Смерти нет

      На последний трамвай они опоздали: ярко освещенный, дребезжащий стеклами, почти пустой по позднему времени вагон пролязгал мимо, обдав их запахами ржавчины и тёплого машинного масла. Прозвонил на прощание замысловатую музыкальную фразу, свернул за угол — только и видели.       — Уф! — выдохнула запыхавшаяся от быстрого бега Сандра. Она проводила подлый трамвай взглядом и остановилась подождать Эбби — та в своих туфлях на высоком каблуке сильно отстала и теперь догоняла ушедшую в отрыв подругу. — Я тебе говорила, что нужно выходить раньше! Теперь вот беги за ним следом!       — Не злись, — пробормотала еле живая от только что поставленного олимпийского рекорда Эбби. Она уцепилась за подставленный локоть и согнулась пополам, пытаясь отдышаться. — Боже, милая, ты бегаешь быстрее, чем тот чёрный парень из Кливленда. Быть может, тебе попробовать свои силы в спорте?       — Вот еще, — буркнула Сандра. Смирившись с неизбежным, она потянула Эбби за собой и быстро зашагала в сторону дома — до него, если не плестись нога за ногу и не отвлекаться на пустые разговоры, можно дойти минут за сорок.       — Давай не будем спешить, — вдруг сказала девочка и чуть замедлила ход. — Послушай, какая тишина — никого нет, кроме нас двоих. Благодать, верно?       Сандра послушно приноровилась к медленному шагу возлюбленной и, прислушавшись к тишине пустынной улицы, невольно улыбнулась: в мире было так светло и тихо, что на мгновение та суетная, наполненная страхами и переживаниями жизнь, которой они жили последние месяцы, сменилась моментом умиротворения и покоя. В этом моменте вместилось все: и мертвая тишина фешенебельного квартала, и тепло руки любимой женщины, и выпитое (быть может, излишне) некрепкое вино, и восхищение, с которым Магда приняла поднесенную по случаю именин картину. Да и девочка, взбудораженная флиртом, не раз за вечер намекала на то, что ночь будет не лишена приятности. В общем, все было действительно хорошо — настолько, что Сандре захотелось немного поворчать.       — Я так и знала, что не нужно ходить на эту вечеринку, — пробурчала она, пряча довольную улыбку. — Теперь сотрем себе ноги до самых колен.       — Что ты говоришь такое? —возмутилась Эбби. Она оторвалась от возлюбленной, покружилась на месте и затем сделала несколько танцевальных движений. — Если бы мы не пришли, Магда бы на нас смертельно обиделась. А этот новый танец чудесный, правда?       — Пустое дрыганье ногами, — фыркнула Сандра. — Впрочем, чего ещё от вас, американцев, ждать?       — Ох, брось. — Эбби беззаботно рассмеялась и вновь взяла подругу под руку. — Я прекрасно провела время. Да и ты не скучала, верно?       — О чем это ты?       — О ком. — Эбби многозначительно помолчала, а после добавила: — Об одной юной особе, которая весь вечер не спускала с тебя глаз. О чем вы говорили?       — О живописи. — Сандра пожала плечами. — Девочка недурно разбирается в современном искусстве.       — Неужели? — Эбби насмешливо цокнула языком и несильно ткнула Сандру локтем в бок. — Так-таки недурно?       — Да.       — Если ты ещё раз назовёшь её «девочкой», я тебя поколочу, — предупредила Эбби. — Это только наше.       — Беда в том, что я не запомнила её имени, — смущенно призналась Сандра. — Когда Магда нас знакомила, я думала о чем-то постороннем.       — Вот как? — с лёгким смешком спросила девочка. Осененная внезапной догадкой, она остановилась. — Постой… Уж не хочешь ли ты сказать… Сандра!       — Что?       — С какого раза ты запомнила моё имя?       — Не сразу, — промямлила Сандра. — С третьего или с четвёртого…       — Ах ты негодница! — возмущенно воскликнула Эбби. Извернувшись, она сильно хлопнула подругу по мягкому месту ниже спины, и та даже чуть подпрыгнула от неожиданности.       -Ай! — Сандра потерла горящую от удара кожу и обиженно сообщила: — Мне же больно!       — Заслужила, — показав язык, парировала Эбби.       — Заслужила, значит? — кротко спросила Сандра, и девочка, подозрительно взглянув на возлюбленную, на всякий случай ускорила шаг. — Куда же ты, милая? — елейным голоском поинтересовалась Сандра. Не дождавшись ответа, она бросилась на подругу с намерением надрать ей уши, но та, увернувшись, с оглушительным визгом отпрыгнула в глубину темной подворотни. Впрочем, тут же, громко ойкнув, выскочила обратно.       — Там… — дрогнувшим голосом начала она, но Сандра уже и сама увидела смутную тень невысокого мужчины.       — Что вам угодно? — холодно спросила она, вставая между незнакомцем и напуганной девочкой. — Чего вы хотите?       — Сандра, Эбби, — тихо отозвалась тень. — Не бойтесь, это я — Оскар.       Мужчина вышел из темноты подворотни под свет фонаря и, дав возможность себя рассмотреть, продолжил:       — Пожалуйста, я прошу вас, тише.       — Оскар?.. — потрясенно спросила Сандра. Она подошла ближе и с недоумением рассмотрела наряд старого знакомого: короткое, явно с чужого плеча пальто, несколько платков и женских шалей, намотанных вокруг пояса и крест накрест — через плечи, странный, ни на что непохожий головной убор, переделанный из форменной фуражки какой-то муниципальной службы. — Оскар, ты выглядишь как… как le miserable.       — Хуже, — грустно усмехнувшись, ответил Оскар. — Тот, по крайней мере, мог бы найти приют под мостом Мирабо.       — Что ты здесь делаешь? — Сандра тревожно забегала взглядом по лицу мужчины, которого так страстно и так преданно любил ее покойный брат. Вид у него был неважный: изможденное лицо, черные от буйной щетины щеки, блестящие лихорадочным блеском нагноившиеся глаза. — Ты что же — не живешь дома?       — Да. За мной приходили. — Оскар вновь отступил в густую тень подворотни. — Ты знаешь, как оно бывает. Меня предупредила соседка — ее муж состоит в местной ячейке, — и я успел уйти через задний ход.       — Значит, ты скрываешься? — рассеянно уточнила Сандра. Она обернулась к своей девочке и попыталась поймать её взгляд. — Милая, — позвала она, когда ей это не удалось. Эбби всегда заметно недолюбливала Оскара и сейчас, поняв, к чему идет дело, упорно не поднимала глаз от сбитых носков собственных туфель. — Милая, мы ведь могли бы…       — Решай сама, — сухо сказала Эбби. — Это твоя квартира. И твоя свобода, между прочим.       — Я ненадолго, — подал голос Оскар. — На две-три недели — не больше. Только дождусь, пока мне сделают бумаги, и сразу уеду в Польшу. Эбби… Я понимаю, что ставлю вас под удар и буду всячески стеснять, но мне… мне больше не к кому обратиться за помощью. К тому же, у вас не будут искать.       — Пусть Сандра решает, — упрямо повторила Эбби, не поднимая глаз от асфальта.       — Это ведь ненадолго, — виновато пробормотала Сандра. Она крепко сжала холодную ладонь возлюбленной и попросила: — Пожалуйста, милая.       — Как знаешь, — недовольно ответила Эбби.       Она вырвала руку и сердито зацокала каблуками в сторону дома. Сандра, вздохнув, последовала за ней. Замыкал это странное шествие Оскар Вайс — бывший доцент Университета Фридриха Вильхельма, бывший доктор филологии и философии, бывший писатель, публицист и лауреат. Самый что ни на есть настоящий еврей. Человек, которого больше не считают человеком. Untermersch.       

