Смерти нет

      Часы в гостиной тихонько пробили четверть пятого, и Сандра, измученная бесконечным ночным бдением, тревожно вскинулась на постели. Она прислушалась к шорохам пустой квартиры, поняла, что Эбби так и не вернулась и судорожно вдохнула воздух, отгоняя нехорошие мысли. Разумеется, с девочкой не случилось ничего дурного — наверняка она уехала к родным в Далем и осталась там на ночь, как уже бывало не раз. Вот только раньше она всегда предупреждала об этом по телефону, а сегодня не посчитала нужным — из гордости и пустого упрямства. А может, уехала насовсем? И завтра крепыш Джерерз с парой своих таких же крепких приятелей приедет забирать ее вещи?       Неужели такое возможно? Неужели их первая серьезная размолвка может закончиться так? Сандра беспокойно заерзала на своей жесткой неудобной постели, которую пришлось обустроить на маленьком диванчике в кабинете, и еще крепче обхватила подушку девочки — её она принесла из спальни, когда часы пробили полночь и стало понятно, что Эбби не вернётся до утра. От чистой, недавно смененной наволочки пахло горячим утюгом и корицей, а также, едва уловимо — горьковато-сладкой цветущей полынью, аромат которой мешался с собственным запахом девочки.       Сандра вдохнула родной запах, вкуснее которого не было на всем белом свете, прижалась щекой к шершавой ткани и вновь попыталась уснуть. Однако сон не шел, и она сердито ворочалась с боку на бок, проклиная узкий диван и духоту вернувшегося в сентябре лета, хотя в глубине души, разумеется, знала, что дело вовсе не в этом. Уснула бы и на битом стекле, перемешанном с гвоздями, если бы на этом прокрустовом ложе ее обнимала Эбби. Но Эбби больше не хочет её обнимать. Она обижена и уже двенадцатый день хранит ледяное молчание.       Не нужно было уходить спать отдельно, внезапно поняла Сандра. В спальне, в ночной тишине, в теплой близости, когда можно обнять и безмолвно попросить прощения, всё бы уже давно разрешилось к лучшему. А так…       Она опять вспомнила жалкую сгорбленную фигуру Эбби, ее потухшие глаза, этот непривычный старушечий жест, которым девочка запахивала полы жакета, и запоздало поняла, что возлюбленной пришлось испить чашу не менее горькую, чем та, которая уготована ей самой. Она-то всего лишь нарисует эти треклятые плакаты — нарисует бездушно, механически, и, быть может, со временем сумеет оправдаться перед собой, — тогда как девочка до конца жизни обречена вспоминать, как, отбросив гордость, умоляла отца о помощи, и будет в тех воспоминаниях лишь жестокая насмешка некогда родного человека.       Сандра искренне хотела сделать первый шаг к примирению, искала встреч в ставшей неожиданно пустой и огромной квартире, но всякий раз, натолкнувшись на холодный настороженный взгляд незнакомой светловолосой женщины, в которой она с трудом признавала свою девочку, отступала: что если Эбби грубо оттолкнет, снасмешничает, ударит по слабому месту? Нет-нет, лучше даже не проверять. Куда безопаснее укрыться в мастерской и начать выполнять работу для господина Мэйси, а вечером, пережив в душном молчании ужин, сбежать в кабинет в надежде, что Эбби, помыв посуду, постучится сама. Но она не стучалась. Иногда, пробираясь по темному коридору в уборную, Сандра видела, что она сидит в гостиной за шитьем или, уже приготовившись ко сну, читает книгу в спальне. А иногда — делает макияж и молча уходит, чтобы вернуться в то время, когда не ходят трамваи. Уходит-то, разумеется, к Магде — та устраивает свои беззаботные веселые вечеринки для ищущих новых знакомств и ощущений женщин каждые три-четыре дня, — но кто, кто оплачивает ей обратное такси до дома? Или же она идет одна несколько кварталов пешком, рискуя нарваться на приключения? Или ее провожают? Опять же — кто? Одна из тех одевающихся по-мужски особ, которые ходят на подобные вечеринки с вполне очевидными целями и для которых Эбби — лишь очередное развлечение на одну ночь? А что если она сама ищет таких развлечений? Что если сейчас она не у родных в Далеме, а там, у Магды, наедине с другой женщиной?       Всякий раз, дойдя в своих размышлениях до этого умозаключения, Сандра глубоко вздыхала и крепко зажмуривалась от внезапной сердечной боли. Девочка никогда не давала ей повода сомневаться в своей верности, но то девочка, а не эта белокурая незнакомка, от которой на милю веет холодом и презрением…       Лязгнул дверной замок — неожиданно громко в ночной тишине. Потом тихо хлопнула придержанная заботливой рукой входная дверь. Сандра, услышав эти звуки, свидетельствующие о возвращении Эбби, подскочила как ужаленная, набросила на ночную рубашку халат и выбежала в прихожую, где девочка уже переобувалась в домашние туфли.       Вид у девочки был усталый и отнюдь несвежий: макияж тронулся, красные воспаленные глаза блестят слезкой, а неточность движений и запах уже перегоревшего вина не позволяют усомниться в количестве выпитого.       — Где ты была? — резко спросила Сандра, преграждая возлюбленной путь. — Где ты, черт тебя побери, была всю ночь?       — Разве тебе есть до этого дело? — ответила вопросом на вопрос Эбби. Она наконец переобулась и попыталась пройти мимо Сандры в спальню, но та преградила ей путь.       — Пока ты живешь в моем доме, мне есть дело.       — В твоём доме? — усмехнулась Эбби. — А я-то по наивности полагала, что это наш дом.       — Не цепляйся к словам. Ты прекрасно знаешь, что я оговорилась.       — Мне безразлично, — устало откликнулась Эбби. — Ты позволишь мне пройти и воспользоваться твоей ванной комнатой?       — Не позволю. — Сандра грубо схватила подругу за запястье и притянула ее к себе. — От тебя пахнет чужими духами. Ты была с кем-то этой ночью? С кем?       — Да даже если и была, — холодно сказала Эбби. — Даже если и была, то что с того, Сандра? Ты же три месяца ко мне не прикасалась. Почему бы мне не поискать ласки на стороне?       — Что?.. — Сандра растерянно замерла, не понимая, нужно ли принимать последние слова за признание в измене, и если нужно, то как на это признание реагировать.       Эбби же, воспользовавшись ее замешательством, быстро проскользнула в спальню, а оттуда, прихватив свой халат — в ванную комнату. Сандра, опомнившись, бросилась за ней, но опоздала — девочка успела захлопнуть дверь и запереться изнутри на выдвижной засов.       — Эбби, — громко позвала Сандра. Она подняла руку, чтобы со всей силы постучать, но, вспомнив о раннем часе, опомнилась — соседи и так косятся на двух живущих вместе женщин, а уж если устроить скандал, то непременно донесут. — Ну уж дудки, — пробормотала она себе под нос. — В конце концов, я ни в чем не виновата. Слышишь, девочка, я ни в чем не виновата перед тобой!..       — Оставь меня, Сандра, — ответила Эбби тем высоким напряжённым голосом, каким говорила, когда с трудом сдерживала слезы. — Пожалуйста.       — Как пожелаешь. — Сандра зло фыркнула и, пнув ни в чем не повинную дверь, вышла из спальни.       Вернувшись в кабинет, она первым делом выкинула в коридор подушку Эбби, а после села за письменный стол рисовать своих птиц, к помощи которых в последнее время приходилось прибегать все чаще и чаще.       «К черту, — раздраженно думала она. — К черту все. Пусть завтра же собирает вещи. Я еще и виновной оказалась, каково? В чем, скажите на милость? В том, что ей давно хочется попробовать с другой или в том, что мы якобы долго не были близки? Ложь!.. Мы занимались этим не так давно, пару недель назад…» — Сандра отложила карандаш и попыталась вспомнить, когда они с девочкой в последний раз занимались любовью, но, к стыду своему, так и не вспомнила. Кажется, в начале лета — тогда еще было открыто окно, и тополиный пух лип к их разгоряченным телам. В любом случае, речь шла не о двух-трех неделях, как ей думалось — нет, речь шла о месяцах! Но, черт возьми, она же так уставала, так чертовски уставала, выстаивая бесконечные пустые часы у кабинета очередного чиновника в слабой надежде, что он поставит подпись и одобрит выезд.       Да еще Оскар не дает покоя: приходит почти каждый вечер, рассказывает об издевательствах в лагере Ораниенбург, жалуется на полную лишений жизнь, уговаривает бежать по поддельным документам в Палестину. Безумец. Прощается, когда Эбби уже спит. До любви ли тут?       Сандре казалось, что девочка все понимает, а оно оказывается вон как… Впрочем, теперь хотя бы ясно, отчего она так болезненно восприняла столь опрометчивое решение подруги спать отдельно — конечно же, решила, что нелюбима и нежеланна, — но, Господь милосердный, разве это оправдывает предательство?       Сандра нанесла на бумагу последний штрих, отложила рисунок в ящик стола к десяткам точно таких же, устало оперлась о столешницу локтями и спрятала лицо в ладонях. Глаза горели от бессонной ночи, внутри, в области солнечного сплетения, мелко трепыхалась неслышная в обычное время жилка, в голове крутились обрывки отвратительной ссоры с возлюбленной и яркие образы ее предполагаемой измены. Тошно. Господи, до чего же тошно!..       Сандра тихо взвыла и, стремясь заглушить душевное страдание, сильно, до синих отметин, прикусила костяшку указательного пальца. Впрочем, почти сразу очнулась от острой боли и, встряхнувшись, заставила себя встать. Надо пойти на кухню и выпить порошок о бессонницы. А чтобы быстрее подействовало, можно запить его стаканом дрянного ежевичного вина, которым Эбби обычно подкрашивает желе или выпечку. Воистину, гремучая смесь, буквально сшибающая с ног. Вот и славно.       Сандра проспала без сновидений до самого вечера, а после, когда пришла пора просыпаться, не смогла вырваться из вязкой дремотной хмари и заметалась по постели, предчувствуя приближение старого кошмара.       Все началось, как обычно, и вот она вновь бредет по бурой перепревшей листве, и капельки ледяного, словно разлитого в воздухе тумана оседают на мужском полувоенном платье, на коротком ежике волос непокрытой головы, на красной, воспаленной от холода коже рук и лица. Еще мгновение, и пейзаж неуловимо меняется: стволы молодых деревьев уступают место прогалине, посреди которой зияет земляной пастью воронка от девятидюймового снаряда — то плюнул тяжелый окопный миномет. Рядом — чудом уцелевшее деревце с обломанными ветвями, и под ним — ворох окровавленного тряпья. Сандра, опознав в этом неопрятном ворохе человека с перерезанным горлом, громко вскрикивает, и тут же, словно дождавшись условленного сигнала, из ниоткуда появляется он — невысокий худой мужчина в выцветшем до болотной желтизны мундире императорской армии. Лицо его под околышем солдатской шапки течет и меняется, но Сандра все равно напряженно всматривается в этот калейдоскоп лиц, пытаясь выбрать мишень, зная, что как только незнакомец тронется с места, она вскинет невесть откуда взявшийся в руке парабеллум и нажмет на спусковой крючок.       