. — Давай дойдём до кинотеатра и посмотрим, во сколько сеанс. Мы ведь сходим в кино, верно?       — Разумеется, — согласилась сквозь зубы Сандра, хотя больше всего на свете ей хотелось остаться одной, чтобы привести в порядок мысли и чувства — все же Альберт своими нападками здорово выбил ее из колеи.       Она остановилась на пороге самой дальней от кафе аптеки и, пытаясь придумать, куда бы отослать подругу, огляделась по сторонам. Ага, перед одной из витрин начинают собираться люди — значит, в этом магазине вывешивают свежие газеты, в том числе и столичные. — Вот что, девочка, — Сандра взяла Эбби за плечо и чуть подтолкнула в нужную сторону, — ступай к той лавке и посмотри, есть ли в продаже «Фоссише цайтунг» или «Берлинер тагеблатт». В последнем, конечно, тоже начали печатать всю эту нацистскую дрянь, но в остальном изданию можно верить. И спроси, пожалуйста, мюнхенский «Вестник художника». Впрочем, нет, не надо — сомневаюсь, что у них есть.       — Я спрошу. — Эбби с тревогой посмотрела на скривившуюся от боли Сандру. — Быть может, мне зайти с тобой?       — Нет, я быстро. — Сандра легко потрепала девочку по плечу и скрылась в дверях невзрачного заведения, которое выбрала лишь потому, что на пыльном стекле витрины красовалась огромная, нанесенная черной масляной краской звезда Давида.       Внутри оказалось неожиданно прохладно — то ли по контрасту с раскаленным асфальтом на улице, то ли оттого, что лучи солнца не проникали вглубь помещения, а под потолком месили воздух два больших вентилятора. Под лопастями одного из них Сандра даже постояла пару минут, подставив движению воздуха распаренное лицо.       — Так-то лучше, не правда ли? — спросила хозяйка заведения, когда посетительница нашла в себе силы отойти от медленно вращающихся лопастей и приблизиться к прилавку. — Уж такая жара — в аду, должно быть, прохладнее.       — Так и есть, — поддакнула Сандра, с которой вновь случилась привычная боязнь зрительного контакта с незнакомым человеком: будучи не в силах поднять глаза на собеседницу, она сделала вид, что изучает ассортимент фруктово-ягодных сиропов для шипучей воды, и спустя некоторое время наконец выдавила из себя полагающуюся вежливую сентенцию: — Говорят, в аду нынче как в бархатный сезон в Судетах.       — О, Судеты, — откликнулась аптекарша с таким благоговением, словно речь шла о царствии небесном, в которое ее, увы не пригласили. — Вы, должно, ошиблись дверью, фройляйн? Вход в парикмахерскую слева.       — Нет, мне нужно купить порошков от головной боли, — неловко пробормотала Сандра, не совсем понимая, зачем вообще пришла в отмеченную символом бойкота аптеку — озолотить обреченных своими пятью марками? — У вас есть?       — Есть, разумеется, есть. — Женщина за прилавком сделала движение отойти к ящикам с товаром, но в последний момент опомнилась: — Вы разве не видели звезду? — немного нервно спросила она, и Сандра, наконец подняв голову, встретилась с ней взглядом. Чтобы увидеть, как в глазах напротив, за серой поволокой безразличия плещется застарелое отчаяние, разбавленное толикой надежды.       — Видела. — Сандра засунула руки в карманы и чуть покачалась с пятки на носок, пытаясь немного себя успокоить. — Мне нужно две дюжины. Найдется?       — Найдется. — Хозяйка заведения радостно улыбнулась и, достав коробку с порошками, принялась отсчитывать нужное количество в бумажный пакет: руки ее — сильные, крупные, натруженные тяжелой работой по хозяйству — подрагивали от волнения. — Вот, фройляйн. С вас две марки и сорок пфеннигов.       — Так недорого? — удивилась Сандра, доставая деньги. — Впрочем, да, здесь не столица.       — Я вынуждена продавать дешевле, — тихо ответила владелица аптеки, тщательно заминая край пакета. — Но все равно почти никто не покупает. Разве что друзья семьи изредка заходят под покровом ночи — днём боятся.       — Вы не похожи на еврейку, — не слишком тактично сказала Сандра. Она внимательно рассмотрела своим жадным до мелочей взглядом эту красивую, высокую, статную женщину, самое лицо которой — широко расставленные серые глаза, прямой нос, тонкие губы — свидетельствовало скорее о славянских или нордических корнях, и спросила: — Вы ведь полька, верно?       — Верно, — улыбнулась аптекарша. — Самая что ни на есть, но…       — Но?       — Но муж мой — он еврей. По крови, разумеется, так-то выкрест. А дети… — она кивнула головой куда-то за спину Сандре, и та, обернувшись, увидела двух рыжеволосых мальчиков в коротких штанишках. Они тихо сидели за самым дальним столиком и по очереди смотрели в карманный калейдоскоп, чудесные узоры которого, по всей видимости, оставляли их совершенно равнодушными: так не по-детски строги были их маленькие бледные лица. — А дети — полуевреи, — продолжила их мать и, усмехнувшись, устало покачала головой: — Так что, как видите, сидят здесь, со мной, скучают. Раньше вот полно друзей было: всё пропадали вместе в ремонтных мастерских или на речке, домой не допросишься, а сейчас… Сейчас обзывают, дразнятся, недавно камнями придумали кидаться — младшему попали в затылок, пришлось шить. Муж-то уже который месяц не встает, кровью харкает. Всю войну добровольцем, крест имеет — маленький такой, железный, — а у самого осколок в легком больше, чем этот крест, будь он неладен. Помру, говорит, скоро… — хозяйка сощурилась, поджала губы, и Сандра, почувствовав ее боль, потерла ладонью под грудью — там, в области солнечного сплетения, словно разверзлась огромная сквозная дыра, и в ней, будто в ненасытной пасти, исчезали приграничный городок, чумная аптека, аптекарша, ее полуголодные дикие дети, умирающий муж, порезанная скотина, измазанное краской белье, косые взгляды, плевки, угрозы… — Хоть бы уж и правда помер, — вдруг сказала владелица аптеки и быстрым движением прихлопнула ладонью ленивую жирную муху, что, насосавшись сахарного сиропа, уселась мыть лапки прямо посреди прилавка. Сандра, вздрогнув от громкого хлопка, в ужасе воззрилась на женщину, которая желала смерти отцу своих сыновей, видя в этом страшном исходе лучший и, быть может, единственный выход. — Хоть бы уж и правда помер, Огонек мой — может, отстанут, вздохнем немного, — повторила та и, заметив смятение посетительницы, пояснила: — Рыжий он у меня, что ржа на железе.       — О, — окончательно смешавшись от той нежности, что прозвучала в голосе женщины, не нашлась со словами Сандра. Все нутро ее саднило от жалости и сострадания, будто натертое мелкой наждачной бумагой, но выразить эти чувства, облечь их в слова или жесты она не умела и потому лишь беспомощно пролепетала жалкие пустые слова, за которыми и души-то не было: — Не падайте духом, фрау, скоро все наладится, я уверена. Ведь травля, бойкот — это же безумие, которое не может длиться вечно.       — Не может, — сухо согласилась хозяйка заведения, видимо, почувствовав фальшь и ту натугу, с которой Сандра подбирала слова поддержки. — Вы бы шли отсюда, фройляйн, а то, неровен час, местный штурмовой отряд пожалует — ни мне, ни вам того не нужно.       — О, разумеется. — Сандра схватила свой пакет с лекарством и медленно попятилась. — Простите, если что не так — я вовсе не хотела подвергать вас опасности. Я…       Но аптекарша уже не слушала — достав из-под прилавка самодельную мухобойку, она принялась охотиться на дурных сонных мух, и Сандра, удаляясь, слышала глухие удары резиновой нашлепки по дереву, а также звонкие возгласы детей, отмечавшие каждое меткое попадание.       — Почему ты так долго? Что случилось? — взволнованно спросила девочка, когда Сандра, сердито бормоча себе под нос бранные слова — самые грязные из тех, что знала, — стремительно вышла из дверей меченой аптеки и чуть не сбила ее с ног. — Я жду тебя уже четверть часа.       — Ничего не случилось, — хмуро ответила Сандра, чувствуя непреодолимое желание пнуть чей-нибудь нацистский зад. — Ты купила газеты?       — Да, все, что ты просила. — Эбби взяла подругу под руку и попыталась увести в сторону уличного кафе, где их ждал Альберт. — Знаешь, быть может, мы поедем дальше?       — С чего бы? — спросила Сандра и все же пнула, но не обтянутую тропическим галифе задницу, а ржавую консервную банку, что так некстати попалась ей под ноги. — С чего бы это мы должны уезжать из этого милого местечка?       — Колесо поменяли. — Эбби всё тянула подругу в сторону кафе, но та упрямо стояла на месте, широко расставив ноги и чуть склонив голову к груди — совсем как отец или дядя Густав, когда с ними приключался злосчастный приступ истинно «хартманновского» упрямства. — И Альберт прав: в этом городишке совершенно нечем развлечься. Поедем, Сандра?       — Разве нечем? — Сандра, немного остыв, огляделась по сторонам и заметила многочисленную группу мужчин, что стояли у витрины со свежими газетами и жарко обсуждали какие-то события — то ли местные, то ли масштаба покрупнее. — А это что? — кивнула она в сторону собравшихся. — Отчего шум? В Берлине революция?       — О, там всего лишь вывесили полосы этого гадкого «Симплициссимуса», — пробормотала Эбби. — Ничего интересного. Пойдем.       — Я хочу посмотреть, — заявила Сандра и решительно направилась к собравшимся. — Хочу посмотреть, могут ли господа издатели пасть ниже, чем они уже пали.       — Там газета твоего отца, Сандра!.. — в отчаянии воскликнула девочка. Она повисла на руке подруги, пытаясь ее остановить. — Пожалуйста, не смотри, не надо!..       — Вот как? Тогда я тем более хочу это увидеть. — Сандра оттолкнула подругу, ловко ввинтилась в толпу и принялась изо всех сил работать локтями. Мужчины, от которых остро пахло крепким застоявшимся под пиджаками и рубашками потом, недовольно ворчали, но, посчитав, что связываться себе дороже, расступались — как говорится, даже маленькая женщина сделает черту подножку.       Она пробралась в первые ряды и застыла как вкопанная, всматриваясь в газетные полосы за не очень-то чистым стеклом магазинной витрины.       «Голос штурмовика» — прочла она набранное крупным готическим шрифтом название листка. Издатель — Юлиус Хартманн. Сто тысяч экземпляров. Жирная надпись во всю первую полосу — «Евреи — наше несчастье». Там же огромная иллюстрация: обнаженная женщина с белыми волосами извивается то ли от удушья, то ли от наслаждения в объятиях «жида-толстосума». Облик жида отвратителен: вместо туловища — огромное брюхо на тонких хилых ногах, руки и голова непропорционально огромны, лицо нарочито уродливо, да и не лицо это вовсе — так, карикатурное нагромождение преувеличенных семитских черт: огромный вислый нос, выпуклые глаза, вывернутые веки, оттопыренная, мокрая от вожделения нижняя губа… «Арийка, хоть раз бывшая с евреем, не сможет родить здоровое потомство», — гласит подзаголовок к статье, в которой неизвестный автор призывает немецких женщин одуматься, разорвать связи, порочащие всю арийскую расу, подать на развод, искупить грехи в союзе с чистым мужчиной — ведь не за горами то время, когда чистоту германской и родственной ей крови охранят законодательно, и тогда…       Сандра, будучи не в силах читать дальше, вздрогнула от отвращения и перевела взгляд на вторую полосу, на третью, четвертую — та же ложь, грязь, провокация. «Как распознать жида?» «Как жульничают евреи?» «Иудеи хотят войны!» «Наши слезы — их радость!» «Еврей на двадцать пять процентов? Так не бывает!»       «Подлец… Каков подлец…» — едва слышно прошептала Сандра. Не справившись с потрясением, она принялась раскачиваться на месте взад-вперед — обхватив себя руками, все увеличивая амплитуду, чувствуя, что еще немного и развалится на куски, разлетится мириадом молекул, растворится в океане небытия. Нужно было укрыться в небольшом замкнутом пространстве, сжаться в комок, перестать занимать так много места во вселенной, однако вокруг становилось лишь свободнее — люди, увидев ненормальную, что вот-вот забьется в припадке, отходили от греха подальше, боялись или брезговали прикоснуться, глазели издалека, причиняя этими колючими взглядами почти физическую боль.       А потом все закончилось: и пустота, и боль, и одиночество — это девочка пробилась сквозь толпу зевак и обняла подругу так крепко и нежно, как умел это делать только Ники. В кольце ее рук было тесно и жарко, но так спокойно, так привычно, что Сандра постепенно перестала раскачиваться и обмякла, принимая заботу, ласку и тепло. Эбби гладила её по волосам, плечам и спине, бормотала бессвязные утешения, заслоняла собой от собравшихся вокруг мужчин, многие из которых, убедившись, что представления не будет, повели себя совершенно по-скотски: принялись свистеть и насмешничать.       — Уедем отсюда, сейчас же, — сказала Эбби, когда Сандра, вздрогнув от очередного свистка, попыталась зажать уши ладонями. — Уедем, слышишь?       — Да, — едва слышно ответила Сандра. Она отстранилась и теперь стояла прикрыв глаза: мир вокруг был слишком ярок, его звуки — громки, запахи — отвратительны, и даже прилегающая к телу одежда трением о кожу причиняла невыносимое страдание.       — Пойдем.       Девочка взяла Сандру за руку и осторожно повела ее, ослепшую от внешнего мира, к воротам той мастерской, где они оставили автомобиль. Сандра, смежив веки, доверчиво шла за ней, как когда-то в детстве шла за братом — след в след, изучая и присваивая себе его повадки, привычки, пристрастия — все те мелочи, из которых складывается внешнее «я», на деле оказывающееся лишь шелухой и безделицей. «А внутри? — испуганно подумала Сандра и с новой силой вцепилась в руку девочки. — Что я внутри? Быть может, меня и вовсе нет? Быть может, меня тоже похоронили тогда в холодной земле в драных ботинках? Быть может, Николас и был для нас двоих тем, что принято называть душой? Мой дорогой, иногда мне кажется, что я существую на этой земле только как воспоминание о тебе. Весьма бледное воспоминание…»       — Тише, милая, — ласково сказала девочка, почувствовав, что ее пальцы вновь сжаты стальной хваткой. — Мы почти пришли, видишь?       — О, разумеется, — пробормотала Сандра, однако глаз не открыла. — Пахнет мазутом.       — Чем же тут еще может пахнуть, глупая? — легко рассмеялась Эбби. — Подождешь в автомобиле, пока я расплачусь с механиками?       — Да, — с готовностью согласилась Сандра. Она забралась на переднее сиденье и, нащупав свою планшетку, тут же прижала её к груди как самое бесценное сокровище. — Давай не будем складывать крышу? — попросила она, опуская стекло.       — Боюсь, придется, — вздохнула Эбби. — Иначе Альберт из нас всю кровь выпьет — станет брюзжать, что ему душно и нечем дышать.       — Почему бы нам не оставить Альберта здесь? — проворчала немного пришедшая в себя Сандра. — Женится, наплодит детишек, достойно встретит неизбежную старость.       — Сандра, тише! — фыркнула Эбби. — Он же идет сюда!       — Конечно, разве он доставит нам такое удовольствие.       — Сандра!..       Откуда взялись эти трое в коричневых рубашках, они, занятые разговором, не заметили: словно соткались из знойного неподвижного воздуха, и вот уже стоят рядом, источая отвратительный острый запах пота и немытых тел.       — Проверка документов, — сказал старший из них — немолодой невысокий мужчина, густо заросший буйным черным волосом — и придержал девочку за локоть.       — На каком основании? — осведомилась та, брезгливо отстраняясь.       — На том основании, что в нашем городе горожанам запрещено оказывать услуги евреям и их пособникам.       — Я похожа на еврейку? — с вызовом спросила Эбби.       — Вы — нет, — усмехнувшись, ответил штурмовик, — а вот ваша спутница… — Он положил свою большую загорелую руку на дверцу автомобиля, и Сандра несколько секунд с любопытством рассматривала его разбитые тяжелым трудом пальцы, нечистые обломанные ногти, воспаленные суставы и вздувшиеся вены. А еще кустики черных глянцевых волосков, чуть влажных, блестящих от жира и пота - на каждой прилегающей к ладони фаланге. Она подняла взгляд на лицо мужчины, и увидела этот жесткий волос повсюду: в россыпи мелких белых прыщей на покрытой порезами от бритья шее, на безвольном, синем от щетины подбородке, в ноздрях, в ушах — везде!..       — Что это вы на меня смотрите словно на елочную игрушку, фройляйн? — грубо осведомился штурмовик. — Доставайте-ка лучше паспорт и…       — Что здесь происходит? — спросил подошедший фон Лютцев. Он чуть оттеснил Эбби от мужчин в коричневой форме и встал между ними и девочкой. — У господина роттенфюрера к нам какие-то вопросы?       — Мне нужны ваши паспорта, — хмуро ответил господин роттенфюрер. — Хочу убедиться, что вы не евреи. Этим тварям в нашем городе делать нечего.       — Вот мои документы, — быстро ответил Альберт. Он достал из кармана брюк портмоне и предъявил штурмовику свой потрепанный заграничный паспорт. — Как видите, никакого отношения к иудеям я не имею.       — Альберт Вильхельм Граф фон Лютцев, — вслух прочел штурмовик имя молодого человека и скривился от отвращения — на лице его явно читалось сожаление, что всех этих «фонов», «бергов» и «бургов» не перестреляли к чертям в революцию. — Мне нужны бумаги ваших дам, — сказал он. — Одна из них покупала в еврейской аптеке, другая пыталась сорвать полосы «Голоса».       — Эбби, Сандра, — скомандовал Альберт. — Дайте свои паспорта.       — Сейчас, — недовольно откликнулась девочка. Она села в автомобиль, открыла ридикюль и долго искала в его недрах паспорт и водительское удостоверение. — Вот, пожалуйста, — наконец сухо сказала она в пустоту и нарочно протянула документы в окно со своей стороны — так, что господину роттенфюреру пришлось обходить длинный капот автомобиля.       — Американка? — недоверчиво спросил он, тщательно изучив паспорт. — По выговору я бы принял вас за француженку.       — Я подданная Соединенных Штатов Америки, — глядя прямо перед собой, отчеканила Эбби. — И, думаю, господину американскому консулу будет интересно узнать, как обращаются с его соотечественниками на территории дружественной Германии. Хотите международного скандала, господин роттенфюрер?       — Среди вас, американцев, швали хватает — злобно пробормотал штурмовик, нехотя возвращая документы. — Негры, евреи, макаронники да ирландский сброд — вот и вся ваша нация.       — Что? Как вы смеете? — вспыхнула девочка. Она хотела выйти из автомобиля, чтобы встать рядом с обидчиком, но подоспевший Альберт прижал водительскую дверцу коленом.       — Сандра, дай мне свой паспорт, — требовательно сказал он, и Сандра послушно передала свои бумаги Эбби, чтобы та вложила их в протянутую руку. — Вот, господин роттенфюрер, видите фамилию этой женщины? Ее отец — Юлиус Хартманн — издатель партийного «Голоса», единомышленник вождя, один из самых близких его соратников, — заливался соловьем фон Лютцев, тыкая пальцем в тонкую книжицу заграничного паспорта, которую Сандра успела выправить в Париже еще до выборов рейхсканцлера. — Разве может дочь такого человека быть еврейкой, сами посудите?       — Всякое может быть, — ответил заметно побледневший коричневорубашечник. — Может, она ему и вовсе никто — всего лишь однофамилица.       — Хотите проверить? — улыбнулся фон Лютцев. Он небрежным движением подкинул на ладони свое тугое портмоне и ласково спросил: — Или все же поверите на слово?       — Штраф-то вам все равно уплатить придётся. — Господин роттенфюрер вытер замызганным шейным платком вспотевшее лицо и тут же заблестел, залоснился всем своим черным глянцевым волосом. — За нарушение общественного порядка.       — Разумеется. — Альберт подхватил штурмовика под руку, и они отошли в сторону, где еще долго препирались, видимо, выясняя размер «штрафа», что не был прописан ни в одном законе.       — Какая гадость, — нарушила долгое молчание Эбби. — Не могу представить, чтобы в Америке произошло что-либо подобное.       — Разве? — равнодушно откликнулась отупевшая от обилия впечатлений Сандра. — Я слышала, ваше цветное население серьезно ограничено в правах.       — О, только в южных штатах, — покраснев, ответила Эбби. — Папа говорит, это естественно, должно смениться несколько поколений, чтобы люди забыли, что когда-то одни были рабами, а другие — хозяевами. Нужно время.       — Разумеется. А пока пускай плюют в разные плевательницы.       — Сандра, я понимаю, каково тебе сейчас…       — Не думаю. — Сандра передернула плечами и, отвернувшись от собеседницы, принялась разглядывать через окно двух молодых парней в коричневой форме, что курили неподалеку, пока их командир взимал мзду с пришельцев.       «Что за нужда привела этих мальчишек под нацистские знамёна? — рассеянно думала она, привычно разминая длинными пальцами сигарету, хотя курить не хотелось вовсе. — Что за нужда заставила их намотать на руки эти красно-белые тряпки, которыми они так гордятся? Что за нужда им унижать и запугивать беззащитных, которых собственное отечество отказывается считать за людей? Что за нужда? Быть может, они месяцами сидели без заработка, а служба в SA дала им небольшое, но стабильное жалованье? Или доля штурмовика завиднее доли рабочего мыловаренной фабрики? А может, им нравятся игры в оловянных солдатиков: полувоенное платье, муштра, казарма, ножи и дубинки, факелы, лозунги, плечом к плечу? Чеканить шаг, задирать подбородки, сжимать до желваков свои арийские челюсти? Громить, избивать, издеваться? Это им нравится?» — Сандра задумчиво покачала головой и, достав из планшетки лист бумаги, начала рисовать своих птиц — их одинаковость, заточение в клетках и неизменное количество хоть немного, но примиряли ее с безумным миром, жить в котором порой не оставалось сил.       — Заводи мотор, Эбби, — сказал фон Лютцев, садясь на свое место на заднем сиденье. — И поехали отсюда побыстрее, пока они не передумали.       — Я не расплатилась с механиками, — пробормотала девочка, послушно поворачивая ключ в замке зажигания. — И даже не знаю, сколько должна.       — Я им заплатил, — успокоил ее Альберт. Он завозился среди вещей, пытаясь устроить поудобнее свои длинные ноги, кое-как притулился и продолжил: — Вот что, мои дорогие, не пора ли нам повернуть назад и вернуться в лоно цивилизации? Там, по крайней мере, ни одна коричневая сволочь не облегчит мой бумажник на две сотни.       — Две сотни? — рассеянно переспросила Эбби, чье внимание целиком было поглощено неровной дорогой. — Я верну тебе, если хочешь.       — Не стоит, — отмахнулся фон Лютцев. — Лучше разверни автомобиль и позволь мне насладиться вечерними водными процедурами в настоящей ванне, а не в медном тазу.       — Но ведь мы хотели еще заехать в Вогсдорф — это около двадцати миль к востоку. — Эбби наконец оторвала взгляд от дороги и вопросительно взглянула на упорно не принимающую участия в разговоре подругу: — Сандра, мы едем туда или возвращаемся в Берлин?       — Мне безразлично, — равнодушно ответила Сандра. В нынешнем своем состоянии она не могла принять ни одного, даже самого простого решения. — Как ты посчитаешь нужным.       — Тогда едем в Вогсдорф, — решила за всех девочка. Презрев стон отчаяния с заднего сиденья, она остановила кабриолет и развернула на коленях атлас автомобильных дорог Германии. — Так, посмотрим. Сейчас чуть за полдень, значит, до темноты мы успеем и осмотреться, и найти ночлег. Хм, не понимаю, куда здесь нужно свернуть — протерлось на сгибе… — Эбби склонилась над картой, силясь разобраться в переплетении мелких проселочных дорог, но вскоре досадливо дернула плечом и отложила атлас на приборную панель. — На месте все увидим, — беспечно заявила она и тронула автомобиль.       — Хорошо бы успеть до грозы, — внезапно сказала Сандра. — Будет буря.       — Хорошо бы опустить крышу и возвратиться в деревню, — обмахиваясь белоснежным носовым платком, возразил фон Лютцев. — Эбби, пожалуйста, прислушайся к голосу разума и не упрямься — если мы попадем в дождь, кабриолет засядет на целое колесо.       — Глупости, — отозвалась Эбби, — дорога что камень. И даже если пойдет дождь, мы успеем проскочить — какие-то жалкие двадцать миль!       Гроза настигла их на середине короткого пути — принеслась огромными тяжелыми тучами, оглушила громом, застучала крупными каплями дождя по кожаной крыше автомобиля. И вроде затихла, но потом, через несколько долгих, томительных минут, обрушилась неукротимым ливневым потоком. Вода была повсюду. Вода падала с неба, бурлила под колесами, стекала мутными струйками по запотевшим стеклам, просачивалась в щели. Вода размягчала твердь дороги, наполняла камнями и жидкой грязью бездонные ямы, превращала их в коварные ловушки, требовала жертвы.       В одну из таких ловушек кабриолет и попался: нырнул в глубокую яму своим длинным тяжёлым носом, бешено взвыл мотором и, не справившись со стихией, заглох. Эбби вновь и вновь заводила двигатель, поддавала газа, пыталась раскачать автомобиль, но тот, натужно ревя и подпрыгивая, приседал в грязь все больше.       Спустя пару минут, поняв бессмысленность своих действий, девочка заглушила мотор и, обернувшись к спутникам, растерянно сказала:       — Увязли… Нужно толкать. — Она с надеждой взглянула на Альберта, и тот, вздохнув, принялся высвобождать ноги из-под этюдников.       — Мы ведь предупреждали, Эбби, — не удержался он от укора.       