***

      Эбби, утомленная первым интимным опытом, измученная обилием впечатлений и предыдущими бессонными ночами, уснула быстро. Сандра едва успела перейти от стадии самобичевания к стадии злости на соблазнившую ее девочку, как та уже тихо засопела, уткнувшись носом в спину своей диковатой любовницы.       Коже между лопаток было щекотно от её теплого дыхания, и Сандра беспокойно заерзала, пытаясь высвободиться из крепких объятий. Впрочем, сделала только хуже: девочка, обороняя позиции, прижалась ещё сильнее, и не было никаких сил отказаться от тепла её мягкого, чуть влажного тела.       Сандра устроилась поудобнее на смятой подушке и приготовилась бодрствовать до утра — слишком сильно было впечатление от долгожданной близости с девочкой и слишком много вопросов порождал растревоженный этим событием ум, — однако вскоре пригрелась в кольце теплых рук и незаметно для себя провалилась в глубокий сон.       Проснулась ранним утром, разбуженная прозрачным светом, что лился из незанавешенного окна. На улице вовсю светило яркое, низко стоящее в лазурном небе солнце, а о недавнем библейском дожде напоминали лишь припотевшие от сырости, мутные стекла да промозглый холод, царящий в пропитанном водой доме. Момент показался ей до боли знакомым, однажды уже пережитым, и она широко распахнула свои серо-зеленые, остановившиеся в усилии узнать глаза. Что-то опять нарушилось в её бедовой голове, и она вспомнила то, чего с ней никогда не было и быть не могло: будто бы парила она под потолком огромной светлой комнаты и с любопытством оглядывалась по сторонам. Ничего странного, обычная мастерская. По углам — мусор и небрежно заметенная мраморная крошка, вдоль стен — грубо сколоченные верстаки, столы, табуреты. В осыпающемся штукатуркой и замысловатой лепниной эркере — многочисленные мешки с белой гипсовой пылью. На антресолях — бруски серо-желтой, тяжелой даже на вид, глины, ухоженный инструмент и… бюсты. Целый полк одинаковых бородато-лысых бюстов — смотрят насмешливо, в уголках гипсово-белых губ змеится ехидная ухмылка.       Только все это неважное, не главное. Главное, главное вот оно — посередине комнаты — там, где из одеял и подушек устроена импровизированная постель. На ней спят, обнявшись, две женщины: инь и ян, свет и сосуд, творец и творение — на цветастых, нигде невиданных простынях. И Сандра откуда-то знает, что одна из этих женщин — смуглая, темноволосая, даже во сне завораживающая кошачьей грацией расслабленного тела, — это она сама — то ли из неслучившегося прошлого, то ли из недалекого будущего, а может и вовсе — из детских грез и мечтаний. Но кто, кто та другая?.. Лежит так, что не видно лица, белокурые волосы рассыпаны по плечам и подушке, слегка вьются, пушатся со сна; на лопатке — цветная, должно, нарисованная жидкими красками маскарадная картинка: то ли экзотическая бабочка, то ли красивый хищный цветок — не разглядеть. Сандра напряглась и попыталась усилием мысли заставить незнакомку сменить позу, перевернуться на другой бок, но тут вдруг раздался тихий брякающий звук (словно где-то за стенкой разбили фарфоровую чашку), и она поняла, что пора уходить. Лишь увидела на прощание, как белокурая женщина (нет, не женщина — девушка, совсем еще дитя) вскинула голову, перекатилась на спину, сонным неуверенным движением зашарила левой рукой по голому паркетному полу рядом с постелью…       Сандра вынырнула из глубин яркого, неожиданно натурального видения и, судорожно вдохнув воздух, поспешно прижала к области солнечного сплетения руку: там внутри, под вздымающейся в такт дыханию диафрагмой, словно разверзлась глубокая дымящаяся рана — и стало так нудно, так скучно, так ненужно жить, будто бы в сотый раз повторяешь надоевший урок, в котором назавтра сделаешь всю ту же обязательную ошибку.       Ах, если бы ей позволили остаться и узнать больше!.. Но нет, видения длились недолго и прерывались в самый неожиданный момент, оставляя после себя лишь чувство тоскливого беспокойства, с которым, впрочем, неплохо справлялись порошки, прописанные доктором Гайичем.       Вот только принимать их нужно было регулярно, дважды в день, чего Сандра, разумеется, не делала. Одна лишь Рада могла заставить ее соблюдать хоть какое-то подобие режима, но Рада далеко, в Париже, и в этот час, наверное, собирает мужа на службу. Варит кофе в закопченном кофейнике, четкими движениями хирургической сестры режет тонкими ломтями хлеб и сыр, доглаживает тяжелым утюгом влажный воротничок мужниной рубашки.       Впрочем, возможно, ее избранник богат, и всеми домашними делами занимается прислуга? Пабло писал, что торжество было более, чем скромным, однако, зная Раду, удивляться нечему: она скорее отдаст последние деньги нуждающемуся, нежели потратит их на новое платье или мертвые цветы. А уж если средств достаточно, то ограничит себя во всем из какого-то дурацкого принципа — в этом вся Радованка, да и доктор такой же: евангельские апостолы, занесенные в наш бесчеловечный век морлоков той штуковиной, о которой давеча читала ей Эбби. Машина времени, надо же. Сандра хмыкнула и, вдруг, окончательно проснувшись, вспомнила о девочке и о проведенной вместе ночи, и о своем жалком недостойном поведении, когда все закончилось. Разумеется, нужно было сразу поговорить о случившемся, дать понять, что эта близость — лишь результат минутной слабости, — и что подобное больше никогда не повторится, но от одной мысли об откровенном разговоре Сандру бросало в дрожь. Ведь Эбби будет непонимающе смотреть на нее своими невозможными небесно-голубыми глазами, будет говорить о любви, а после, возможно, расплачется, и эти слезы обиженного ребенка пробьют в груди дыру похлеще, чем давешнее видение небывалого. Немыслимо, совершенно немыслимо поступить так с девочкой. Но и давать ей какие-либо авансы на будущее — тоже.       Сандра досадливо дернула плечом и, резко сбросив с себя руку любовницы, села на постели: нужно скорее одеться и уйти, пока Эбби не проснулась, а после… после она что-нибудь придумает. Найдет нужные слова. Отгородится от этой молодой красивой женщины тканью рубашки, воздухом, расстоянием. Заставит себя забыть сладость минувшей ночи. Сейчас, когда девочка тихо и спокойно дышит рядом, когда вырванное из тепла и неги тело еще помнит ее прикосновения — сделать это трудно, почти невозможно, но стоит немного ослабить притяжение, разорвать телесную связь, и сразу станет понятно: ничто, решительно ничто их не связывает — ни общее прошлое, ни общее настоящее. И уж тем более, у них нет общего будущего.       Сандра, приняв решение, преодолела сопротивление сразу затосковавшего по чужому теплу тела, вскочила с постели и принялась яростно рыться в своем полупустом саквояже, который после недолгих поисков обнаружился за потертой ширмой. Конечно же, пока она болела, Эбби сунула свой конопатый нос куда не следует и разложила вещи по собственному усмотрению, а немногочисленную одежду развесила на ширме в одном ей понятном порядке. Кошмар наяву — да и только.       Сандра отыскала, наконец, на самом дне саквояжа стопку своего нижнего белья, увидела, что оно выстирано, выглажено и даже заштопано, и с готовностью разозлилась на не чувствующую границ девочку. Хотя знала, прекрасно знала, что злится вовсе не на нее, но на самое себя: на свою слабость и трусость или, быть может, на свою неспособность вновь полюбить так же, как полюбила пятнадцать лет назад рыжеволосую девушку, которая, ласково улыбнувшись, протянула ей — испуганной, потерявшейся в собственной памяти — каплю масляно-желтого янтаря.       «Ну, начинается», — пробормотала себе под нос Сандра. Неимоверным усилием воли она остановила заезженную до неприличия пластинку мыслей о Радованке Гайич и начала одеваться. Покончив с этим многотрудным делом, вспомнила о плачевном состоянии своей единственной пары обуви, которую вчера заприметила у кухонной плиты, и задумчиво пошевелила длинными пальцами босых ног. Чулки летом она не носила, а надевать задубевшие от влаги и сушки туфли на голую ногу пришлось бы по нраву разве что любителю творчества того незадачливого писателя, чье имя досталось не только сыну, но и одной небезызвестной перверсии. «Перверсии»!.. Господь милосердный, опять словечки из лексикона Рады — это она в последнее время зачитывалась трудами по половым извращением, что, по мнению Сандры, было извращением не меньшим.       Снова Рада. Сандра устало вздохнула и уже собралась было идти в кухню, чтобы на собственном опыте испытать незамысловатые радости мазохизма, как вдруг почувствовала чужое внимание. Краем глаза она заметила шевеление на постели и хотела сбежать, но не успела: девочка приподнялась на локте и сонно позвала её по имени. Не дождавшись ответа, спросила:       — Который час?       — Около шести, — хмуро ответила Сандра. Она нервно затопталась на месте, не решаясь поднять на Эбби взгляд.       — Значит, доброе утро, — робко улыбнулась Эбби.       Она по-детски потерла кулачками заспанные глаза, и от этого движения одеяло сползло с ее матовых, сияющих белизной плеч, открыв вид на соблазнительную девичью грудь. Сандра, увидев то, что видеть не следовало, вновь испытала приступ головокружительного желания и поспешно отвернулась.       «Господь милосердный, да что со мной творится? — раздраженно подумала она, расправляя замявшийся манжет. — Разве можно так вожделеть? И кого? Девчонку, в которой, вот ей-богу, нет ничего особенного. Встречала я женщин и много красивее, и уж всяко умнее, но ни одну из них не желала так страстно, так бесстыдно, как эту девочку. Кроме Кики, разумеется, но то особый случай… А здесь наваждение какое-то, морок. Чем приворожила?» — Сандра помотала головой, словно лошадь, отгоняющая слепня, и, оставив пожелание доброго утра без ответа, вновь подступилась к своему саквояжу. Достала из его недр короткую алюминиевую тубу с завинчивающейся крышкой — пятнадцать лет назад рядовой солдат вермахта хранил в такой свою противогазовую маску и сменный патрон к ней, — и повесила её на плечо. По-хорошему, конечно, следовало бы переложить кошелек с драгоценностями и опознавательные знаки в планшетку, но Эбби не оставила ей времени: села на постели, тревожно смотрит исподлобья, заметно волнуется и явно ждёт хоть какого-то ответа. Так что Сандра решила не испытывать судьбу и поспешно пошлепала босыми ногами к двери.       — Куда ты?.. — тихо спросила девочка.       — По делу, — грубо ответила Сандра и вышла вон, даже не обернувшись.       Разумеется, идти по делам было еще рано — приличные люди едва проснулись и еще даже не приступали к завтраку, — но оставаться наедине с Эбби, которая, безусловно, ждет от своей более опытной подруги каких-то слов или действий, Сандра решительно не желала. В конце концов, если вести себя сдержанно и держать подобающую дистанцию, девочка и сама поймет все то, что не было сказано вслух. А остальное доделают разлука и время: сегодня Сандра займется поисками Хорста, а уже завтра Альберт пригонит починенный кабриолет, и они смогут наконец вернуться в Берлин. Впрочем, сесть на поезд «Варшава — Париж» можно на ближайшей крупной станции, и именно так она поступит при первой же возможности. И плевать, что это больше напоминает бегство. Так лучше для всех: для нее самой, для девочки и даже для Альберта, чьим ухаживаниям больше никто не будет мешать. Будущей весной или летом сыграют свадьбу, а там и до рождения наследников рода фон Лютцевых недалеко.       Сандра представила Эбби в подвенечном платье, а после в супружеской постели с Альбертом, и неосознанно заскрипела зубами. Неизвестно откуда накатила черная неизбывная тоска, скрутилась змейкой, пригрелась в области солнечного сплетения, отравила ядом сильнейшего беспокойства. Нахмурившись, Сандра второй раз за сутки яростно растерла грудную клетку ладонью и, когда полегчало, принялась обуваться.       Она прошлась по кухне в сухих, жестких, будто накрахмаленных туфлях и тихонько застонала: через четверть часа на ступнях не останется живого места, — а ведь ей еще искать по всей деревне семью Хорста Кёлера, и одному Богу известно, как скоро окончатся эти поиски.       Поразмыслив, она сняла с бельевой веревки застиранное полотенце, разорвала его пополам, и, присев на табурет, принялась обматывать ноги импровизированными портянками. Усмехнувшись, вновь вспомнила последние недели войны: чулки (не только шелковые, но и простые, фильдеперсовые) стали тогда немыслимой роскошью, и многие сестры милосердия в их госпитале, наплевав на приличия, облачались в полумужское платье и ловко справлялись с длинными обмотками, чтобы после обуть грубые ботинки пехотинца. А некоторые из них (самые смелые и самые отчаянные) даже носили списанное, штопанное во многих местах, солдатское белье, и то ощущение легкости и свободы от общественных пут, которые столь неожиданно дарили рваные мужские кальсоны, Сандра помнила до сих пор.       Закончив, она полюбовалась своими аккуратно обмотанными ногами, а потом с трудом натянула на них узкие туфли. Вновь прошлась по кухне и удовлетворенно кивнула: так-то лучше.       — Я могла бы одолжить тебе чулки. И пояс, — услышала она голос девочки и, услышав, затравленно обернулась. Эбби стояла в дверях кухни и, должно быть, давно наблюдала за попытками подруги справиться с собственным гардеробом.       — Не стоит, — дернув плечом, ответила Сандра. Она прихватила с кухонного стола тубу и неуверенно направилась в сторону девочки — выход из кухни был только один. — Ты позволишь пройти? — нервно спросила она, поравнявшись с Эбби, которая стояла, расслабленно облокотившись о косяк, и всем своим видом выказывала полное равнодушие к происходящему. Впрочем, внимательный взгляд мог бы заметить некоторую небрежность в ее одежде и убранных волосах, вызванную, вероятно, поспешным совершением туалета.       — Пожалуйста, — после некоторого молчания ответила Эбби и чуть посторонилась.       Сандра, сверкнув глазами, протиснулась в узкий проход, но, разумеется, не сумела избежать прикосновения к неожиданно напряженному телу девочки, и когда это произошло, они обе вздрогнули и потянулись навстречу друг другу, словно разнополярные полюса двух магнитов. Лишь в последний момент Сандра опомнилась, отпрянула и, не разбирая дороги, бросилась к выходу из дома.       Оказавшись на крыльце, она испуганно обернулась, словно ожидала, что Эбби будет преследовать ее, а затем, убедившись в отсутствии погони, немного перевела дух и огляделась по сторонам, впитывая в себя то, что раньше было скрыто за пеленой дождя. Бывший дом кузнеца, оказывается, стоял на отшибе, как тому и следовало. Во-первых, простой люд всегда считал, что ремесленник, превращающий (пусть и на время) плоть земли в алую кровь, якшается с нечистой силой, а во-вторых, кузня и поныне, даже в век машин и механизмов, приносит своему владельцу неплохой доход — и потому лучше жить подальше от завистливых глаз. Это сейчас завидовать особо нечему, хоть Ирма и старается, бьется из последних сил. А все же без мужских рук тяжело. Просторный двор хоть и чист, но зарос клевером и лебедой. Крыша дровяного сарая прохудилась настолько, что аккуратно сложенные дрова отсырели под дождем. Конюшня, совмещенная с загоном для скотины, немного подлатана, но тоже держится на честном слове. От дома же и вовсе осталась одна половина — вторую, по всей видимости, разобрали на бревна и доски для подсобного хозяйства. В целом, для городского жителя довольно печальное зрелище, однако по местным меркам, семья живет неплохо, и все благодаря маленькой слабой женщине, которой, вопреки судьбе, приходится быть сильной.       А ведь пятнадцать лет назад здесь, должно быть, было все иначе: большое и крепкое хозяйство, богатый гостеприимный дом, многочисленное семейство — отец, мать, пятеро детей. Родовое дерево, подрубленное под самый корень. Вековая кровь, пролитая в песок. Поежившись от воспоминаний о жестоких убийствах, что произошли в этом доме, Сандра вдруг подумала о собственной семье. Если Ёзеф или малоумный двоюродный братец Йенс не родят детей, то род Хартманнов, берущий начало от семени одного из первых крестоносцев герцога Лотарингских земель, прервется, и ни она сама, ни все ее многочисленные предки больше не будут жить в крови своих потомков. Страшно и неуютно от этой мысли. Но вдвойне страшно, когда род пресекается не по чужой злобной воле, а вот так: взмахом ножа любимого сына. Грех любопытничать, но все ж таки интересно, что им двигало. Сумасшедший, должно. Или напился до зеленых чертей — в этом Богом забытом месте, подобное наверняка не редкость — а там и до помешательства недалеко. Ох, да что далеко ходить: взять хотя бы Ники. Он — умнейший и добрейший из всех людей — в последние годы своей зависимости от белого кристаллического порошка неоднократно бросался на сестру с кулаками, отбиваясь от привидевшегося в наркотическом дурмане. Что уж говорить о каком-то неотесанном сыне кузнеца?       Сандра, вспомнив брата, привычно затосковала и вдруг захотела вернуться в дом, чтобы там, в объятиях Эбби, найти те тепло и нежность, которые она после смерти Николаса тщетно искала в близости со сдержанной, холодноватой нравом Радой. Да, в объятиях девочки было не только сладко, но и спокойно — настолько спокойно, что, наслаждаясь близостью и чувством абсолютной безопасности, можно было на время позабыть и о птицах в клетках, и о гладкой капле янтаря, и о том факте, что Эбби юна и невинна, а эта связь, в которой нет ответной любви, но одно лишь плотское влечение, оставит неизгладимый след в ее душе — из тех, что долго болят, а после рубцуются отвратительными рваными шрамами. Разве мыслимо поступить с ней так? Нет, нет и нет. Таким поступкам нет прощения, и потому Сандра, поборов сильное желание вернуться, спустилась с крыльца и, оскальзываясь на мокрой траве двора, решительно зашагала к воротам.       «Почему бы господам писателям не описать обнимательную машину, вместо всех этих бесполезных путешествий во времени? — сердито ворчала она, пробираясь по обочине размытой дождями проселочной дороги, которая вела в деревню. — Глядишь, какой-нибудь инженер и взялся бы собрать ее. Господь милосердный, да я бы душу дьяволу продала, чтобы заиметь такую штуковину. Насколько проще стало бы жить», — так, мечтая о несбыточном, Сандра дошла наконец до деревни и остановилась у одного из домов: он единственный производил впечатление обитаемого жилища — по крайней мере, дощатые стены его светлели свежей побелкой, а во дворе были натянуты веревки для сушки постиранного белья. Дома же по соседству безрадостно серели некрашенным пористым от влаги деревом, подслеповато подмигивали грязными стеклами и, видно, не первый год врастали в грязь каменными фундаментами — так, что в конце концов окна первого этажа оказались вровень с землёй. Полно, да обитаемы ли они? Фон Лютцев говорил, что деревня почти пуста: все местные мужчины работают на вырубке и живут в сезон в большом длинном доме у реки, до которой километров десять непроходимых дорог. Тех же, кто остался, можно пересчитать по пальцам: Ирма с мужем, несколько человек, владеющих своим делом (будь то пивная, небольшой магазин со всевозможной всячиной или механическая мастерская, совмещенная с кузней) да вечно пьяненький старик-пастор и его непутевая, рано овдовевшая дочь, к которой ходит половина лесорубной артели и у которой, в конце концов, Альберт обрел приют.       «Надеюсь, у него хотя бы хватает ума пользоваться этими резиновыми "штучками для веселья", что продаются в аптеках, — думала Сандра, пробираясь по лужам к беленому домику, в котором, наверняка, и жила вдова, принимающая всех мужчин без разбору — вряд ли фон Лютцев стал бы жить в тех покосившихся от старости землянках, что гнили по соседству. — А то ведь заразит потом какой-нибудь дрянью приличную женщину или даже жену. И что только мужчины находят в этой грязи?» — Сандра, совершенно позабыв о собственных интимных похождениях в Париже, недоуменно покачала головой. Впрочем, даже если бы и вспомнила, то сумела бы оправдаться перед самой собой, ибо ходила в заведение мадам Жозе, скорее, от безысходности, тогда как молодые мужчины (взять хотя бы брата или Пабло) искали случайных связей постоянно.       Вот и Альберт: неужто нельзя обойтись без «этого», раз уж он так увлечен девочкой? Да если бы она, Сандра, была влюблена со всей пылкостью юности, то даже не смотрела бы на сторону, как не смотрела первые несколько лет своей влюбленности в Раду. Выходит, молодой фон Лютцев не так уж и влюблен? Или местная вдовушка столь прекрасна, что перед ее красотой меркнет даже юная прелесть Эбби?       «Что же, посмотрим, на сию соблазнительную сирену», — хмыкнула Сандра. Она наконец добралась до нужного дома, вскарабкалась на высокое крутое крыльцо и громко постучала в окрашенную все той же белой известью дверь. — Эй, есть кто живой? — невежливо крикнула она, когда никто не отозвался на повторный стук.       Нет, по-прежнему тишина. Сандра уже хотела идти стучать в окна, как вдруг дверь распахнулась, и незваная гостья оказалась лицом к лицу с заспанной хозяйкой дома, которая зябко куталась в накинутую прямо поверх ночной рубашки вязаную шаль.       Женщина, отворившая дверь, была красива той дикой, ведьмовской красотой, какая встречается во всякой местности, где понамешано разной крови: высокая, статная, рыжеволосая и белокожая, с кошачьим блеском ярких зеленых глаз — даже со сна они манили женской тайной, околдовывали, затягивали в глубокий омут — и в том омуте, должно, водилось немало всякой опасной нечисти.       Сандра с трудом оторвалась от этих колдовских глаз и перевела взгляд на просвечивающие сквозь просторную вязку белые покатые плечи, на совершенной формы гладкие полные руки, на виднеющийся в расхристанном вороте рубашки узор голубых вен… И вдруг очнулась от наваждения: минувшей ночью она прикасалась горячими губами к иному узору трепещущей под прозрачной кожей жизни, и это было по-настоящему сладко, а здесь… Здесь обман и морок. И близость с этой красивой до неприличия женщиной не принесет радости — отчего-то Сандра была в этом уверена. Да и столь уж она красива? Мила, но не более того. Эбби, когда войдёт в хороший женский возраст, будет куда красивее, а главное, хочется верить — не растеряет того живого детского любопытства, которым зачастую светится ее взгляд.       Эта женщина, пропустившая сквозь себя множество мужчин, давно равнодушна к миру и ее обитателям, и сейчас, отворив дверь незнакомке, не испытывает никаких сильных чувств: ни страха, ни интереса — лишь равнодушная безмятежность лежит тенью на ее спокойном, немного помятом с ночи лице. Впрочем, через несколько секунд, видимо, признав в посетительнице одну из «пришлых», хозяйка дома недоуменно наморщила гладкий, не ведающий тяжёлых раздумий лоб и хрипло спросила:       — Вам кого?       — Мне… — начала было Сандра и тут же замолчала на полуслове, не зная, как объяснить цель своего визита.       — Если Альберта, то он уехал еще вчера утром, — сообщила вдова, рассматривая гостью нелюбопытным, но все подмечающим взглядом.       — Да, я знаю, — кивнула Сандра. — Дело в том, что я ищу семью одного человека, но не знаю, с чего начать поиски. Все дома, кроме вашего, выглядят нежилыми.       — Это верно, — согласилась хозяйка. Она посторонилась, приглашая войти. — Проходите, вы замерзли.       — После дождя очень сыро, — светски ответила действительно промокшая от утреннего тумана и продрогшая до костей Сандра. Она прошла вслед за вдовой в захламленную неприбранную кухню и там, немного помявшись, протянула женщине руку: — Сандра Хартманн.       — Катарина, — откликнулась вдова. Она удивленно уставилась на протянутую, повисшую в воздухе ладонь, и Сандра смущённо поняла, что городские нормы приличия, обязывающие немецких женщин здороваться за руку, здесь не в чести. Тем не менее, помедлив, женщина по имени Катарина осторожно, почти невесомо, пожала пальцы гостьи и указала на один из крепких, добротно сколоченных табуретов у стола, приглашая сесть. — Я затоплю и сварю кофе, — сказала она, отворачиваясь к плите, внутри которой тлели подернутые пеплом огоньки.       Она подбросила в топку длинное, разрубленное вдоль полено и, набрав из ведра воды, поставила на огонь маленькую кастрюльку, в которую щедро насыпала коричневого порошка из полотняного мешочка. Сандра принюхалась и огорченно вздохнула: нет, это не кофе — скорее всего, та же самая смесь из поджаренной ячменной муки, толченых желудей и жженого сахара, которой потчевала гостей Ирма. Конечно, со сливками вполне терпимо, а во время войны пивали и не такое, но Сандра до умопомрачения любила крепкий черный кофе с колумбийских плантаций и за минувшую неделю успела соскучиться по терпкому бодрящему напитку.       Но, как говорится, не имеющий коровы вынужден доить кошку, и потому спустя четверть часа она с благодарностью приняла от хозяйки дома горячую жестяную кружку, о стенки которой тут же принялась греть озябшие руки.       — К полудню потеплеет, — сказала Катарина. Она присела за стол со своей чашкой — такой же закопченной и мятой, как и та, что досталась Сандре — и уставилась на незваную гостью. — До середины сентября, а после уж зарядит до самой зимы.       — И как вы только здесь живете? — пробормотала Сандра, сделав большой глоток горького напитка. — Льет и льет.       — Это сейчас. — Хозяйка равнодушно взглянула на Сандру своими яркими, но, увы, неживыми глазами и, кажется, с трудом сдержалась, чтобы не зевнуть со скуки. — Раньше-то дождь почти не шел, все больше солнце светило. А после побега Хорста началось… Словно Господь покарал нас этой бесконечной водой за те преступления.       — Хорста? — вздрогнув от неожиданности, переспросила Сандра. — Вы говорите о Хорсте Кёлере?       — Кёлере? — удивилась вдова. — Нет, я говорю, о Хорсте Книпке — младшем сыне старого кузнеца.       — О, Книпке, — разочарованно выдохнула Сандра. Как любопытно получилось: Хорст нашелся, да не тот. Однако, раз уж интересующая ее тема была затронута, она решила идти до конца и выяснить хоть что-то о человеке, чьё имя выбито на последнем опознавательном знаке: — А что вы знаете о Хорсте Кёлере? — спросила она. — Он местный?       — Ничего не знаю, — равнодушно ответила Катарина. — Кажется, был у старика Кёлера щенок по имени Хорст, но кто ж их, недоумков, считал.       — Недоумков?.. — растерялась Сандра. — Отчего «недоумков»?       — Так от того, — непонятно ответила вдова. Увидев недоумение гостьи, она всё же соизволила пояснить: — Испокон веку они такими урождались, эти Кёлеры, и потом до самой смерти слюни пускали да скотину портили. Гнилое семя. А все потому, что роднились меж собой. Один старик Витольд в разуме был, но того мать, известно, от польского офицера нагуляла. А он взял и обрюхатил свою не то сестру двоюродную, не то племянницу — пришлось жениться.       — А… — Сандра немного растерялась от незамысловатой, уместившейся в трех предложениях семейной истории, и внезапно потеряла мысль. Какое-то время она мучительно вспоминала, о чем хотела узнать, но так и вспомнив, обреченно спросила первое попавшееся: — А что же, старик Кёлер — он жив?       — Бог весть. — Женщина с громким стуком поставила свою кружку на стол и пожала красивыми покатыми плечами. — После войны многие уехали, подались в Ополе или Варшаву — искать работу и пропитание. Вы, должно, и не помните, как трудно было тогда жить.       — Отчего же? Я помню, — возразила Сандра, познавшая в Париже «сладость» победы, которая для простых людей оказалась не многим слаще поражения. — Так что же, Кёлеры тоже уехали?       — Уехали, — кивнула Катарина. — В первых рядах. Их мужчин, знаете ли, охотно нанимали для работы в полях — они крепкие что сыромятная кожа, просят немного и все стерпят, жаловаться не пойдут. Недоумки. — Катарина флегматично хмыкнула и опять посмотрела на гостью немигающим совиным взглядом, от которого у Сандры пробежал холодок по позвоночному столбу. — Надо было и мне уезжать, а я вот… осталась. Знаете почему?       — Почему?       — Ждала… — Вдова странно улыбнулась, обнажив неплохо сохранившиеся без должного ухода зубы и продолжила: — Думала, вернется, как обещал.       — Кто вернется? — ощутив приступ легкого головокружения от непонимания происходящего, спросила Сандра.       — Хорст… Сынок кузнеца.       — О, — выдохнула не знающая, что сказать, Сандра. Она зашарила по карманам брюк и жакета, ища портсигар. Проверила не по одному разу карманы и только потом вспомнила, что, выходя, засунула сигареты в металлическую тубу — к тем вещам, что там уже лежали. И разумеется, извлечь портсигар оказалось непросто: тот провалилась глубоко внутрь да вдобавок зацепился выпирающей защелкой за коленкоровый переплет скрученной в трубку тетради. Сандра, сердито сопя, достала из тубы эту проклятую (как в прямом, так и в переносном смысле) вещь и положила её прямо перед собой. Надоела.       — Откуда?.. — вдруг спросила Катарина не своим голосом. — Откуда это у вас?..       Сандра, прикурив, удивлённо вскинула голову, и вдова, видя непонимание собеседницы, указала дрожащим пальцем на ученическую пропись, листы которой на этот раз были девственно чисты. Тетрадь, которую Сандра про себя называла «тетрадью Пауля-Адама-Хорста», сегодня была просто тетрадью и ничем иным.       — Вы знаете эту вещь? — разволновавшись, не веря своей удаче, быстро спросила Сандра. Она принялась расправлять твердый, потрескавшийся во многих местах коленкор прописи: — Видите, здесь на титуле стих? Стих из Библии… верно?..       — Верно, — слабо кивнула головой побледневшая до синевы Катарина. — По нему и узнала. «Откровение Иоанна», не так ли? Глава 13, стих 18. Первое упоминание числа зверя. А знаете, если умножить номер стиха на 37, то получатся три шестерки. Хорст считал, что это неслучайно.       — Хорст? — в отчаянии спросила запутавшаяся в одинаковых именах и недоумках Сандра. — Который Хорст?       — Книпке, разумеется. — Хозяйка дома с недоумением взглянула на гостью, дивясь, что той пришло в голову равнять сына кузнеца с малоумным голодранцем. — Он был очень умным, мой маленький Хорст, по молодости даже собирался поступать в варшавский университет, на математический факультет, но старый кузнец ему не позволил. А как же, единственный сын! Окромя него, некому наследовать кузню. Хорст смирился, но злобу затаил, и толку от него было чуть: слабый он уродился для такого дела, и железо его не любило — сколько помню, ходил он весь в ожогах и синяках от отцовских побоев. Даже в свои тридцать выглядел как мальчик. Как маленький заблудившийся в лесу мальчик. — Катарина, судя по затуманившемуся взгляду, полностью погрузилась в воспоминания далекой юности, и Сандра, почувствовав себя лишней, громко кашлянула. Вдова, поежившись от неприятного послевкусия неожиданно прервавшейся мысли, вновь посмотрела на гостью и продолжила с полуслова: — Мне-то по ту пору, когда он начал ходить, аккурат четырнадцать сравнялось. Он приносил отцу выпивку, сидел, подливал, а на меня смотрел и смотрел своими чудными глазами. Глаза у него были что вода в ключе — прозрачные, текучие — никогда после таких не встречала. Вы не подумайте, он не неволил — нет! — я сама… Слухи, конечно, пошли, но нам было все равно. И поженились бы, верно вам говорю, но не случилось. — Катарина вдруг схватила Сандру за руку и быстро, неожиданно горячо, растеряв все свое равнодушное спокойствие, посыпала дробной скороговоркой: — Вы не верьте. Ирма вам, небось, наболтала всякого, но доподлинно никто не знает, кто убил. А Хорст — он не мог, уж я-то его за три года хорошо изучила. Не без странности он был, конечно, и на отца зло держал — то верно. Мог в гневе броситься, поколотить старика. Но зарезать мать, сестер, надругаться над ними — на такое он неспособен, нет. Поверьте!..       — Я верю, — поморщившись от внезапного чужого прикосновения, сказала Сандра. Она осторожно высвободила руку и спросила: — Но раз не виноват, то зачем сбежал? Следствие бы разобралось.       — Какое у нас тут следствие, — махнув рукой, ответила вдова, которая, по всему выходит, и не вдова вовсе. Разве что нашелся кто, взял порченую? Но то вряд ли — откуда в глуши столь либеральные взгляды? Так что, «вдовушка» — это скорее прозвище среди мужчин, нежели социальный статус. Однако.       Сандра озадаченно покачала головой и попыталась хотя бы однажды в жизни понять чужую темную душу, которую перед ней только что обнажили с тем же бесстыдством, с каким при случае обнажали тело, но, разумеется не смогла: плач голодного котенка или стон раненой лошади был ей ближе и понятнее, нежели этот натужный всхлип равнодушной ко всему, кроме приукрашенных памятью воспоминаний, женщины.       Какое-то время они сидели молча, думая каждая о своем, а потом Катарина глухо спросила:       — Так откуда у вас его тетрадь? И отчего она пуста? Что вы сделали с записями? Уничтожили?       — С записями? — встрепенулась впавшая в какое-то морочное оцепенение Сандра. — Так, значит, записи все же были?       — Конечно. — Хозяйка тяжело вздохнула и осторожно прикоснулась к титульному листу. — Вся тетрадь была исписана формулами и числом 37. Хорст считал, что разгадка кроется именно в нем.       — Разгадка чего?..       — Числа зверя. Все знают, что в Откровении сказано, будто бы сумма букв в имени Антихриста равна 666. Однако это не так. Хорст мне что-то такое объяснял про греческое и современное написание этого числа, но я и половины не поняла — шибко он умный был. Злился… А число 37 — вы не поверите, оно повсюду: например, в рулетке 37 цифр — точнее 36 и зеро, — и если сложить последовательно все числа в ячейках, то получим те самые пресловутые три шестерки, которые ошибочно принимают за число зверя, тогда как истинное его имя зашифровано иначе. И знаете, сумма всех чисел от одного до девяти равна 37, а произведение последнего на 3 равно трем единицам, на 6 — трем двойкам, на 9 — трем тройкам, на…       — Я поняла, — поспешно прервала собеседницу Сандра, побоявшись, что та примется перечислять все математические изыски своего давнего любовника, который, по всей видимости, страдал одной из форм «числового» сумасшествия, зачастую граничащего с гениальностью — однажды доктор Гайич рассказывал им с Радой о таких людях весьма любопытные вещи.       — 37 — это число посланника, — тем не менее продолжила Катарина, и Сандре пришлось кисло улыбнуться, чтобы не выдать своего истинного отношения.       — Вот как? — вяло спросила она, не зная, как откланяться и уйти.       — Да… Того, кому открываются все сокрытые тайны бытия. Того, кто станет рядом с Антихристом, когда придет время вершить последний суд. — Катарина умолкла, а Сандра ошеломленно посмотрела на женщину, которая тоже явно была не в себе, раз верила в подобные бредни. — Все они так или иначе отмечены тремя семерками, и в этом тоже чувствуется демоническое провидение. У Хорста, к примеру, все лицо было усыпано красными звездочками — он из-за них наотрез отказывался сниматься на фотокарточку, стеснялся. Так и сгинул, ничего о себе не оставив — ни вещицы, ни фотографии… А эти звезды проклятые ни одна знахарка не умела заговорить — сходили на день-два, а после появлялись опять — всегда двадцать одна штука, трижды семь, тридцать семь.       «Что за ересь она несет?» — со все нарастающей тревогой подумала Сандра.       Она вновь с некоторой опаской взглянула на замолчавшую собеседницу и увидела, что та завороженно смотрит куда-то мимо, а руки её — будто бы обладающие собственным разумом — бездумно листают хрупкие, пожелтевшие от времени листы «тетради Пауля-Адама-Хорста». Вот чужие пальцы судорожно дернулись, смяли страницу, и та, распрямляясь, ожила: зазмеилась по белой бумаге неряшливая рукописная вязь, буквы — знакомые и незнакомые одновременно — складывались в слова, слова — в предложения, предложения — в абзацы, и свидетельствовали, свидетельствовали о чьей-то жизни.       Доктор Гайич говорил, что подобные видения при ее недуге не редкость и просил не читать тетрадь, но иной раз она не могла удержаться и жадно впитывала в себя истории, которых не должно было быть. Порой эта своеобразная книга судеб повествовала о знакомых людях, местах и временах, но чаще — погружала в прошлое или забрасывала в далёкое будущее. В такие моменты Сандра окончательно убеждалась, что записи о небывалом — лишь плод ее воспаленного воображения, результат нарушенной работы каких-то дурацких мозговых связей, которые нужно восстанавливать лекарствами и длительным умственным воздержанием.       Последний раз она читала «тетрадь Пауля-Адама-Хорста» во время срыва, в апреле, и потому уже успела подзабыть магнетическую притягательность исписанных выцветшими фиолетовыми чернилами страниц — та была настолько сильна, что притягивала взор против воли. Вот и сейчас Сандра, вопреки собственному желанию, прочла первые появившиеся строки и смогла остановиться лишь потому, что постеснялась перевернуть прижатую чужой рукой страницу.       «<…>Денег нет совсем, — с замиранием сердца читала она о странном. — Мамина зарплата 60 рублей да моя пенсия по потере кормильца — 32 — вот и весь наш семейный бюджет. Варя, как блокадница и как реабилитированная, получает значительную сумму, но на хозяйство не дает ни копейки — так уж ее приучил папа…       Ума не приложу, куда она тратит деньги, хотя нет, знаю: на пополнение личных продуктовых запасов. Комната ее забита огромными мешками с мукой, сухарями, крупами и сахаром: как-то заглянула в один из них — кишит жучком. Насилу уговорила выбросить. В одном углу отдельным кубом выложена уже окаменевшая в пачках соль. В другом — штабели сухого киселя и концентрированных супов, пирамиды консервов. Под кроватью — сотни пачек папирос «Прима» и «Беломорканал». На антресолях — таблетки сухого спирта. Безумие, чистое безумие.       Впрочем, о чем это я? Начала ведь о деньгах, которых совсем нет: 92 рубля на троих привыкших к красивой жизни женщин — как тебе такой поворот? Видимо, придется мне все же давать уроки немецкого и французского — ты помнишь, эти языки мне как родные. Английский, к сожалению, знаю хуже, а на него сегодня огромный спрос… Решено, буду подтягивать в процессе. Мама, конечно же, мое решение подрабатывать не одобрит, скажет: нужно учиться, — но сама ведет себя как ребенок! Недавно на все деньги (еще и заняла) купила финские сапоги. Я понимаю, что на наши, советские, без слез не взглянешь, но потом она гремит кастрюлями на кухне и отказывается есть пустую картошку. Очень устала от ее капризов и не хочу думать, что причина ее постоянного дурного настроение — это то, что она больше не способна к деторождению. Дядя Арик сказал, что у мамы — менопауза, выписал какие то таблетки, попросил быть внимательнее и по возможности потакать. Потакать!.. <…>       <…>Прости меня, я злюсь и я не права. Ужасно писать рядом такие вещи: моя мама и менопауза. Гадость. Гадость.       Но еще большая гадость — это то, что мама начала… как это?.. попивать?.. Ужасное слово. Ужасная суть.       Элечка, милая…<…>»       — Вы позволите мне забрать тетрадь? — внезапно спросила Катарина, и Сандра, вздрогнув, отвела зачарованный взгляд от одной ей видного текста.       — Простите?.. — еле слышно пролепетала она, чувствуя, что сейчас потеряет сознание: очужелое тело скрутило дурнотной слабостью, облило холодным потом и сразу же бросило в жар. Видно, болезнь легких еще не отступила полностью и теперь давала о себе знать.       — Вам нехорошо? — обеспокоенно поинтересовалась хозяйка дома. — Вы так побледнели.       — О, все в порядке, — пробормотала Сандра. Она с трудом справилась с головокружением и поднялась на дрожащие ноги. Пора идти. — Значит, вы говорите, от Хорста даже карточки не осталось? — на всякий случай все же уточнила она. — Быть может, в отчем доме или в архиве муниципалитета?       — То вряд ли, — ответила Катарина. — Не любил он этого дела, даже на семейном фото его нет, хоть мать и уговаривала, плакала. А после случившегося я ходила в их жилище, искала, хотела взять что-то на память. В бумагах и среди прочих фотографий ничего не нашла. Да даже если и было что, то давно сгнило — дом пятнадцать лет простоял пустым, с прохудившейся крышей. Так что…       — Что же. — Сандра принялась небрежно запихивать в металлическую тубу свои вещи: тетрадь Хорста и портсигар. — Что же, приятно было познакомиться, Катарина. — Она светски улыбнулась и протянула на прощание руку, которая вновь повисла в воздухе.       — Значит, не отдадите? — усмехнувшись, спросила хозяйка дома.       — Извините, — сказала Сандра, чувствуя себя без вины виноватой. — Извините, но эта вещь принадлежит не вам.       — И не вам, — холодно парировала вдова. — Эта тетрадь принадлежала Хорсту, а Хорст мертв — погиб на войне, я знаю, иначе бы он вернулся за мной. А я… я была ему самым близким человеком, ближе матери, и потому…       — И потому позвольте откланяться, — не менее холодно прервала собеседницу Сандра. Она и сама не понимала, отчего так дорожит этой странной вещью, которая лишь провоцирует приступы — один тяжелее другого.       — Как знаете. — Катарина не слишком любезным жестом указала на дверь в дальнем углу кухни, которая, по всей видимости, служила черным ходом, и Сандре не оставалось ничего иного, кроме как воспользоваться предложением и выйти, куда указывают.       — Ах ты ведьма! — беззлобно выругалась она, оказавшись на захламленном заднем дворе. Выбраться оттуда можно было только одним путем: через развезенную грязь запущенного огорода, который, похоже, уж не первый год родил одни сорняки. — Как есть ведьма. Одни глаза чего стоят.       И Сандра, вяло чертыхаясь, принялась в очередной раз штурмовать жидкую грязь, в которой утонула чертова деревушка под названием Вогсдорф. Хорошо хоть ноги плотно обмотаны половинками полотенца и почти не промокли, а то, как пить дай, жди нагоняя от Эбби, которая на сей раз будет не так уж и не права: после такой тяжёлой болезни следует держать ноги (да и все остальные части тела) в тепле, а не бродить по холодной росной траве на задворках дома старого кузнеца.       Вспомнив о девочке и о том, что произошло между ними минувшей ночью, Сандра нахмурилась и чуть задержалась на крыльце: нужно подготовиться, придать своей физиономии выражение полного безразличия и всю дорогу держаться холодно, пресекая на корню всякие попытки завязать разговор и выяснить отношения.       Ничего, осталось продержаться совсем немного, чуть более суток: хозяева и Альберт возвращаются завтра утром, — а значит, им с Эбби предстоит провести в обществе друг друга бесконечно долгий день и не менее долгую ночь, которая будет полна соблазнов и сомнений. Ах, если бы девочка не была столь молода и столь невинна!.. На мгновение в сознании Сандры короткой алой вспышкой мелькнула нехорошая мысль все же приласкать свою юную ученицу и провести отмеренное им время не без приятности — ведь после можно не устраивать долгих прощаний и проводов и просто сесть на варшавский поезд до Парижа, — но она тут же подавила в себе это подлое малодушное желание. Нет, так не пойдёт. Есть вещи, через которые переступать нельзя.       Она вошла в дом и стремительной походкой прошла на кухню, чтобы развесить над горячей плитой мокрые вещи. Увидела Эбби и растерянно остановилась на пороге. Девочка стояла к ней полубоком и была занята стиркой: от установленного на козлы большого корыта поднимался пар, а сама она разбирала грязные вещи — что-то кидала в воду, а что-то откладывала в сторону, чтобы после простирнуть отдельно. Вот добралась до смятой до неприличия ночной рубашки подруги, которую Сандра вчера после мытья даже не удосужилась подобрать с пола, и вдруг поднесла её к носу. Глубоко вдохнула, зажмурилась, замерла, наслаждаясь запахом той, с кем впервые в жизни занималась любовью.       