Так было всегда, но в этот раз что-то изменилось. Мужчина, меняющий обличья, все стоял на месте, а потом вдруг обернулся девочкой. И та, нагло ухмыльнувшись ее растерянности и отчаянию, начала медленно приближаться.       — Нет, — в ужасе пробормотала Сандра. Она попятилась, зацепилась каблуком неуклюжего мужского ботинка за спрятавшуюся в спутанной траве кочку и чуть не упала. — Нет!.. Не надо!.. Я не хочу!.. Пожалуйста!..       — Тише, милая, тише, — встревоженно сказала девочка. Она достала из-за голенища тонкий длинный нож, навалилась всем телом, обдала запахом пота, крови и немытого тела.       — Нет!.. — громко закричала Сандра и вдруг вывалилась из смертоносных объятий в объятия настоящей, до смерти перепуганной Эбби, которая прибежала на крики сражающейся со своим безумным кошмаром подруги.       — Все хорошо, — прошептала девочка. — Все хорошо, слышишь? — Она прижала рыдающую от потрясения Сандру к себе и начала нежно гладить ее по лицу, волосам и спине. — Я здесь, с тобой. Ну же, душа моя… нельзя же так… Тише… Тише…       Услышав наяву слово, которым ее успокаивал оборотень из сна, Сандра судорожно всхрапнула и зашлась еще пуще. Она попыталась вырваться из крепких объятий девочки, но та не позволила — лишь сильнее прижала к груди бедовую голову подруги и так держала, не обращая внимания на град сильных ударов, что сыпались на нее словно в отместку за дурной сон. На следующий день Сандра насчитает на теле возлюбленной два десятка маленьких кровоподтеков, каждый из которых не единожды покроет нежными поцелуями, но сейчас ей хотелось лишь одного — выплеснуть весь ужас произошедшего во сне, — бить, ломать, крушить, причинять боль себе и другим. Пока есть силы и ярость. Пока ошеломленное подсознание поспешно латает прорехи в памяти. Пока у девочки хватает сил сдерживать эту вспышку внезапного исступления, которое, впрочем, вскоре сменилось усталостью и апатией. И тогда опустошенная Сандра, глухо всхлипнув, тяжело привалилась к плечу возлюбленной, уткнулась носом ей в шею и затихла, принимая ласку и утешение.       — Что случилось, милая? — осторожно спросила Эбби спустя четверть часа, когда Сандра перестала сжиматься в комок, расслабилась, задышала легко и свободно. — Все тот же сон?       — Д-да, — ответила немного пришедшая в себя Сандра. Она икнула и начала путано объяснять причину истерики: — Тебя не было, а потом ты появилась. Чужая… с ножом. И я… я должна была убить тебя.       — Убить меня? — удивилась Эбби. — За что же это?       — Не знаю. — Сандра, уловив в голосе возлюбленной интонации, с которыми та обычно обращалась к детям и животным, обиженно засопела. — Видимо, есть, за что.       — Разве? — Девочка ласково улыбнулась и, чуть отстранившись, вытерла с лица подруги остатки слез. — Например?       — Например, за то, что дома не ночуешь. — Сандра, вспомнив свои давешние подозрения, вновь настороженно вскинулась. — Где ты была всю ночь? И почему от тебя пахло чужими духами? До сих пор пахнет.       — Дурочка, это мои духи. — Эбби легко рассмеялась, окончательно изгоняя демонов сновидения. — Уильям подарил мне их на именины, помнишь? Ты еще сказала, что у его любовницы дурной вкус, и мы посмеялись. Неужели забыла?       — Что-то припоминаю, — промямлила пристыженная Сандра, в памяти которой, разумеется, не держались подобные мелочи. — Вот уж не думала, что ты будешь ими пользоваться.       — Других нет. — Эбби пожала плечами и, найдя в кармане своего домашнего платья портсигар, выбила на ладонь дешевую, дурно скрученную папиросу. Она вставила ее в короткий деревянный мундштук и заерзала, ища в карманах, чем прикурить. — У тебя не будет спички?       — Нет. — Сандра отобрала у возлюбленной сигарету и отбросила ее в сторону. — Ты обещала не курить.       — Я очень испугалась. Пожалуйста, дай мне покурить.       — Не дам. — Сандра спрятала отвоеванный портсигар в карман своего халата и продолжила допрос: — Так где ты была? У Магды?       — Да, — беспечно подтвердила девочка, и в голубых глазах ее заплясали, запрыгали веселые чертики. — У нее, видишь ли, случилась свадьба.       — Свадьба?       — О да, свадьба. Я шила платье для невесты и костюм для Магды, и потому ушла из дома ни свет ни заря, а потом, ближе к вечеру, сомлела от усталости и прилегла отдохнуть в одной из спален. Проспала все на свете.       — Ничего не понимаю, — растерянно сказала Сандра. — Магда вышла замуж? За кого?       — Я бы сказала, за нее вышли, — хмыкнула девочка.       — За нее?..       — Ох, Сандра, ведь я же тебе несколько раз говорила, что у Магды появилась постоянная женщина. Очень милая, кстати. И вот вчера они сыграли свадьбу. Принесли друг другу клятву, обменялись кольцами — все, как положено.       — Как две женщины могут сыграть свадьбу? — недоуменно спросила Сандра. — Это что, шутка? Что-то вроде представления?       — Боже, милая, — хихикнула Эбби. — Иногда ты бываешь такой сообразительной, что я теряюсь в догадках: то ли ты с трудом окончила церковно-приходскую школу, то ли…       — У меня были домашние учителя, — перебила её Сандра. — О чем ты говоришь?       — Вот об этом самом, — давясь от смеха, фыркнула девочка. — Нет, ни слова больше! Пожалуйста!..       — И всё равно я не понимаю, как две женщины могут вступить в брак, — дождавшись, пока подруга отсмеется, продолжила нудеть Сандра. — Это обет перед Богом и людьми, и для этого дела женщине нужен мужчина.       — Какая же ты все-таки зануда, маленькая пуританская зануда… — Эбби притянула возлюбленную к себе и, легко поцеловав в губы, тихо спросила: — Ты больше не боишься этого сна?       — Нет, — ответила Сандра, только сейчас осознав, как умело Эбби отвлекла ее внимание от кошмара и переживаний связанных с ним — так шоколадной конфетой отвлекают от разбитой коленки напуганного кровью ребенка. Устроившись поудобнее в объятиях девочки, она пробормотала: — Как же хорошо, что ты пришла…       — Как я могла не прийти? — ответила та и вновь потянулась за поцелуем, который из нежного и трепетного постепенно перерос в чувственный, жадный, требовательный. — Соскучилась по тебе… очень… — оторвавшись от губ возлюбленной, выдохнула Эбби. Она задрала подол ночной рубашки Сандры, положила свою горячую руку ей на живот, а после скользнула ниже, словно проверяя отклик чужого тела. Почувствовав влагу, нетерпеливо простонала: — Раздень меня… пожалуйста…       Сандра послушно принялась расстегивать дрожащими руками мелкие пуговки на лифе домашнего платья девочки, одновременно с ужасом прислушиваясь к своему естеству. Тело, лишенное возможности справить естественную нужду после долгого сна, взбунтовалось, и желание близости заглушило желание куда более сильное и насущное. Но сказать об этом девочке, которая исступленно покрывает короткими горячими поцелуями ее шею и плечи, никак нельзя: ведь это ее обидит, заставит сомневаться в своей женской привлекательности, и потому Сандра, сцепив зубы, терпела. Но Эбби, разумеется, почувствовала, не могла не почувствовать.       — Что? Что не так?.. — в отчаянии прошептала она, заставив себя прекратить ласки. — Почему ты не хочешь? Я больше не привлекаю тебя?       — Нет, дело не в этом, — испуганно прошептала в ответ Сандра. Пересилив себя, призналась: — Мне нужно в уборную. Давно.       — О Боже!.. — Девочка издала громкий нервный смешок и, взяв себя в руки, окончательно отстранилась. — Что же, ступай. Надеюсь, это не предлог, и ты не сбежишь от меня в Аргентину.       — По канализационным трубам? — попыталась пошутить Сандра.       — Тебе бы в кабаре выступать. — Эбби легонько шлепнула любовницу по бедру и принялась расстегивать оставшиеся пуговки на платье, однако была остановлена:       — Оставь, я хочу сама закончить это.       — Ступай. — Эбби, вздохнув, вытащила из кармана халата подруги свой портсигар и коробку спичек, жадно прикурила. А после, небрежно взмахнув папиросой, деловито сообщила: — И поторопись, иначе я справлюсь без тебя. И не только с одеждой.       

***

      Альберт внес в просторную, скудно обставленную комнату вещи своих дам, и Эбби тут же развила бурную деятельность по спасению замерзающих. Она достала из чемодана сухую одежду — шелковый пижамный костюм, халат из толстой, грубой ткани, две пары полосатых полотняных чулок, — и попыталась всучить этот ворох тряпок трясущейся в ознобе, ничего не соображающей Сандре.       — Ступай, Сандра, переоденься в сухое. — Эбби, потеряв надежду отдать вещи, сама закинула их на старую, потертую во многих местах ширму и мягко подтолкнула подругу в нужном направлении. — Ну же, ступай.       — Сейчас, — едва слышно прошептала Сандра, но с места не сдвинулась — лишь плотнее укуталась в тонкое одеяло, которым одарила ее хозяйка перед тем, как указать путь в комнату. Шерстяная ткань, впитав в себя влагу с волос и одежды, уже отяжелела, перестала греть, остро запахла сырой овчиной, но Сандра упорно сводила на груди полы в надежде согреться и унять дрожь тела, которое, вспомнив события пятнадцатилетней давности, отказывалось подчиняться сознанию.       — Ну же? — нетерпеливо повторила Эбби. — У тебя уже губы синие!       — Сейчас… — Сандра сделала движение по направлению к ширме и чуть не упала — начавшие отходить ноги не хотели повиноваться, выписывали на голом деревянном полу какие-то корявые запятые.       — Я помогу. — Эбби подхватила её под локоть и завела за ширму.       Там, не слушая возражений, она содрала с подруги мокрое одеяло и бесцеремонно подступилась к интимным частям туалета: начала расстегивать пуговицы на прилипшей к телу рубашке. Пальцы ее дрожали, соскальзывали, то и дело касались смуглой утратившей чувствительность кожи, — и эти неожиданно горячие прикосновения вернули озябшую Сандру к жизни. Она поймала завороженный взгляд девочки, который та бросила на ее небольшую, не стесненную бюстгальтером грудь и, смутившись, прикрылась локтем.       — Я сама.       — Да, конечно, — отступив, тихо ответила Эбби. — Я пойду попрошу у хозяйки лампу. Всего пятый час, а уже смеркается.       — Это из-за туч, — озвучила очевидное Сандра.       Она дождалась, когда за подругой закроется дверь, и начала переодеваться. Скинув безнадежно испорченные, задубевшие от воды и липкой грязи туфли, она взяла их в руки и горестно вздохнула: конечно, обувь была далеко не нова, но все же выглядела вполне сносно, а главное, делалась в свое время на заказ и хорошо сидела на ее длинной узкой ступне. Теперь же попробуй найди приличную пару среди того готового барахла, что выставлено в магазинах; шить же по ноге, как обычно, нет денег — будь они трижды прокляты, эти презренные бумажки. Впрочем, сейчас ей не поможет даже состояние фон Лютцева, если тому придет в голову им поделиться: в этом захолустье все одно нет ни магазинов, ни умелого сапожника, — вот только ходить-то в чем-то надо. Сандра еще раз тяжело вздохнула и попыталась вспомнить, какого размера нога у девочки, но, опомнившись, покачала головой: Эбби носит туфли на таком высоком каблуке, что вернее бы было одолжить у бродячего табора цирковые ходули — на них и то передвигаться проще. Значит, придется вымыть и высушить свою пару, а после сбивать ноги до кровавых мозолей, пока их путешествие не окончится. В Берлине в сотом по счету магазине она, возможно, и подберёт обувь по вкусу. Возможно.       