Фон Лютцев уже взялся за ручку дверцы, но девочка, извернувшись в тесном пространстве автомобиля, схватила его за рукав: — Подожди. Пусть дождь прекратится или хотя бы станет поменьше.       — Этот дождь не прекратится, — не обращаясь ни к кому конкретно, сообщила Сандра. — Когда я была здесь зимой, он лил, не переставая, четыре дня.       — Ты уже была здесь? — удивленно спросила Эбби. — Когда?       — Я же говорю: зимой, — повторила Сандра. — Дороги с осени развезло да еще этот библейский потоп. Местные посоветовали ехать на подводе, но до Вогсдорфа мы так и не добрались — увязли в грязи по самые лошадиные уши, еле выбрались.       — Да неужели? — злобно хмыкнул Альберт, которого, разумеется, вовсе не радовала перспектива толкать тяжелый автомобиль, стоя по колено в жидкой грязи да еще под холодным ливнем. — Скажи на милость, какого черта тебе вообще понадобилось ехать в эту дыру? Лавры ван Гога покоя не дают?       — Вот что, юноша, — недобро прищурившись, начала Сандра. В закрытом от внешнего мира салоне автомобиля к ней вернулось былое самообладание, и она не преминула взять реванш: — Я вам не матушка и не сестрица — будьте любезны подбирать выражения. Это во-первых. А во-вторых…       — Перестаньте!.. — воскликнула напуганная разгорающейся ссорой Эбби. — Пожалуйста, перестаньте! — Она взяла Сандру за руку и крепко сжала, безмолвно прося успокоиться. — Мы попали в эту нелепую ситуацию исключительно по моей вине. Из-за моей глупой самонадеянности. Я должна была вас послушать, простите меня… Альберт, давай ты сядешь за руль, а я выйду наружу и буду толкать?       — Вот еще, — фыркнул фон Лютцев. Он распахнул дверцу, и в автомобиле сразу стало холодно и шумно: сильный ветер трепал каркас крыши, капли дождя остервенело лупили по оцинкованному железу, мелко дребезжали оконные стекла. — Эбби, послушай меня, — властно, по-мужски продолжил Альберт, и Сандра увидела, как девочка подобралась, подалась навстречу этой мужской силе, приготовившись исполнять любые указания. — Не давай газ, пока не почувствуешь твердую почву, слышишь? Я буду раскачивать авто, а ты включи самую низкую передачу и медленно отжимай педаль сцепления, хорошо? Сделаешь?       — Сделаю, — завороженно кивнула Эбби.       Альберт раскачивал кабриолет добрую четверть часа, и однажды им даже показалось, что освобождение близко: девочка, почувствовав опору под передними колёсами, резко надавила на газ, автомобиль взвыл, разбрызгивая кругом жидкую грязь и камни, но в следующую же секунду откатился назад в яму, заглох.       — Не получается, — отрывисто, клацая зубами от холода, сообщил промокший насквозь фон Лютцев, вновь забравшись в салон кабриолета. — Мне одному не справиться. Разве что ее сиятельство согласится замарать свои ручки и помочь нам, смердам, в наших непосильных трудах? — Он насмешливо кивнул в сторону Сандры и вызывающе замолчал, ожидая реакции.       — Oh, petite merde! — процедила себе под нос Сандра.       Она рывком открыла дверцу, вывалилась наружу и тут же провалилась по колено в черную жижу. Сразу вымокла до нитки, задохнулась от ужаса узнавания, затряслась в мелком ознобе. Оказывается, её тело помнило всё, что она сама так старательно забывала многие годы. Оно помнило мелкий холодный дождь, который сеял свои капли и днем, и ночью, не уставая. Оно помнило маетный сон вповалку, и как после такого сна ломит кости и выкручивает суставы. Помнило тяжесть медицинской сумки (инструкция приписывала держать ее при себе даже в похоронной команде), и мягкую гнилую листву под ногами в том последнем прореженном снарядами лесочке, и даже прикосновение задубевшей от влаги кожи высоких офицерских ботинок к голой щиколотке. Ботинки были хорошие, кожаные, американские, не чета немецким, из эрзац-кожи — те расползались на лоскуты после нескольких дней ношения.       Да, тело помнило все: и усталость последних дней, и странное безразличие к смерти (как к собственной, так и к чужой), но главное, главное оно помнило холод — тяжелый, вязкий, пронизывающий до самых костей, оседающий тупой болью в пальцах рук и ног холод. Тот самый, что медленно завладевал ее существом сейчас, под проливным дождем, на дороге в этот Богом проклятый Вогсдорф, пути к которому охранял сам дьявол.       