Не ожидавшая подобных поворотов сюжета Сандра тихо крякнула, и девочка вздрогнув, поспешно отняла от лица чужую вещь. Она нервно скомкала грязную сорочку и, обжигая руки, принялась судорожно запихивать её в корыто, да так рьяно, что мыльная вода не единожды плеснула через край.       — Ночью я лягу здесь, на полу, — пытаясь скрыть за грубостью замешательство, сказала Сандра. — А ты останешься в комнате.       — Тебе нельзя после болезни на пол, — тихо ответила Эбби, не поднимая глаз от своих покрасневших, сжимающих мокрый ком белья пальцев. — Я сама лягу здесь.       — Как знаешь, — пожала плечами Сандра. Она изо всех сил старалась казаться равнодушной, но ей стало сильно не по себе и от этого эпизода с рубашкой, и от нехорошей бледности девочки (которая, хоть и была смущена, но не залилась пунцовой краской, как бывало обычно) да и от ее покорной готовности спать отдельно, признаться, тоже.       Сандра хотела уйти в комнату, но зачем-то задержалась в дверях и, обернувшись, успела увидеть, как Эбби внешней стороной запястья утирает дорожку слез со щеки. Маленькая гордая девочка…       Тогда как она, Сандра — последняя дрянь. Зачем, зачем она позволила всему случиться? Зачем пошла на поводу грешной плоти и не воспротивилась искушению? Теперь всё вот так…       Ей хотелось пойти и утешить девочку, но она одернула саму себя: утешение закончится известно чем, а им обеим того не нужно. Ведь сама она готова чуть ли не вприпрыжку бежать до ближайшей крупной станции, чтобы сесть на поезд до Парижа, а у девочки… у девочки вся жизнь впереди, и в той жизни нет места сомнительной связи, которая выльется лишь в очередное горькое разочарование.       Сандра покачала головой и все же ушла от греха подальше в комнату. Там она убрала в саквояж свою металлическую тубу и переоделась в сухое. Потом, спасаясь от сырости, которую, нагреваясь от восходящего солнца, испарял старый дом, забралась в постель. Укутала одеялом холодные ноги и без сил откинулась на подушки: не стоило все же так утруждать себя после болезни — теперь вот от слабости кружится голова, и нутро дрожит мелкой противной дрожью, словно тугое малиновое желе, затронутое десертной ложкой. Или как тулово дохлой несвежей медузы, выброшенной на берег в недавний шторм. Господь милосердный, неужели это сказывается отнюдь не юный возраст, и отныне малейшее напряжение — вследствие болезни или бессонной ночи — будет отзываться этой смертельной усталостью? Вздремнуть бы.       Сандра отчаянно зевнула и попыталась отогнать сон невеселыми думами о своих незадачливых поисках, которые, как и следовало ожидать, не принесли никаких результатов. То есть, результат, конечно же, был, но вовсе не тот, на который рассчитывал доктор Гайич, отправляя свою пациентку на смертные муки. Однако она сделала, что могла: нашла владельцев всех опознавательных знаков и даже путем нехитрых логических заключений вычислила среди них того, кто вот уже много лет является к ней в кошмарных снах. Очевидно, душа Хорста Книпке так и не нашла ни вечного покоя в райских кущах, ни вечной муки в адском пламени, раз уж ей нечем заняться, и она измучила своим появлением одну небезызвестную особу по имени Александрина Виктория Хартманн.       А, может, это все же не он? Сандра неуверенно хмыкнула и вновь прокрутила в голове ход своих недавних размышлений, которым предавалась по пути к дому Ирмы. Мог ли Хорст Книпке при добровольном вступлении в вермахт предъявить чужие бумаги и назваться чужим именем? Мог. Отчего нет? В конце войны у многих людей в приграничных районах оказались утеряны документы (потом их можно было восстановить со слов потерпевшего), а в обескровленную потерями и массовым дезертирством армию в ту пору уже брали всех без разбору — хоть хромого, хоть косого, хоть с бумагами, хоть без — лишь бы сидел в окопной грязи и прикрывал своим нежным белым телом линию фронта. На войне не находилось места лишь сумасшедшим, и тех воинов, что потрясенные кровавой мясорубкой, внезапно сходили с ума — в большинстве своем совершенно безобидно — спешно отправляли в тыл, дабы не наворотили дел и не смущали воинский дух и без того не слишком-то довольных своим положением рядовых солдат. Так что в основной призыв Хорста наверняка не взяли — судя по рассказам вдовицы, он явно страдал каким-то психическим расстройством, и это было всем известно, в том числе и местным муниципальным властям. Однако после, когда случилась нужда скрыться от правосудия, сын кузнеца выбрал самый верный путь — сменил имя и затерялся в рядах дезориентированной армии, скрылся за рядом пуговиц серо-зеленой солдатской куртки, покрыл голову солдатской шапкой. А в последние дни, почуяв поражение, бродил по ничейной земле и обирал мертвых. Возможно, стремясь изменить внешность, Хорст даже что-то сотворил со своим лицом — ведь недаром в кошмарных снах его лицо иной раз примеряет безобразные маски.       Да, похоже, все так и было, но дальше… Что дальше? Как они встретились? Как у нее оказались опознавательные знаки, кошелёк с драгоценными безделушками, тетрадь? И Хорст ли нанес ей эти неглубокие раны, о которых напоминают белые тонкие шрамы под грудью? И что случилось после? Вопросы, одни вопросы, на которые так и не найдено ответов.       Возможно, доктор прав и если бы ей удалось взглянуть на фотокарточку Книпке, она бы вспомнила и его самого и все случившееся, но так…       Сандра расстроенно вздохнула и, повернувшись на бок, попыталась восстановить в памяти события того рокового дня, но, как обычно, вспомнила лишь ранение старой клячи по кличке Ромашка, ее протяжный стон, истерику Катера, тяжесть офицерского парабеллума и тонкое, нежное, настороженно прядающее лошадиное ухо. А после выстрела начиналась темнота, светлеющая только при появлении худенькой рыжеволосой девушки, в протянутой руке которой переливалась золотом капля янтаря.       Вот если бы Рада была здесь, они бы смогли обсудить не давшие результата поиски, и на душе стало бы немного легче и спокойнее. А то сейчас — темно, маятно, скверно, — и даже обнять некому. Разве что пойти к Эбби? Но нет, нельзя. Девочка и так слишком привязалась к ней и уже готова прирасти всем своим существом — достаточно вспомнить эту немую сцену на кухне, — дело ли это?       «Видимо, так и помру в одиночестве, без обнимательной машины», — проворчала Сандра себе под нос. Она обняла саму себя, пригрелась и уснула.       Проснулась около полудня и сразу же учуяла своим чутким носом аппетитные запахи свежей еды: на кухне явно кипел на плите ароматный луковый суп, к которому полагался поджаренный до твердой корочки хлеб, натертый сыром и чесноком.       Интересно, Эбби предложит ей пообедать? Или нужно попросить самой? А может, девочка сготовила только на одного, и Сандра, попросив еды, только выставит себя на посмешище? Воистину, нужно было отбросить свою болезненную порядочность и поиграть с ней в нечестные игры — тогда и постель не казалась бы такой холодной, и в желудке бы плескался вкуснейший луковый суп. С гренками.       Сандра прислушалась к своему заурчавшему от дразнящих запахов еды нутру и поспешно закурила, пытаясь табачным дымом заглушить некстати разыгравшийся аппетит. Но даже после двух крепких сигарет есть хотелось зверски, и она уже собралась идти на поиски пропитания — в конце концов, в деревне есть какая-то торгующая нехитрым съестным лавочка, — но дверь внезапно отворилась, и в комнату, пятясь, вошла Эбби с заставленным посудой подносом в руках. Молча, не глядя на застывшую от удивления подругу, она придвинула к кровати единственный стул и водрузила на него свою позвякивающую ношу.       — Приятного аппетита, — пожелала Эбби скучным бесцветным голосом. Она отошла к двери и чуть помедлила, словно ожидая каких-то слов или действий со стороны подруги. Не дождавшись, передернула плечами и быстрым шагом вышла вон.       — Благодарю, — запоздало пробормотала в пустоту оторопевшая Сандра.       