Сандра отложила туфли, сняла мокрые рубашку и штаны, которые тоже отчаянно нуждались в чистке, и быстро облачилась в халат Эбби. Поколебавшись, она стянула с себя и нижнее белье, которое также бросила в общую кучу грязных вещей. К этой куче, напомнила она самой себе, ни за что на свете, даже под страхом смертной казни, нельзя подпускать вездесущую девочку. В конце концов, она, Александрина Виктория Хартманн, сама в состоянии постирать свою грязную одежду даже в ледяной воде. Быть может, не сейчас, но завтра — всенепременно.       Дав себе такое странное обещание (как будто Эбби предлагала ей свои услуги прачки — смешно, право слово), Сандра вышла из-за ширмы, прошлась босыми ногами по дощатому полу, из щелей которого нещадно дуло, и сразу же пожалела, что не надела чулки девочки — обе пары сразу, — но, черт возьми, ноги были так грязны, что казалось кощунством надевать на них чистые вещи.       «Интересно, удастся ли помыться тёплой водой?» — отрешенно подумала Сандра. Она представила, как вновь погружает свои озябшие ноги в ледяной холод, и содрогнулась всем телом. Ей бы сейчас натянуть шерстяные чулки, выпить горячее питье и забраться под одеяло, но нет — она стоит посреди выстуженной, явно нежилой комнаты в доме на краю света, и тоска стучится в окна проливным дождем, и рядом нет ни одной живой души, которой было бы небезразлично ее бессмысленное существование. Чёртов, чёртов Вогсдорф!..       Сандра нервно усмехнулась приступу необъяснимой тоски, оглянулась на темное, ничем не занавешенное окно и принялась поспешно искать в куче грязного тряпья свой портсигар. Найдя, чертыхнулась: содержимое плоской металлической коробочки, разумеется, превратилось в вонючее месиво из табака и бумаги, а мокрый кремень зажигалки наотрез отказался высекать искру. И если початая коробка сигарет обнаружилась в саквояже почти сразу, то коробок со спичками словно провалился к чертям в преисподню. Плюнув, она решила подождать возвращения Эбби с лампой, от фитиля которой можно будет прикурить, а пока суд да дело присела на единственную в комнате кровать, застеленную старым, затертым до основы покрывалом. Расстроенно покачала головой: очевидно, спать все же придется вместе, да еще тесно прижавшись друг к другу. Господь милосердный, за что еще и это искушение?..       Сандра устало склонила голову к изголовью кровати, прикрыла глаза и представила, как девочка, разоблачившись до нижнего белья, ложится с ней рядом в эту самую постель, случайно касается локтем или коленом, и тело ее — красивое, юное, наверняка еще не знавшее плотской любви — налито таким внутренним жаром, что устоять почти невозможно.       Нет-нет, этого нельзя! Совсем нельзя! Сандра испуганно вскочила и забегала по комнате, пытаясь убежать от самой себя и от тех стыдных мыслей, которым была не хозяйка. Разумеется, она никогда не позволит себе воспользоваться молодостью и неопытностью Эбби, но, видит бог, это все очень тяжело. Скорее бы уж вернуться в Париж и наведаться в заведение мадам Жозе, чтобы утолить телесный голод и не мечтать по ночам о той, что постепенно заслонила собой даже Раду.       Осознав последнюю мысль, Сандра растерянно остановилась посреди комнаты и чуть покачалась, переступая с пятки на носок. Заслонила Раду?.. Нет, это невозможно, этого не может быть! Разве вода может заменить воздух? Просто они с Эбби проводят много времени вместе — все эти уроки, этюды, чтение по вечерам, долгие разговоры обо всем на свете, — тогда как Рада где-то там, далеко, делит быт и постель с мужчиной, совершенно позабыв о своем неясном влечении к подруге. Но Сандра все помнит, и если однажды в ней будут нуждаться, если однажды её позовут…       — Боже мой, Сандра!.. Отчего ты босиком? — Расстроенный голос девочки вернул Сандру с небес на землю и заставил нервно обернуться к двери. — О чём ты себе думаешь? По полу ведь страшно дует.       Сандра на мгновение вернулась в детство и, словно наяву услышав наставления своей гувернантки, виновато пробормотала:       — Ноги грязные.       — И что с того? — Девочка, державшая в вытянутых руках маленький цинковый таз, до краев наполненный сизыми от пепла угольками, сердито топнула ногой. — Немедленно надень чулки.       — Вот еще, — буркнула Сандра и поспешила принять из рук вошедшей следом хозяйки зажженную керосиновую лампу, которую та с явным напряжением несла в одной, свободной от ребенка, руке.       — Вода еще нескоро согреется, — сообщила маленькая женщина. Она с любопытством смотрела, как изголодавшаяся по табаку Сандра прикуривает от потрескивающего фитиля, и, кажется, даже не собиралась уходить. — Ваша подруга выгребла из плиты все угли — всё переживала, что вам нужно согреться. Так что вы бы и правда оделись.       — Благодарю за беспокойство, — смущенно ответила Сандра. Она искоса взглянула на Эбби, которая, поставив свою горячую ношу на полотняный коврик рядом с кроватью, уже приближалась к ней с чулками в руках, и угрюмо предупредила: — Даже не думай.       — Я принесу вам чистую постель, — понимающе усмехнулась хозяйка. Она привычным движением пересадила сына с одного бедра на другое и добавила: — Надеюсь, к тому времени вы еще сможете дышать под грудой тряпья.       — Даже чужой человек заметил всю абсурдность твоего поведения, — недовольно заметила Сандра, когда за приютившей их женщиной закрылась дверь комнаты. — Не смей даже приближаться ко мне, слышишь? Я все равно их не надену.       — Как знаешь, — пожала плечами Эбби. — Но тогда в случае болезни лечи себя сама.       — И полечу. — Сандра, довольная своей маленькой победой, уселась на стул и закинула ногу на ногу. — Не впервой.       — Разве это повод для гордости? — спросила девочка.       — Что ты имеешь в виду?       — То, что одиночество — это не ахти какое достижение, Сандра. Разве так уж хорошо, когда некому позаботиться о тебе? Я… Мне кажется, человек не должен скитаться по свету вот так… без дома, без семьи, без друзей. Особенно… — Девочка запнулась, подбирая слова. — Особенно, если речь идет о женщине, которая… которая… — Эбби смешалась и умолкла.       — Которая в свои преклонные года не замужем, — со мстительным удовлетворением закончила Сандра. — О старой деве, одним словом.       — О, я уверена, у тебя было немало связей, — пробормотала Эбби, очевидно жалея, что вообще затеяла этот не совсем приличный разговор.       — Тебе о них рассказать? — ехидно поинтересовалась Сандра.       — Н-не стоит, — заикаясь, сказала Эбби, и на ее лице появилось такое ошеломленное выражение, словно она только сейчас поняла, каким бестактным было ее поведение. Спеша сменить тему, она сказала: — Мебелью здесь не разживешься, верно? Скажи, лампа так и будет стоять на полу?       — Нет. — Сандра легко поднялась со стула и отнесла его к кровати, а после водрузила на эту импровизированную прикроватную тумбочку их единственный источник света. — Так ты даже сможешь почитать перед сном.       — О, благодарю, — пробормотала Эбби. — Не думаю, что у меня хватит на это сил. Я хочу лечь и сразу уснуть. Представляю, как устала ты.       — Как собака, — призналась Сандра. — Наверное, я даже не буду дожидаться, пока согреется вода, помоюсь холодной.       — Нет, тебе нельзя сейчас в холод, — вновь всполошилась Эбби. — Потерпи еще немного.       — Глупости. Вода наверняка уже теплая.       — Хорошо, — обреченно вздохнула Эбби. — Я сейчас принесу таз и кувшин, помоемся по очереди за ширмой. А после ты все же наденешь чулки и пижаму, договорились?       — Отчего не в кухне? — удивилась Сандра. — Там, должно быть, намного теплее.       — Там нет места, все завешено сырым тряпьем, — ответила вместо Эбби маленькая хозяйка, вошедшая в комнату со стопкой чистого, но не выутюженного белья. — Думаю, вам будет не слишком-то приятно задевать головой детские пеленки да мужнины кальсоны. Верно?       Сандра, услышав столь прозаическую причину, по которой им придется мыться в выстуженной комнате, лишь коротко хмыкнула: после службы в госпитале ее трудно было смутить мужскими подштанниками (и уж тем более, чистыми), — но с несвойственной ей прозорливостью она вдруг поняла, что женщина беспокоится скорее о девочке. Та своей дорогой одеждой и белыми ухоженными руками могла ввести в заблуждение кого угодно: никто, пребывая в здравом уме, не поверит, что не так давно эти руки обстирывали взрослого мужчину и четверых мальчишек мал мала меньше.       «Она, должно быть, думает, что Эбби падает в обморок при виде закопченной кастрюли или корыта с грязным бельём. Того и гляди принесет вместо отхожего ведра фарфоровую супницу своей почившей прабабки. А интересно все же, за кого она нас принимает?» — Сандра еще раз, совершенно не заботясь о приличиях, громко хмыкнула и впервые за вечер внимательно присмотрелась к молодой женщине, предоставившей им ночлег.       Женщина была из той породы людей, которую столь любят художники, склонные к физиологической точности: не обладая ярким выразительным лицом, она завораживала телом, которое жило, двигалось и дышало именно так, как задумал Создатель — легко, гармонично, без лишнего напряжения, свойственного нервным городским жителям. Вот вздела руки, вправляя одеяло в пододеяльник, чуть привстала на цыпочки, чтобы не подметать им пол, замерла, долю секунды балансируя в этой позе, а позже облегченно выдохнула, принимая помощь подоспевшей девочки. Даже под просторной, старомодного кроя юбкой было заметно, как сильны и стройны ее ноги, и Сандра многое бы дала за то, чтобы увидеть сейчас игру мышц на ее голенях и бедрах — раньше эти неуловимые, неповторимые ни в рисунке, ни в глине движения сводили ее с ума и заставляли искать многочасовых занятий с натурой. Сначала, на открытых занятиях в Академии, она часами рисовала застывших в одной позе натурщиц, а после, уже в Париже, отдавала последние деньги тем, кто соглашался немного постоять в странной позе. Обычно это были не вполне трезвые молодые женщины, соблазненные южной красотой Пабло — после любви с ним они не отказывались немного подзаработать, пусть и несколько необычным способом. Впрочем, их терпению быстро приходил конец: когда эта сумасшедшая заставляла в сотый раз сгибать и разгибать в колене ногу или же просила держать на весу неподъемную гимнастическую гирю, они бунтовали и, прихватив с собой деньги, покидали мастерскую, оставляя художницу и дальше терзаться неудовлетворенным и навязчивым как чесотка ощущением ускользающего мгновения, которое никак не удается запечатлеть на бумаге.       