Сандра с трудом поборола вызванное памятью оцепенение, тряхнула головой и, осторожно переставляя ноги, выверяя каждый шаг в скользкой грязи, начала пробираться к задней части кабриолета, где ее уже ждал злой словно тысяча чертей Альберт. Дальнейшее слилось для нее в бесконечную череду однообразных монотонных действий, которым не было конца: вцепиться непослушными пальцами в мокрый кузов автомобиля, найти опору онемевшим ногам, навалиться, толкнуть. Снова вцепиться, упереться, толкнуть.       Кабриолет, надрывно воя, выбирался из одной ямы и тут же валился в другую. Сандра оскальзывалась, падала и вновь поднималась. Фон Лютцев, надсаживая легкие, что-то кричал девочке, но та из-за дождя и шума мотора не могла разобрать слов и потому рулила, куда придется. Тогда Альберт, оставив свою товарку по несчастью, подбежал крутить руль через открытое окно. Он направил автомобиль на обочину, махнул Сандре рукой, и та навалилась в последнем, отчаянном усилии, в которое вложила остатки сил и мужества. И когда кабриолет, накренившись боком, остановился, она без сил, не чувствуя более ни усталости, ни холода, ни напряжения, прислонилась лбом к мокрому железу и поклялась себе скорее убить своих попутчиков, нежели толкать эту махину дальше.       — Сандра!.. — громко позвала ее Эбби, высунувшись в окно с пассажирского места. — Сандра, садись скорее — ты промокла насквозь!.. Нет, не сюда, назад!.. Альберт будет за рулем!..       Сандра потыкалась в задние двери, словно слепой котенок, но все же забралась в теплое нутро авто и там, сжавшись в комок, уселась среди многочисленных вещей, которые от раскачиваний разлетелись по всему салону.       — Нужно скорее найти хоть какое-нибудь жилье, Альберт, — взволнованно сказала девочка. Она не спускала с подруги глаз и, кажется, готова была расплакаться. — Сандра вымокла до нитки и может заболеть, если не согреется в ближайшее время.       — Я тоже вымок до нитки, — сквозь зубы сообщил фон Лютцев. Он вёл кабриолет по обочине, цепляясь правыми колёсами за дерн и траву, и тяжелое авто все норовило провалиться левой стороной в очередной подлый капкан. — Я тоже вымок до нитки и могу заболеть.       — Да, и ты тоже, — рассеянно подтвердила Эбби. Она покопалась в отделении для мелочей, нашла маленькую плоскую фляжку и дрожащей рукой протянула ее Сандре: — Вот, возьми — там на донышке был коньяк.       Сандра молча приняла фляжку, сделала большой глоток, потом ещё один — поменьше, и почти сразу же затряслась в припадке крупной дрожи, унять которую не смогла даже огромным напряжением воли — видать, то выходил из нутра и костей застарелый холод, пропитавший самое ее существо добрые пятнадцать лет назад.       — Огни!.. — внезапно воскликнула Эбби. Она пригнулась к стеклу, высматривая жилье и повторила уже увереннее: — Там огни! Сандра, Альберт, дом! Вон там, справа, видите?       — Должно, халупа какая-нибудь, — скрипнув зубами, сказал Альберт и на сей раз ошибся. Дом оказался небольшим, но крепким: во всем чувствовалась рачительная хозяйская рука, которая к удивлению путешественников принадлежала не мужчине — на громкий стук выглянула невысокая худая женщина с маленьким ребенком на руках.       — У меня только одна комната, — растерянно сказала она, оглядев промокших и озябших путников. — Фройляйн могут ее занять. В другой мы с мужем — он лежачий, не встает. Ума не приложу, с вами-то что делать? — Хозяйка оглядела измученного фон Лютцева с ног до головы и покачала головой.       — Я могу расположиться здесь, при входе, — пробормотал потрепанный приключениями Альберт, видимо, испугавшись, что его могут отправить восвояси. — Дайте мне пару одеял — и хватит.       — Ступали бы лучше на конюшню, юноша, — добродушно предложила женщина. — У нас там тепло, сухо, сено свежее. В одном деннике кобыла жеребая, а в другом пусто — вот там и укладывайтесь.       — Боже, ты видела его лицо? — хихикнув, прошептала Эбби на ухо измученной до предела подруге, когда маленькая хозяйка все же выставила ошеломленного поворотом дела фон Лютцева за дверь. — Воистину, от таких предложений не отказываются.       — О да, — устало согласилась Сандра, не находя в себе сил даже позлорадствовать. — Не отказываются.