Постепенно, благодаря тем многочисленным рисункам, что были сделаны в заведении мадам Жозе, страстное стремление ухватить миг, не фиксируемый даже фотографической плёнкой, сошло на нет, но иногда прорывалось вновь неподвластным желанием, укротить которое Сандра не умела.       Вот и сейчас, глядя на то, как две молодые женщины в четыре руки застилают бельём неширокую кровать и взбивают слежавшиеся подушки, она жадным взглядом окидывала их танцующие танец повседневности тела, одновременно пытаясь нашарить в кармане халата карандаш и записную книжку. Очнувшись от наваждения, вспомнила, где находится, и принялась с беспокойством оглядываться по сторонам.       — Где моя планшетка? — нервно спросила она, не увидев в комнате своей самой дорогой вещи.       — Должно быть, осталась в авто, вместе с этюдниками, — ответила чуть раскрасневшаяся от взбивания пыльных подушек Эбби и, кажется, с трудом сдержалась, чтобы не чихнуть. — Утром заберем.       — Мне нужно сейчас, — пробормотала Сандра. Самая мысль, что она не сможет рисовать птиц или погладить подаренную Радой каплю янтаря, если это будет необходимо, была невыносима. Она сделала шаг к двери, но девочка, разгадав намерение подруги, решительно преградила ей путь:       — Куда это ты собралась? В халате и с голыми ногами?       — В уборную, — попыталась солгать Сандра.       — Отхожее место в чулане за дверью, — простодушно сообщила хозяйка. Она с видимым удовольствием наблюдала за подспудным противостоянием двух подруг, и Сандра устало подумала, что Альберт, наверное, по-своему прав: с развлечениями в этой дыре дела действительно обстоят неважно. — Это налево от кухни.       — Я найду, благодарю вас, — кивнула Сандра.       Она попыталась обойти девочку, но та крепко схватила ее за руку:       — Никуда ты не пойдешь.       — Эбби, мне нужна моя планшетка, — взмолилась Сандра. — Прямо сейчас, понимаешь? Если ты не пустишь меня, то я… я за себя не отвечаю. Мне нужно… очень. Карандаш и книжка.       — О Боже, — недовольно пробурчала девочка, пытаясь за недовольством скрыть волнение, в которое ее привел потерянный вид подруги и путанные объяснения, не объясняющие ровным счетом ничего. — Да чем тебя не устраивают мои карандаши? В чемодане их полно.       — Не те, — страдальчески сморщилась Сандра. — Они не те. И капля…       — Что еще за капля?       — Капля янтаря, которую мне подарила Рада, — из последних сил пояснила Сандра.       Она чувствовала, что больше не может. Утренний приступ после прочтения отцовской газеты, господин роттенфюрер, заросший до самых ноздрей черным глянцевым волосом, нападки Альберта, застрявший в яме автомобиль, вечность, проведенная под проливным дождём, беспощадная память тела — всего этого было так много, что Сандра не выдержала. Лишенная возможности выполнить хотя бы один успокоительный ритуал, она поступила так, как поступала в детстве, когда наказанием за проступок было лишение карандашей и красок на длительный срок: пошатываясь словно сомнамбула, подошла к постели, присела, обняла саму себя руками и принялась раскачиваться взад-вперед. Таким образом из своего внутреннего мирка можно было изгнать всё лишнее, всё неудобное. И постороннюю маленькую женщину, которая что-то спрашивала высоким изумленным голосом. И шершавость дощатого пола, из щелей которого нещадно сквозило. И мягкий свет керосиновой лампы, неподрезанный фитиль которой громко шипел и плевался, действуя на нервы. Дольше всех из внешнего мира продержалась девочка, и Сандра долго ещё чувствовала тепло её рук, которые укутывали, согревали, успокаивали, пока не успокоили настолько, что стало возможным, наконец, расслабиться и ускользнуть в крепкий сон без сновидений.       Проснулась она спустя несколько часов оттого, что очужевшее, будто бы и не ей принадлежащее, тело налилось свинцовой тяжестью, а кости и суставы начал выкручивать тот нутряной жар, который придумали прислужники Сатаны — не иначе: ведь только адское пламя может быть ледяным. Сандра задрожала от начавшейся лихорадки и хотела поправить сбившееся одеяло, но вдруг увидела примостившуюся у нее в ногах фигурку — всю какую-то нечеловечески угловатую, сутулую, с двумя отчетливыми рожками на огромной черной голове.       «Сгинь!..» — испуганно прошептала она и скрестила пальцы на обеих руках — так, как когда-то учил ее Тома́с — главный в их детской компании специалист по нечистой силе. Однако бес в ответ на изгоняющий жест лишь хихикнул, а после одним прыжком запрыгнул Сандре на грудь, и она сразу задохнулась от тяжести маленького тельца, в котором, несмотря на панику, все же успела признать свою младшую сестрицу. Черт бы побрал эту мисс Дейкин с ее тягой заплетать на ночь девочкам тугие косички!..       «Клара, — строго сказала Сандра каким-то не своим, детским голосом. — Клара, немедленно слезь с меня, слышишь? Мне больно и нечем дышать».       «Это потому, что ты заболела, — деловито сообщила несносная девчонка, даже не сдвинувшись с места. Скосив глаза к переносице, она высунула розовый кончик языка и прошепелявила, передразнивая их домашнего доктора: — Легкие, милочка, легкие…» Хихикнув, она подпрыгнула на грудной клетке сестры — раз, другой, третий, — и та, чувствуя, что сейчас отдаст Богу душу, страшно захрипела.       «Боже, милая, ты вся горишь», — сказала невесть откуда взявшаяся мама, и Клара испуганно прыснула в угол, а Сандра наконец смогла вдохнуть. «Болит», — хотела она пожаловаться маме на боль в груди и горле, но вместо слов изо рта вырвалось тихое сипение. «И ты вся мокрая, нужно переодеться», — озабоченно пробормотала мама голосом Эбби и вдруг превратилась из себя в девочку, которая, тихо сопя, пыталась справиться с расслабленным телом подруги и переодеть ее в сухое. «Не надо», — попросила Сандра и даже оттолкнула от себя чужую руку, но после все же не удержалась на поверхности сознания и вновь погрузилась в жаркое небытие, из которого выныривала только в те редкие моменты, когда какой-то молодой мужчина, в котором она не признавала Альберта, брал ее на руки, чтобы можно было сменить мокрую насквозь постель.       Облегчение пришло так же внезапно, как и сама болезнь: Сандра очнулась и долго лежала неподвижно, ибо все попытки пошевелить хотя бы пальцем, оканчивались полным фиаско. Видно, у Господа наконец дошли руки до неразумной дочери, и теперь в наказание за грехи она до конца дней своих обречена лежать бревном, изучая потолок из подгнившей балки. Сандра всхлипнула от жалости к себе и нехорошо, до бульканья в груди, закашлялась.       — Господь милосердный, — изумленно просипела она, потеряв всякую надежду откашляться. — Твое первое наказание мне нравилось больше.       — Сандра, ты очнулась!.. — Радостная девочка склонила к ней свое бледное, испитое усталостью бессонных ночей лицо, и крепко схватила за руку. — Как же хорошо!       — Разве? — вяло откликнулась Сандра. Она хотела добавить что-то ещё, но вновь трудно закашлялась.       — Вот, держи. — Эбби вложила в ладонь подруги маленькую гладкую вещицу, в которой та памятью кожи сразу же признала подаренную Радой каплю янтаря.       Сандра благодарно сжала пальцы девочки и тут же вспомнила свой вчерашний срыв из-за этой дурацкой капли. Она залилась краской стыда и, прерывая саму себя надрывным кашлем, начала приносить путанные извинения, которые, впрочем, были пресечены на корню.       — Сандра, оставь, — серьезно сказала девочка. — О чем ты сейчас говоришь? Ты же трое суток металась в бреду, и жар ничем не сбивался. Мы не знали, что делать — такая сильная была лихорадка. А сегодня ночью тебе совсем худо стало, и мы уж думали… думали… — голос Эбби дрогнул, и она замолчала.       — Трое суток? — удивленно переспросила Сандра. Она чуть приподнялась на дрожащих от напряжения локтях и в изумлении уставилась на девочку.       Эбби поспешно подсунула ей под плечи подушку и вдруг затараторила, словно изливая в неудержимом потоке слов скопившееся напряжение:       — Почти четверо. На второй день я отправила Альберта за доктором в Ополе, но он не доехал — вернулся пешком и весь грязный, а авто притянули вчера на лошадях, вся деревня сбежалась посмотреть. Местный умелец говорит, что там какая-то шестеренка в коробке передач лопнула, но я ему не слишком-то верю: автомобиль — не дырявая кастрюля, а он, кажется, только и умеет, что их паять. В любом случае, я уже все продумала: через несколько дней на грузовом авто приедет представитель компании, с которой судится Экхард, и я попрошу шофёра оттащить наш кабриолет до ближайшей приличной мастерской. Ну да это все неважно… — Эбби, увидев, что подруга, не знающая ни кто такой Экхард, ни с кем он ведет застарелую тяжбу, ни того, зачем приедет грузовой автомобиль, изумленно хлопает глазами, прервала саму себя и озабоченно потрогала холодный лоб Сандры. Та, подавшись навстречу теплой ладони, вновь зашлась в приступе сильнейшего кашля.       — Проще вам было меня пристрелить, — откашлявшись, сообщила она и сплюнула мокроту в протянутое девочкой полотенце. — Я видела при входе ружье.       — В следующий раз — обязательно, — пообещала девочка. — А покамест тебе нужно поесть и натереть спину, иначе ты оставишь в этом полотенце все лёгкие.       Следующие три дня, наполненные обыденной повседневностью, похожие друг на друга как горошины из одного стручка, тем не менее надолго врезались в память Сандры, и два месяца спустя, уже в Париже, тоскуя по своей девочке, она среди прочего вспоминала не столько полные плотской любви ночи, сколько это безмятежное время, проведенное наедине.       «Как? Как нам это удавалось? — думала она, лежа без сна на жестком топчане в своей парижской мастерской. — Ведь кругом постоянно были люди — Альберт, хозяйка Ирма, ее парализованный муж, их маленький мальчик, который часто плакал по ночам, — но мы все равно чувствовали себя так, словно судьба сделала нам подарок и забросила на необитаемый остров, где есть только мы вдвоем. Какое славное слово "мы"… Если бы… если бы можно было все вернуть, повернуть вспять! Я бы никогда не сказала ей тех ужасных жестоких слов, которым нет прощения. И никуда бы не отпустила тем утром. А теперь… что теперь?.. Теперь мне остается лишь вспоминать».       И Сандра с мрачным упоением, которое разрывало ей сердце, вспоминала. Как, обливаясь потом, шла по стенке в уборную и, верно, упала бы на полпути, если бы девочка не протянула руку. Как отбрыкивалась от овощного бульона, который Эбби, в конце концов, выдала за луковый суп. Как пыталась сама намазать себе грудь и спину топленым барсучьим жиром и с каким ангельским терпением наблюдала девочка за ее неуклюжими действиями. Конечно, теперь, когда девочка не единожды видела ее обнажённой, стесняться было глупо, но Сандре отчего-то казалось, что переодевание бесчувственного тела и нежное прикосновение к его интимным частям — суть разные вещи. И потому каждый раз, когда Эбби медленно, ласкающими движениями втирала неприятно пахнущий животный жир в кожу её спины, между лопаток и чуть ниже, она судорожно вздыхала и до предела напрягала мышцы живота, внизу которого сладко ныло в предвкушении большего. Ни одной шлюхе, разумеется, не приходило в голову ласкать ее спину, и потому Сандра даже не подозревала, насколько приятной может быть подобная ласка. А уж если бы Эбби коснулась ее там губами…       Всякий раз, подумав об этом, Сандра вздрагивала и, передернув плечами, прерывала пытку наслаждением.       — Щекотно, — бормотала она, затягивая тесемки на просторном вороте чужой ночной рубашки, и Эбби смешливо фыркала в ответ.       — Зато кашель проходит, — замечала девочка. Она тщательно вытирала руки куском ветоши, и в потемневших глазах ее плескалась такая неутолимая жажда, что даже тугодумная Сандра уже не сомневалась в ответном влечении.       Вот только всего этого было нельзя. Совсем нельзя. Слишком велика разница в возрасте. И слишком велика преданность одной дурной особы другой женщине — так велика, что никто и никогда не сможет занять ее место, тут уж ничего не поделаешь. Эбби же, безусловно, заслуживает искренности, преданности и нежности — словом, всего того, что Сандра, как последний скряга, годами копила для оставленной в Париже подруги и вовсе не собиралась теперь растрачивать на мимолетное увлечение девочкой.       Господь милосердный, как же хорошо, что здесь, в этом доме маленькой хозяйки, они почти не остаются наедине. То заглянет переселившийся к местной вдовушке, довольный собой и жизнью Альберт, позабавит вверенных его попечению дам деревенской сплетней. То Ирма прикатит кресло со своим неходячим мужем, чтобы благодарные гости развлекли его чтением вслух. То приковыляет хозяйкин мальчишка и бесцеремонно залезет на колени к девочке — подставляет голову под ладонь, ластится. От матери-то внимания мало: целый день работает по хозяйству и за себя, и за мужа, а глубокой ночью приходит к Эбби, отвлекает от сна безудержной болтовней. Не то, чтобы Сандра была против этих полуночных посиделок, напротив, иной раз даже с любопытством прислушивалась к нескончаемому потоку слов, что лился изо рта приютившей их женщины, — но она видела, как устало клонит к плечу свою голову девочка, как незаметно щиплет себя за бедро, пытаясь взбодриться, как вымученно улыбается очередной истории.       — Какое счастье, что они завтра уезжают на суд в Ополе, — измученно пробормотала Эбби, когда в очередной вечер хозяйка удалилась из их комнаты почти под утро. — Хоть выспимся.       — Уезжают? — непонятливо переспросила Сандра, продремавшая большую часть последней беседы. — Зачем? А как же мы?       — А мы остаемся, — раздражённо пояснила Эбби. Она как раз заплетала в косу свои потускневшие без должного ухода волосы и, кажется, сильно расстраивалась из-за их вида. — Ты чем слушала, Сандра?       — Я задремала, прости.       — О, как же я тебе завидую! — Эбби с размаха плюхнулась на кровать и забралась под одеяло. Сандра, почувствовав бедром тепло ее тела с готовностью придвинулась ближе, ожидая ставшего уже привычным объятия. — Слова внутри этой женщины не держатся, ты заметила? И ее счастье, что Экхард не может дотянуться до ружья.       — А все-таки жаль бедолагу, верно? — задумчиво спросила перебившая сон Сандра. — Но если он выиграет тяжбу, то компания выплатит ему миллионы.       — От мертвой кобылы рога она ему выплатит, — грубовато ответила Эбби, вольно переведя на немецкий сразу несколько английских пословиц. — Вот увидишь, эти судейские повернут дело так, будто он сам упал с обрыва и сломал себе хребет.       — Вероятно, — вздохнула Сандра. Она дотянулась до планшетки и достала из нее портрет хозяйкиного мужа Экхарда. Лицо у него худое и нервное, с впалыми щеками, глаза — большие и тусклые, нос кривоват, а жидкая борода не скрывает длинный подбородок — словом, ничего примечательного, в больших городах таких лиц сотни и тысячи. Однако Сандра все равно сделала рисунок, зная, что иначе попросту не запомнит черт. Каждое новое лицо настойчиво требовало карандаша и бумаги и только после этого отпечатывалось в памяти; если же возможности рисовать не было, она всегда выбирала какую-либо примечательную черту во внешности и постоянно сверялась по ней со своим внутренним каталогом имен и лиц, что требовало немалой концентрации и сосредоточения, а в конечном итоге лишь приводило к очередному срыву, если незнакомых лиц было слишком много.       Впрочем, бедолагу Экхарда она запомнит не только внешне: к его портрету приложится еще и та дикая история, которую накануне рассказала ей девочка.       Была глубокая ночь, но они обе лежали без сна и против воли прислушивались к характерным звукам, доносившимся из соседней комнаты.       — Это невыносимо, — пожаловалась Эбби. Она накрыла голову подушкой и глухо поинтересовалась: — Ведь он обездвижен — как такое возможно?       — Видать, не везде, — хмыкнула Сандра, которую после совместного быта с братом и Пабло, трудно было удивить чужим соитием. Девочка же, очевидно, была смущена, но старательно скрывала это под маской возмущения. — Можно я покурю? — Сандра потянулась за сигаретами, что лежали на стуле рядом с лампой, но тут же получила по руке.       — Не смей, — строго сказала Эбби. — Кашель еще не прошел.       — Всего одну, — умоляюще попросила Сандра, однако получить разрешение так и не успела: в этот момент женщина за стенкой вскрикнула так громко, что они обе вздрогнули от неожиданности.       — Что они там делают, черт их побери? — нервно спросила Эбби. — Разве можно?       — О, им сейчас все равно, — пробормотала Сандра. Она представила на мгновение, что это девочка так кричит в ее объятиях и задрожала от невыносимого желания овладеть ею здесь и сейчас. — Я хочу курить, — раздраженно сказала она и, отбросив одеяло, уселась на постели.       — Немедленно укройся, — прошептала Эбби. Она чуть ли не силком уложила подругу обратно и принялась укутывать её в одеяло. Справившись, прислушалась к наступившей тишине и удовлетворенно заключила: — Кажется, закончили. Как они вообще так могут — в одной комнате с ребёнком, с нами за стеной?       — Дети спят крепко, — пожала плечами Сандра. — А мы можем и потерпеть.       — Это они могли бы потерпеть, — возмущенно проворчала девочка.       — Молодым мужчинам это нужно часто, Эбби, почти каждый день. А мы здесь уже неделю.       — Что-то мне трудно представить себе Экхарда взбирающимся на свою женушку, — язвительно ответила Эбби. — Разве что она Иисус в юбке. «Встань и… иди!..»       — Богохульница, — сдерживая смех, фыркнула Сандра. — Разве можно смеяться над таким? Бедняга и так наказан с самого рождения.       — А ты ханжа, — парировала Эбби. — Смеешься, а говоришь, что нельзя. И потом, у него это не с рождения.       — Не с рождения?       — Да. — Эбби придвинулась ближе и уже привычно устроила голову у подруги на плече. — Его избили какие-то люди, которых по слухам нанял отец Ирмы.       — За то, что он за ней ухаживал?       — Да нет же. — Эбби нетерпеливо дернула плечом и взяла в свою руку безвольно лежащую на груди ладонь Сандры. — За то, что хотел провести в эту глушь железную дорогу.       — Ничего не понимаю, — сказала Сандра, со смешанным чувством тревоги и удовлетворения наблюдая, как девочка медленно переплетает свои пальцы с ее. — Он что — миллионщик? Зачем вести в это гиблое место рельсы?       — Не такое уж и гиблое. — Эбби выпустила ладонь подруги, но лишь для того, чтобы рисовать пальцем узоры на ее запястье. — Здесь полно леса, который будто бы принадлежит Рейху, но на деле его уже много веков вручную валят местные лесорубы. Потом сплавляют вниз по реке, где стоит единственная в округе лесопилка, принадлежащая отцу Ирмы. Можешь представить, какие гроши он платит этим людям за плавник? А тем и деваться некуда — либо работай, либо смотри, как умирают от голода твои дети. Люди терпели и как-то жили, тянули лямку, но тут появился Экхард. А он, скажу я тебе, хоть и инженер крупной лесоторговой компании, но все ж дурачок, каких поискать. Приехал и сразу всем разболтал, что вскоре в эти края проложат рельсы, пригонят специальные машины и будут валить лес, не прибегая к помощи человека. Разумеется, людям это не понравилось: кому охота лишаться заработка? Но ходят слухи, что еще больше это не понравилось отцу Ирмы, который получает со своей лесопилки баснословные прибыли. Говорят, это он нанял молодчиков, которые избили Экхарда до полусмерти и сбросили в неглубокий овраг — подыхать. — Эбби перевела дух и продолжила: — А Ирма его, стало быть, на себе вытащила и выходила. Говорит, влюбилась в него с первого взгляда, а он до несчастья внимания на нее не обращал. Впрочем, чему удивляться — она так некрасива, бедняжка… Но вот видишь — обвенчались, живут. Отец от нее сразу же после свадьбы отказался, а у самого Экхарда только старушка-мать где-то на севере Германии, я не запомнила название города. Ирма говорит, дом у моря, и все мечтает там побывать, если компания выплатит те миллионы, о которых ты говоришь.       — На что же они сейчас существуют? — поинтересовалась Сандра. Она осторожно высвободила свою руку, потому что девочка уже рисовала свои узоры на нежной коже с обратной стороны локтя, и это было невыносимо. — И чей это дом?       — Как-то существуют. — Эбби помедлила, словно решая, куда деть руки, и в конце концов принялась перебирать собственные пальцы. — Птицу держат, скотину. Огород свой. Много им надо?       — Что-то да надо, — сердито сказала Сандра, расстроившись и оттого, что Эбби не сделала попытки вновь завладеть ее рукой и от того факта, что на ее собственном счету осталось не так много денег, как хотелось бы. — Одежда, обувь, утварь…       — Думаю, этого добра здесь хватало, — перебила ее девочка, но тут же осеклась, словно сболтнула лишнего.       — Где это — здесь? — подозрительно сощурилась Сандра, заметив ее замешательство.       — В этом доме, — вздохнув, сказала Эбби. — Я не хотела тебе говорить, но…       — Что?       — Этот дом… В нем шестнадцать лет назад произошло убийство. Зверское убийство… и… и не одно. — Эбби передернула плечами и нехотя продолжила: — Младший сын кузнеца перерезал всю семью: отца, мать, пятерых сестер. Надругался над всеми как-то… как-то очень гнусно, а потом сбежал. С тех пор дом много лет стоял пустой, даже на многочисленное добро никто не зарился.       — Еще скажи, что по ночам из дальней комнаты раздаются удары молота о наковальню, — фыркнула Сандра. Она хотела отпустить еще парочку язвительных замечаний, но, заметив, что девочке сильно не по себе, умолкла.       — В той комнате действительно нехорошо, — тихо сказала Эбби. — И запах. Разве ты не почувствовала?       — Конечно, запах, — согласилась Сандра. — Там же лежачий мужчина и маленький ребенок, а не розарий.       — Нет, там запах крови, — заупрямилась Эбби. — Наверняка их убили в той комнате.       — Не придумывай.       — Я не придумываю. Можно я тебя обниму?       — Можно, — буркнула Сандра, усмехнувшись про себя находчивости девочки, которая каждую ночь перед сном находила причину для объятий. Впрочем, спалось с ней действительно крепко и спокойно. — Будем спать? — спросила она и потянулась прикрутить фитиль лампы.       — Никогда бы не подумала, что в Германии есть такие медвежьи углы, — сонно сказала Эбби. — Ни электричества, ни газа, ни водопровода — как в прошлом веке.       — Это что, — откликнулась Сандра не менее сонно. — В моей мастерской тоже нет отопления и газа, а ведь это Париж, а не чертов Вогсдорф у черта на куличках.       — Надо же… Хотела бы я побывать в твоей мастерской, увидеть своими глазами, познакомиться с Пабло. Дай знать, когда к вам придет цивилизация в виде душа. Признаться, мне уже порядком надоело мыться по частям в тазу. Первым делом по возвращении в Берлин я приму горячую ванну. Нестерпимо горячую ванну с китайской солью. От нее такой эффект, знаешь, как будто заново родилась. А еще… еще я намылюсь с ног до головы земляничным мылом, а не этой дрянью из дегтя.       — О да, у фрау Хольм ты разживешься горячей ванной. Только если сама будешь бегать в котельную подкидывать уголь — между солью и земляничным мылом, видимо.       — Сандра!..       — Что?       — Ты невыносима.       — Это так.       — Поэтому бегать подкидывать уголь будешь ты.       — Сама, девочка, сама…       Сандра легонько ткнула в бок не желающую угомониться подругу и, когда та наконец успокоилась, тоже мирно уснула, совершенно не подозревая, что два дня спустя действительно будет участвовать в подготовке к водным процедурам. Ибо как только грузовик с людьми и вещами, надрывно рыча, потянул за собой грязный, местами поцарапанный кабриолет, Эбби сразу же захлопнула входную дверь и принялась сновать по дому, всюду суя свой любопытный нос.       — Что ты ищешь? — поинтересовалась Сандра, когда девочка начала рыться в куче мятых кастрюль, что были свалены в дальнем углу кухни.       — Лохань, — ответила девочка. — Или глубокое корыто. Или таз побольше, в котором я смогу, наконец, искупаться. Ты только взгляни на мои волосы! Это не волосы — это пук пакли.       — Волосы как волосы, — утешила подругу Сандра.       Она уже хотела уйти в их комнату, чтобы там прилечь, как вдруг Эбби издала торжествующий клич: в другом углу, погребенная под горой разнообразного хлама, обнаружилась толстостенная медная ванна довольно приличных размеров.       — Ванна, — чуть не плача, благоговейно прошептала девочка и погладила рукой гладкий потускневший от времени бок. — Настоящая ванна, Сандра!       — Я вижу, — насмешливо ответила Сандра. — А ты как будто тридцать три года на необитаемом острове провела.       — Хуже, — заявила Эбби. Она попыталась сдвинуть предмет своего временного обожания с места, однако не преуспела. — Тяжелая… В ней, наверное, еще твои предки-крестоносцы мылись — такая она старая.       — Глупости. — Сандра подошла ближе и поскребла ногтем корочку темно-зеленой патины, которой покрылась почти вся поверхности изделия. — Она не может быть старой. Во-первых, это не чистая медь, а какой-то сплав, с цинком вероятнее всего, а во-вторых… во-вторых у нас в «Холмах» была точно такая же. Маме очень хотелось декорировать ванную комнату красным деревом, с которым белая эмалированная чугунина категорически не смотрится. — Сандра скорчила кислую мину, очевидно, непроизвольно подражая повадкам собственной мачехи, и продолжила: — Поэтому нам под заказ отлили из латуни копию одной из моделей, что были популярны в прошлом веке. Так что этой старушке не более ста лет. — Сандра тепло улыбнулась и похлопала ванну по загнутому бортику. — Помню, как ее привезли, и мы с Ники даже подрались из-за того, кто будет первым в ней купаться. Он больно ударил меня по уху, а я разбила ему нос. Дети…       — Сколько вам было лет? — с любопытством спросила Эбби. Она, кажется, никогда не уставала слушать рассказы подруги о детстве и юности.       — Это было еще до того, как отец приобрел квартиру, — задумчиво протянула Сандра. — Стало быть, до 1910 года. Лет девять-десять, должно быть.       — Меня в ту пору еще и на свете не было, — бесхитростно сообщила Эбби.       Сандра же, осознав ее последние слова, впервые за месяцы их знакомства произвела в уме ряд нехитрых арифметических вычислений и замерла, неприятно поражённая получившимися выводами. Выходит, когда девочка родилась, ей самой уже сравнялось тринадцать — время первой влюбленности и первой крови. А в ту осень, когда она в составе похоронной команды бродила по полям бельгийской Фландрии, собирая трупы солдат обеих армий, Эбби еще даже не рассталась с куклами. Господь милосердный, да она же и сейчас почти ребёнок!.. Сандра, до сего момента воспринимавшая разницу в возрасте несколько абстрактно, в ужасе воззрилась на порхающую по кухне подругу. Она честно пыталась увидеть в Эбби маленькую беззащитную девочку, к которой у нее может возникнуть лишь подобие материнского чувства, но к стыду своему видела молодую красивую женщину, с которой так хочется разделить постель. Однако же подлая наука арифметика и тут не дала никакого спуска, нашептала: через десять-пятнадцать лет эта женщина будет все так же молода и красива, тогда как ты… Сандра резко дёрнула головой, отгоняя гадкие мысли, и, чтобы дать выход внезапному раздражению, со всей силы пнула металлический бок ванны необутой ногой. Взвыв от боли, она запрыгала на одном месте, и Эбби испуганно схватила ее под локоть:       — Что?       — Ничего. — Сандра вырвала руку и похромала в отведенную им комнату, где в самом мрачном расположении духа провела два с лишним часа, рисуя своих одинаковых птиц. Подумать только — тринадцать лет! Господь милосердный и все святые угодники!.. Тринадцать!..       Пока она предавалась бесплодным бичеваниям, Эбби успела многое: отчистила от грязи и окиси ванну, растопила плиту, наносила дождевой воды, запасы которой ежедневно пополнял все тот же непроходящий ливень, - а после присела рядом с подругой и удовлетворенно сообщила:       — Воду поставим греться ближе к вечеру, чтобы помыться и успеть высушить волосы перед сном. Ты первая, идет?       — Как скажешь, — равнодушно ответила Сандра, решившая отныне пресекать на корню любые поползновения девочки стать еще ближе. Все, хватит, больше никаких ночных объятий, интимных прикосновений, долгих задушевных разговоров и глупого хихиканья над всем подряд. Довольно. В конце концов, она достаточно пожила на свете, чтобы понимать: ничем хорошим эта связь не закончится.       Остаток дня прошёл в тяжелом молчании. Недоумевающая Эбби, для которой столь резкая смена настроения Сандры стала полной неожиданностью, пыталась как-то расшевелить подругу, вызвать на разговор, предлагала почитать или заняться уроком, но та либо отделывалась коротким отказом, либо угрюмо молчала, склонившись на рисунком. В конце концов девочка не выдержала и ушла в кухню, где занялась приготовлением нехитрого ужина и подогреванием воды для долгожданного мытья.       Сандра, услышав, как она гремит разнообразной тарой, испытала что-то похожее на угрызения совести и отложила рисование. Это не дело, нужно помочь: ведра с водой очень тяжелые.       — Господи, храни центральный водопровод, канализацию и… и Соединенные Штаты Америки, — пропыхтела красная как вареный рак девочка, когда они наконец закончили хлопоты и взгромоздили на плиту очередное ведро с холодной водой. — Все, Сандра, забирайся. Вот мыло и мочалка, а здесь чистое белье, видишь?       — Я это не надену, — сказала Сандра, увидев, какое белье сватает ей девочка: нечто до неприличия короткое, без рукавов, с холодной шелковой подкладкой да еще обшитое кружевом во всех подобающих и неподобающих местах! — Где моя ночная рубашка?       — Твоя рубашка сохнет, — терпеливо пояснила Эбби. — А хозяйкина грязна до неприличия — я не позволю тебе ее надеть после мытья.       — Господь милосердный, — проныла Сандра. — Такое даже шлюхи не носят.       — Откуда тебе знать, что носят шлюхи? — резонно поинтересовалась Эбби, и Сандра, прикусив язык, начала раздеваться.       — Будешь стоять тут и смотреть? — сварливо спросила она, развязав пояс халата.       — О, прости, — пробормотала Эбби и поспешно попятилась к выходу из кухни. — Если что-то понадобится, крикни.       — Разве что кружевные чулки в комплект к этому великолепию, — проворчала Сандра.       Она сняла несвежую ночную рубашку, отбросила ее в сторону, погрузила свое измученное болезнью тело в горячую воду и едва не застонала от наслаждения — воистину, не всякая женщина способна доставить такое же удовольствие. А уж если и доставит, то заломит за свои услуги столь большую цену, что надолго отобьет охоту к подобного рода похождениям. Сама Сандра таких женщин, конечно же, не встречала, но вот Пабло рассказывал об одной особе, на которую мужчины спускали целые состояния, а после, не добившись взаимности, стрелялись из своих то и дело дающих осечки армейских парабеллумов. Впрочем, должно, врет. В конечном итоге, у всех все устроено одинаково, а сладость соития определяется исключительно физиологическим устройством. Исключительно.       Сандра перегнулась через край ванны и нащупала на полу портсигар. Закурив, она вновь погрузилась в воду, выпрямила согнутые в коленях ноги и закинула их на загнутый бортик. Лежала бы так, ни о чем не думая, вечность, но ванна стала остывать, и она с сожалением приступила к тщательному мытью, которое закончила почти в холодной воде. Ничего, в «Холмах» и Берлине это обычное, с детства привычное дело — ведь дрова и уголь всегда были дороги, а принятие прохладных ванн, по мнению мисс Дейкин, для детей исключительно полезно, ибо способствует закаливанию духа и тела. Только вот девочка-то, похоже, к таким обычаям непривычна и наверняка замерзнет, когда будет вылезать из тепла на холод.       Так что Сандра, поколебавшись, решила оставить ей халат, а сама вернулась в комнату в кружевной сорочке, которая мало того, что позорно болталась мешком в области груди, так еще бесстыдно выставляла напоказ те части тела, которые пуритански воспитанные девочки семейства Хартманн были приучены скрывать от посторонних глаз.       — Ты почему не в халате?.. — начала было Эбби, но тут же, увидев подругу в собственном откровенном белье, умолкла. Она забегала глазами, переводя взгляд с обнаженных плеч и рук Сандры на её же открытые взгляду колени и, кажется, вообще позабыла, о чём хотела сказать.       — Оставила тебе, — буркнула не ожидавшая такой реакции Сандра. Она быстро забралась в постель, простыни на которой были сменены не знающей усталости девочкой и пояснила: — Там холодно очень.       — Благодарю, — оцепенело кивнула Эбби. Немного помявшись, она вдруг выпалила: — Тебе очень идет… это.       — Как слону хобот, — огрызнулась Сандра. Чувствовала она себя донельзя смешно и нелепо. Ведь это дурацкое одеяние висит на ней как на палке, совершенно невыгодно подчеркивая худые длинные ноги и крепкие от работы с материалом, отнюдь не женские руки.       — Нет, правда, — искренне сказала девочка. — Отчего бы тебе…       — Оттого, — грубо прервала подругу Сандра. — Ступай мойся — там вода уже шумела. Извини, что не могу помочь тебе с ведрами.       — Ничего, я справлюсь сама — начерпаю ковшом. — Эбби немного помедлила, словно хотела сказать что-то еще, а потом, шумно вздохнув, вышла из комнаты.       Сандра же, оставшись одна, откинула одеяло и с отвращением оглядела свою кружевную сорочку, в которой чувствовала себя не вполне собой. «Позвольте, что же от меня останется, когда меня не останется», — вольно процитировала она героиню одной из своих любимых книг и, вновь забравшись под одеяло, прислушалась к происходящему в кухне. Вот девочка вычерпывает ковшом грязную воду из ванны, и Сандре становится стыдно, что она сама даже не подумала об этом. Вот споласкивает и вновь вычерпывает. Осторожно добавляет кипяток и вскоре начинает раздеваться — еле слышно шурша, падают к ее ногам платье, чулки, пояс и бюстгальтер. Вот она, оставшись обнажённой, осторожно перебрасывает одну ногу за бортик ванны и изумленно вскрикивает по-английски — вода очень горячая.       Сандра, представив все это, закусила нижнюю губу и, задрав короткий подол сорочки, положила руку на свое затрепетавшее в ожидании ласки естество. Она откинула голову на подушку, сделала несколько круговых движений и тихо застонала от желания наплевать на все и пойти на кухню. И там забраться к девочке в ванну, взять в руки ее чудесную девичью грудь, целовать ее сладкие губы. О Боже!..       На кухне что-то обрушилось с жутким грохотом, и Сандра, услышав грязное английское ругательство, вздрогнула, поспешно отдернула от стыдного руку.       — Эбби, с тобой все в порядке? — дрожащим голосом спросила она.       — Да, — отрывисто ответила девочка, а после присовокупила еще одно неприличное словцо, от значения которого Сандра впала в полное изумление. — Чертов гвоздь оказался слабоват, и вся моя чистая одежда упала на пол — прямо в лужу, которую ты не удосужилась подтереть.       — О, прости, — с трудом выдавила из себя Сандра. Она подавила дрожь разочарованного тела и повернулась на бок — нужно постараться уснуть до того, как Эбби ляжет рядом, потому что иначе… иначе дело примет скверный оборот. И, как ни странно, они обе это знают.       Но сон, разумеется, не шел. Сандра насчитала две сотни прыгающих через ограду овец, нажала на все волшебные точки, до которых только могла дотянуться, попробовала дышать по-индийски и под конец даже прикинулась мертвой, но чары Морфея упорно обходили стороной неширокую кровать в нехорошем доме на краю Вогсдорфа.       — Ты спишь? — тихо спросила девочка, входя в комнату.       — Нет, — не оборачиваясь промычала Сандра. — Но очень хочу.       — Времени только половина восьмого. — Эбби отчего-то не стала накладывать на лицо увлажняющий крем, как делала это обычно по вечерам, и, быстро раздевшись до не менее откровенного белья, что было сейчас на Сандре, забралась в постель. — Рано еще.       — Рано?..       — Рано, — прошептала девочка. Она придвинулась так близко, как только могла, прижалась грудью к спине подруги, положила свою теплую ладонь на ее обнаженное плечо. — Хочешь, я тебя поглажу? Мама всегда так делала, когда мы не могли уснуть.       — Хочу, — ответила - нет, не Сандра — а бес-искуситель, тогда как она сама отчаянно замотала головой.       Девочка, не обратив внимания на эти противоречия, придвинулась еще ближе (хотя казалось, ближе некуда) и медленно провела кончиками пальцев по покрытой мурашками коже плеча Сандры, по её предплечью и кисти, а потом — обратно, словно не замечая, что от этого почти невесомого прикосновения подруга трясется будто в недавней лихорадке.       «Тебе холодно?.. » — неверным прерывающимся голосом спросила Эбби и вновь погладила её по горящей огнем руке. Не дождавшись ответа, спустилась ладонью ниже, чтобы в нерешительности остановиться на середине бедра — у самой границы кружева. Сандра, уже ничего не соображающая от близости девочки, от ее горячих рук и сбитого дыхания, почувствовав её замешательство, согнула в колене ногу, и рука Эбби скользнула в образовавшееся пространство, огладила скользкое от возбуждения бедро, вновь остановилась… Ох, да она бы сделала всё сама, но не знала, как…       — Я сейчас с ума сойду… — жалобно прошептала девочка. Она вжалась бедрами в ягодицы женщины, с которой хотела разделить постель, прикоснулась губами к выступающему позвонку на её шее, и непривычная ласка эта стала той последней каплей, что прорвала плотину воздержания. Сандра, будучи не в силах сдерживаться дальше, резко повернулась, положила руку на затылок Эбби и, грубо притянув к себе ее голову, впилась в призывно приоткрытые губы жадным, причиняющим сладкую боль поцелуем — словно хотела наказать за собственную слабость и неспособность противиться зову плоти. Девочка же, будто бы и не заметив грубости, ответила на поцелуй не менее жадно, но столь неумело, что Сандра окончательно уверилась: эти губы — такие мягкие, такие упрямо-податливые, местами искусанные до шершавых корочек — до сих пор не знали любви, и мысль эта ударила в голову крепче любого шампанского, лишая остатков и без того затуманенного происходящим разума.       — О Боже, — невнятно простонала Эбби, когда Сандра, наконец, насытившись ртом своей юной любовницы, заскользила губами по её шее. — Сними это, милая… Прошу тебя… — прерывающимся шёпотом попросила она, судорожно дернув подол короткой сорочки, в которую была облачена Сандра. — Пожалуйста…       — Подожди, — пробормотала Сандра. С горем пополам, путаясь в кружевах и шелковой подкладке, она стянула через голову ночную рубашку, а после помогла разоблачиться девочке. И когда они обе оказались без одежды, Эбби прильнула к любовнице всем телом, словно стремясь раствориться в ней без остатка, слиться воедино телами и душами — так, что через несколько мгновений Сандра, почувствовав животом жар и влагу девичьего лона, и сама не смогла бы сказать, чьё сердце так неистово бьётся о ребра — её собственное или девочки, которая, окончательно забывшись, шептала ей на ухо слова любви и желания.       Никто и никогда не называл Сандру любимой, единственной и желанной. Никто и никогда не трепетал в ее объятиях, задыхаясь от стонов, а порой и вовсе забывая дышать. Никто и никогда не отдавался так покорно и так доверчиво, с готовностью вверяя все свое существо ее рукам и губам. Никто и никогда.       О, разумеется, те шлюхи, с которыми она оказывалась в одной постели в Париже, знали свое ремесло и честно отрабатывали уплаченные деньги, меняя разноцветные бумажки на удовольствие, однако что толку? Исполняя прихоть клиентки, они позволяли ласкать себя и в момент мнимой кульминации даже издавали громкие звуки страсти — столь ненатуральные, что становилось тошно.       Если бы только можно было не ходить к ним!.. Если бы только!.. Поначалу, после каждого посещения борделя, чувствуя лишь стыд и отвращение к самой себе, она клялась, что подобное больше не повторится, но проходил месяц, другой, третий… Река повседневной жизни текла привычным, проторенным руслом. Рада вновь и вновь, подобно прибою, то приближала к себе, то отталкивала, и засранец Пабло водил своих девок за тонкую перегородку в их общей мастерской, и наутро они разгуливали в чем мать родила, нимало не стыдясь ни своего легкомысленного любовника, ни его угрюмой молчаливой соседки.       И Сандра, не выдержав, снова оказывалась на пороге веселого заведения мадам Жозе, где уединялась с первой попавшейся, не слишком потасканной шлюхой, требуя обслужить её быстро и без лишних слов. Молча, не позволяя к себе прикасаться, раздевалась и, усевшись в кресло, жестом показывала, чего хочет — а после, получив желаемое, грубо отталкивала от себя ту, в ком отказывалась видеть человека.       Впрочем, этот период отрицания и презрения, вызванный, вероятно, воспоминаниями об участи брата, быстро прошел, и Сандра вновь научилась видеть в «девочках» мадам Жозе не автоматы по удовлетворению чужих телесных потребностей, а несчастных изуродованных нищетой и похотью женщин, которые променяли участь фабричной работницы на участь, быть может, более лёгкую, но не менее горькую. Так, в свое время, в кусках изуродованной, обезноженной или вовсе ополовиненной, кричащей от боли плоти она видела недавних мальчишек — тех самых высоких узкоплечих юношей, у которых ещё были длинные загорелые ноги, чтобы носить короткие белоснежные шорты, и руки, чтобы играть с товарищами по Лицею в мяч.       Война и похоть, которые в конечном итоге оказались лишь различными проявлениями одной и той же злой нечеловеческой воли, перемалывали в своих жерновах судьбы мужчин и женщин. Разница была лишь в том, что мужчины могли кричать о пережитом ужасе на весь мир, создавая жуткие, притягательные в своем отвратительном уродстве, невиданные доселе произведения искусства, тогда как женщинам отводилась роль молчаливой скотины.       Торговля телом воспринималась послевоенным обществом без порицания. Отцы семейств по-прежнему приводили в весёлые заведения своих подросших сыновей, приобщая их к развлечениям определенного толка, обнищавшие деревни и городские трущобы исправно поставляли на рынок свежий «товар», тысячи девочек, девушек и зрелых женщин ежегодно умирали в больницах и сточных канавах — кто от удара ножом, а кто от дурной болезни…       Впрочем, в конечном итоге, все они — проститутки, морфинисты, нищие, бездомные, полусумасшедшие поэты и вечно голодные, рыскающие в поисках грошовых заказов, художники — оканчивали свои непутевые жизни одинаково: на обочине того самого «здорового» общества, которое, подобно прокаженному, стыдливо прикрывало кошмарные язвы многоликого порока одеждами лицемерия, не желая или не умея излечиться.       У порока, что правил бал в заведении мадам Жозе, было женское лицо: некрасивое, хищное, властное, с припухшими веками и тяжелым взглядом блестящих кокаиновой слезкой глаз. Сандра подсмотрела его у тех статных, дорого одетых женщин, что приезжали к черному входу борделя на безликих таксомоторах русских эмигрантов и, не задерживаясь в общей гостиной, привычно проходили наверх, в апартаменты, где их ждала очередная покорная жертва. Эти женщины прятались за густой поволокой многослойной вуали, но все же легко узнавались. Да-да, это они подходили к маме Луизе на светских вечерах, когда той приходило в голову сорваться с места и, прихватив старших детей, навестить французскую родню. Это они любезно улыбались своими тонкими сухими губами, когда Николас склонялся к их ухоженным, но уже увядающим, рукам. И это они оставляли страшные отметины на телах и лицах «девочек», находя в истязании бессловесных шлюх какое-то особое удовольствие. Сандра знала, что это безумие, но с некоторых пор в глубине души она боялась узнать в очередной посетительнице собственную мать…       Однажды одна из этих женщин чуть не убила Мими, и Сандра в очередной раз убедилась, как дешева бывает человеческая жизнь — та самая, которую веками пытаются объявить неоспоримой ценностью и которая на деле не стоит даже пятидесяти франков. Столько пожалела заплатить сверху мадам Жозе, и хирург поленился, не стал чистить глубокие, уже нагноившиеся раны, нанесенные стеком для верховой езды.       — Что это? Откуда? — в ужасе спросила Сандра, когда Мими, вялая от начавшегося жара, принялась медленно обнажаться перед ней.       — Так, — ответила Мими, прикрыв ладонью особенно нехороший порез на бедре. — Пройдёт.       — Это не пройдёт, — отчеканила Сандра. — В этом скоро черви заведутся. — Она всучила шлюхе только что снятое белье и подтолкнула её к двери. — Иди надень что-нибудь приличное — поедем к доктору.       — Мне нельзя, — возразила Мими. — Если Толстощекая узнает…       — Большое дело, — прервала её Сандра. — Я купила тебя на всю ночь и вольна везти, куда захочу. Скажешь, что мне не терпелось спустить в рулетку все оставшиеся деньги.       — Ты не похожа на тех, кто играет, — сказала Мими, когда они обе уже сидели в такси, направляясь в больницу для бедных, где в ту ночь дежурила Рада.       — Не похожа, — рассеянно согласилась Сандра.       Ей было не до разговора: она пыталась придумать, как объяснить Радованке свое знакомство с израненной шлюхой — ведь та хоть и надела скромное платье и смыла краску с лица, но все ж за версту благоухала вульгарными духами, дешевым табаком и забродившим шампанским, что не позволяло усомниться в ее ремесле. Плюнув, решила не объяснять ничего и не прогадала: Рада, явно шокированная неизвестными ей доселе знакомствами подруги, тем не менее промолчала и собственноручно почистила плохие раны. А после, оставив пациентку одеваться, отозвала Сандру в сторону и принялась отчитывать за «грязные» связи.       — Но ведь ты же со мной не спишь!.. — не стерпев, в сердцах воскликнула Сандра, и они обе испуганно замерли, понимая, что теперь, когда эти слова произнесены, необходимо решиться хоть на что-то: распрощаться ли навсегда, либо вернуться вместе домой и лечь в одну постель, даря друг другу радость бытия. Впрочем, Рада, помолчав, вновь выбрала третий путь — путь недосказанности, — и, сославшись на больных, поспешно ушла, оставив Сандру привычно сходить с ума от неизвестности.       — А она ничего, — сказала приободрившаяся после укола морфия Мими. — Ей бы вот только почаще улыбаться, а то будто лимон проглотила и скисшим вином запила.       — Рада только этим и питается, — буркнула расстроенная Сандра. — Всегда.       — Не переживай так. Она точно к тебе неравнодушна: вон как вылетела — словно пробка из-под шампанского. Тю-ю-ю-и-и-и!.. — Мими довольно фыркнула. Заметив, что клиентка не оценила слов поддержки и по-прежнему мрачно смотрит на дверь, за которой скрылась её нерешительная пассия, она великодушно предложила: — Можешь называть меня её именем, если хочешь.       — О Боже!.. — в ужасе воскликнула Сандра, как только до неё дошёл смысл сказанного. Она хотела было выбежать вон, но Мими резво поймала её за руку и сообщила:       — Эй, у меня нет денег на такси.       — Я отвезу тебя, — обреченно вздохнула Сандра.       Она уже пожалела, что ввязалась в миссию по спасению юной шлюхи (небось, не померла бы), и уж точно не стала бы этого делать, если бы знала, что вскоре, благодаря длинному языку и неуемной фантазии Мими, приобретет среди «девочек» Парижа сомнительную популярность — да такого масштаба, что с ней начнут здороваться на улице все падшие женщины Монмартра.       В заведении же мадам Жозе после «чудесного спасения» товарки её и вовсе признали за свою: из чудаковатой посетительницы, которая зачастую сама не знает, чего хочет, Сандра превратилась в желанного гостя не только в верхних апартаментах, но и в задних комнатах, куда сомлевшие от вина и веселья шлюхи возвращались под утро — чтобы поспать и привести себя в порядок к следующему вечеру, что будет неотличим от предыдущего.       Именно тогда, в этот период новизны, которая вскоре наскучит, Сандра создала цикл рисунков, выполненных соусом и тёплой сангиной — на них шлюхи всех мастей и калибров, в застиранном кружевном белье или вовсе в чем мать родила, занимались своими нехитрыми женскими делами. Красили воспаленные глаза и распухшие губы. Расчесывали и заплетали испорченные краской волосы. Стирали и штопали повседневную одежду. Жадно пили с похмелья воду или выдохшееся вино. Лениво разгуливали по внутренним апартаментам в небрежно накинутых на плечи шелковых халатиках, испачканных спереди соком фруктов или яичницей.       Изнанка красивой веселой жизни, что начиналась ближе к ночи и продолжалась до утра, завораживала Сандру своей обыденностью: женщины, уставшие от громкой музыки и назойливых клиентов, возвращались к себе так же, как возвращаются с ночной смены работницы гудевшей неподалёку ткацкой фабрики, с той лишь разницей, что их ждали не муж и дети, а хозяйка борделя. Вершительница судеб, которая забирала себе львиную долю выручки, оставляя «девочкам» сущие гроши. Эти гроши либо отсылались родным в деревню, либо откладывались на «старость» — не вечно же торговать столь скоропортящимся товаром как женское тело. Впрочем, копили на «старость» только юные шлюхи вроде Мими, и Сандра не раз видела, с каким презрительным пренебрежением принимают из рук мадам Жозе свой мизерный заработок более зрелые женщины. Уж они-то точно знали: через год-другой инфляция сожрёт эти смешные сбережения, а их тела окончательно утратят товарный вид, и значит, через несколько лет они окажутся на уличной панели, откуда дорога известна — в сточную канаву или на кладбище для бездомных.       Однажды, поддавшись жалости, Сандра заплатила за одну из них, и тем открыла, пожалуй, самую постыдную страницу своей интимной жизни.       Та женщина, поначалу не вызывавшая у Сандры ни малейшего телесного влечения, тем не менее умелыми ласками и почти материнским отношением сумела разбудить ее спящее, не знающее себя тело, и Сандра не единожды за ночь кричала от наслаждения, а после плакала навзрыд в объятиях немолодой шлюхи и даже признавалась ей в любви.       — Глупости, девочка, — добродушно усмехалась женщина с глупым прозванием «Кики» (ее настоящего имени Сандра так и не узнала). — Вся любовь у тебя здесь. — Она клала руку между ног своей любовницы, и та с готовностью тянулась за новым поцелуем. — Экая ты ненасытная… А Мими-то говорила, что тебе одного раза хватает.       — Я заплачу сверху, — шептала Сандра. — Пожалуйста…       Она ходила к этой женщине несколько месяцев так часто, как позволяли средства, была одержима близостью с ней, как Николас был одержим морфием, но после — когда та исчезла, разделив участь своих товарок, — не любила вспоминать ни собственного похотливого бесстыдства, ни малодушного облегчения, которое испытала, узнав в один из визитов к мадам Жозе, что Кики «окончила карьеру». Сандра даже не стала выяснять у Мими и девочек, что означает этот сомнительный эвфемизм, но в минуты душевной слабости среди прочих мучительных воспоминаний всегда всплывало и это — воспоминание о зрелой потасканной шлюхе, которой она впервые в жизни признавалась в любви.       С Эбби всё было иначе, но не менее сладко. Сандра делала с ее податливым благодарным телом все то, о чем мечтала долгими одинокими ночами и даже больше. О, много больше! Она ласкала её совершенную грудь, оставляла красные отметины на нежной коже, проникала рукой между бедер. Она удерживала себя от непоправимого, и девочка сама направляла ее руку. Она говорила «нет» и в утешение покрывала поцелуями дрожащий от напряжения живот любовницы, зарывалась носом в ее дурманяще пахнущий светлый волос — курчавый и жёсткий, касалась губами вожделенного места. Она чувствовала дрожь её ног. Она слышала её прерывистое дыхание и тихие всхлипы. Она знала, что ещё немного, и девочка сорвется, упадет в самую глубокую бездну. Вот сейчас, еще немного погодя…       Чуть не уследила, и это случилось: девочка вдруг тоненько вскрикнула, сильно сжала голову любовницы пальцами, свела вместе колени, задергала бёдрами. Сандра поспешно вскинулась, стремясь увидеть ее лицо, и, увидев, замерла в восхищении: так безмятежна, так красива была Эбби в этот миг беспримесного счастья.       Потом девочка прошептала: «Обними меня», и Сандра послушно исполнила просьбу. Ей хотелось потешить себя, но она не решалась: одно дело рукоблудить в постели с Радой, которая, получив свое, была не против потерпеть, и совсем другое — вот так, рядом с девочкой, которая наверняка ничего такого не ждёт.       «Что мне делать?» — вдруг тихо спросила Эбби. Она принялась неумело гладить тело своей более опытной любовницы, и та не смогла отказаться: прижала горячие пальцы девочки к своему влажному трепещущему естеству, показала движения, позволила целовать себя в губы. И девочка очень старалась, но все было не так: от волнения и неопытности она то и дело сбивалась с ритма, отнимала пальцы в самый неподходящий момент, нажимала то сильнее, то слабее, чем нужно, — и в конце концов Сандра не выдержала: оттолкнула чужую руку, отбросила всякий стыд и закончила всё дело сама.       Закончив, какое-то время лежала неподвижно. Потом, не обращая внимания на растерянную Эбби, перевернулась на бок и отгородилась напряженной спиной как от своей юной любовницы, так и от всего того, что только что свершилось между ними. Всего того, что не должно было случаться ни при каких обстоятельствах.       — Сандра… — негромко позвала девочка. Не получив ответа, она прильнула к любовнице всем телом и так замерла, прислушиваясь к тишине и дыханию. Немного помолчав, расстроенно спросила: — Сандра, это из-за меня, да? Я сделала все не так?       — Глупости, девочка, — глухо ответила Сандра. — Все так.       — Я… У меня впервые…       — Я знаю. Давай спать.       — Повернись ко мне. Пожалуйста, — попросила Эбби. Сандра в ответ на просьбу лишь передернула плечами, и девочка, тяжело вздохнув, замолчала. Какое-то время она возилась, расправляя сбившееся одеяло, а потом вновь обняла любовницу сзади и, решившись, прошептала ей на ухо: — Я люблю тебя…       Ответом ей была тишина.       Эбби разочарованно выдохнула, и по этому полувздоху-полувсхлипу Сандра поняла, как нелегко далось ей сделанное не в порыве страсти признание и как важно было услышать хоть что-то в ответ. Но что она могла сказать? Что не любит и никогда не сможет полюбить? Что сожалеет о случившемся? Что готова отхлестать саму себя по щекам за то, что позволила всему этому быть? Или что мечтает повернуть время вспять и оказаться в сотнях миль от женщины по имени Эбигейл Мэйси и от чертовой деревушки под названием Вогсдорф, где так неудачно сошлись все звезды?       Воистину чёртово, чёртово место!..