Еды оказалось неожиданно много: глубокая плошка с супом, небольшое блюдо с горкой золотистых гренок и прикрытая салфеткой тарелка с полудюжиной бутербродов. Наверное, Эбби решила, что выздоравливающая подруга не будет жаловаться на вялость аппетита, и оказалась не так уж неправа. Когда от супа и гренок остались лишь приятные воспоминания, а количество бутербродов уменьшилось ровно на половину, Сандра откинулась на подушки и, тяжело отдуваясь, потянулась за лежащей на полу планшеткой, намереваясь порисовать.       Однако четверть часа спустя, разморенная ленивой сытостью, вновь уснула, чтобы проснуться в темной комнате уже под вечер.       «Не нужно было спать, — с досадой подумала она, выбравшись из теплой постели и ступив босыми ногами на холодный пол. — Теперь всю ночь промаюсь… А все же — девочка ляжет на кухне или здесь, со мной? И где она сейчас? Разве что дойти до уборной и заодно взглянуть?»       Сандра посетила отхожее место и на обратном пути заглянула на кухню. Остановившись на пороге, она долго разглядывала устроившуюся за кухонным столом девочку — та сидела, устало подперев белокурую голову одной рукой, и читала одну из тех книг, которыми был набит один из ее больших чемоданов. Время от времени она поднимала расслабленно лежащую на коленях правую руку и, осторожно сминая хрустящую бумажную плоть свежеотпечатанного издания, переворачивала страницу или же знакомым нетерпеливым жестом убирала с лица выбившуюся из прически непослушную прядь волос.       «До чего же она мила», — подумала Сандра. Сердце ее тоскливо сжалось, и она позволила себе смотреть на девочку и дальше — ведь вскоре та исчезнет, как не бывало. Исчезнет навсегда, оставив после себя только этот неясный, размытый неверным желтым светом керосиновой лампы образ нежного совершенства, который время от времени, даже спустя много лет, будет проскальзывать в эскизах и набросках — в небрежном повороте головы, в красивом, но каком-то болезненном, изгибе тонких губ, в трепещущей жилке, что тревожно бьется под прозрачной кожей виска…       Сандра представила на мгновение, как прикасается горячими губами к голубой венке, по которой, торжествуя радость бытия, течёт сама жизнь и беззвучно застонала — до того нестерпимым стало желание ворваться в круг теплого света, обнять девочку и остаться с ней до тех пор, пока у них обеих не перегорит в крови тропическая лихорадка страсти. О любви здесь, разумеется, речи не идет, но с другой стороны — как, как распознать это чувство тому, кто никогда никого не любил?..       Эбби, то ли услышав шорох, то ли что-то почувствовав, настороженно вскинула голову и, обернувшись, напряженно всмотрелась в темноту.       — Сандра? — неуверенно спросила она, и той не оставалось ничего иного, как выйти из тени. — Что-то случилось?       — Нет, — коротко ответила Сандра, выйдя на свет. — Почему ты не ложишься?       — Еще рано. — Эбби нервно разгладила ладонью лежащую перед ней книгу. — Почитаю немного.       — Ложись в комнате.       — С тобой? — Эбби попыталась заглянуть в глаза подруги, но не преуспела — та упорно рассматривала трухлявую от сырости и на четверть сточенную термитами ножку кухонного стола.       — Места хватит, — расплывчато ответила Сандра. — А тебе завтра весь день управлять автомобилем — нужно выспаться.       — Но ты этого хочешь? — продолжала допытываться девочка. Она выделила высокой интонацией одно из слов, из чего стало понятно, что под «этим» подразумевается то телесное, что случилось между ними минувшей ночью.       — Послушай, Эбби, — потеряла терпение не умеющая быть откровенной с кем бы то ни было Сандра: когда они окажутся в одной постели, близость и темнота сделают свое дело, но говорить об этом вслух — увольте. — Я всего лишь хочу, чтобы ты выспалась перед тяжелой дорогой.       — Я справлюсь и так, — чуть помедлив и будто что-то для себя решив, ответила Эбби. — Иди ложись, я приду позже.       — Как знаешь, — буркнула Сандра. Оказавшись в темной комнате, она раздраженно фыркнула: а девочка-то, оказывается, с характером — да еще с каким!.. Что же, может, оно и к лучшему.       Она вновь улеглась в постель, но уснуть так и не смогла: против воли прислушивалась к шорохам пустого дома, до последнего надеясь, что Эбби передумает и все же придет разделить с ней самые тоскливые ночные часы, в бесконечные минуты которых лезет в голову всякая ненужная дурь. Но девочка так и не пришла, и уже на рассвете, заглянув в кухню, Сандра увидела, что она дремлет прямо за столом в весьма неудобной позе — навалившись грудью на ребро столешницы и положив растрепанную голову на скрещенные перед собой руки.       «Вот ведь упрямица», — покачала головой Сандра, так и не распознав в затрепетавшем, затеплившемся в груди чувстве той щемящей нежности, которую она столь бережно хранила для Рады и которая в итоге оказалась никому не нужна. Никому, кроме, быть может, вот этой чистой девочки, похожей во сне на маленького белоснежного котенка.       Мысль о том, что Эбби, лишившаяся в раннем детстве материнской заботы и ласки, возможно, нуждается в любви и нежности не меньше (а то и больше) нее самой, повергла Сандру в такое смятение чувств, что она судорожно дернулась, чтобы уйти, и, конечно же, смахнула с плиты ковш с уже остывшей водой.       — Что?.. — Эбби вскинулась от дребезжащего грохота, с которым ковш покатился по полу, и ошеломленно закрутила головой, силясь определить источник шума. — Что случилось?..       — Ничего, — пробормотала Сандра. Она попыталась незаметно оттолкнуть от себя подлую посудину, вызвавшую такой переполох, но сделала только хуже. — Здесь пролилось, — виновато сказала она. — Что мне делать?       — Вытереть, — хмыкнув, ответила Эбби, и Санда послушно принялась искать тряпку. Не найдя, размазала лужу босой ногой.       — Высохнет, — раздраженно сказала она.       Эбби лишь коротко кивнула и молча занялась насущными делами: растопила плиту (с весьма неожиданной для городского жителя сноровкой, надо сказать) и поставила греться в двух кастрюлях воду — для умывания и завтрака.       Сандра немного помаялась, однако уходить не стала. Присела на табурет в самом дальнем углу, запахнула потуже халат и, нахохлившись от все той же неизбывной утренней сырости, закурила. Она ожидала, что Эбби попросит ее не курить натощак, однако та, всецело погруженная в процесс приготовления напитка, который в этой местности выдавали за кофе, даже не обернулась.       И только заварив в маленькой помятой кастрюльке светло-коричневый порошок, спросила:       — Ты будешь пить кофе?       — Буду, — с готовностью ответила соскучившаяся по общению Сандра. — А сливок нет?       — Нет. — Эбби поставила перед подругой кружку с горячим напитком, взяла свою и отошла к окну. Там, устремив задумчивый взгляд в никуда, она надолго застыла в каком-то оцепенелом молчании. — Нужно собирать вещи, — спустя несколько минут наконец устало сказала она. — Альберт обещался пригнать авто с утра, а хозяева приедут после полудня. Попрощаемся, и сразу в путь. Заночуем на полпути, завтра будем в Берлине. А там… там все пойдёт своим чередом. Что ты хотела сказать?       — Ничего, — буркнула Сандра.       От холодноватой отрешенности девочки на душе заскребли кошки: выходит, не так уж и влюблена, раз не заводит разговор о случившемся прошлой ночью и так спокойно говорит о предстоящей разлуке. Или же не на шутку обижена поведением женщины, которой отдалась так покорно и так доверчиво, а после призналась в любви? Да, второе вернее, но нужно ли просить прощения и попытаться примириться, Сандра не знала: с одной стороны ей было жаль девочку и хотелось (да-да, хотелось, не нужно себя обманывать) продолжения любовной связи с ней, но с другой… С другой стороны поиски окончены, и пора возвращаться домой, в Париж, она и так слишком задержалась в Германии. Да только можно ли назвать домом тот угол с топчаном за ширмой, что был обустроен в их с Пабло общей мастерской? Раньше ей казалось, что можно — многие не имеют и такого, — но теперь, после сближения с Эбби, парижское бытие показалось Сандре настолько убогим, настолько неприкаянным, что хотелось выть от неясной тоски и того одиночества, которым вскоре вновь наполнится жизнь.       — Что ты будешь делать по возвращении? — спросила она, чтобы хоть что-то спросить и отвлечь девочку от созерцания унылого пейзажа за окном.       — Что делать? — рассеянно переспросила та. — Очевидно, займусь обустройством нового дома и мальчиками. Я и так их совсем забросила, потратила непростительно много времени на… на… не на то. Что же, — Эбби зябко передернула плечами и наконец обернулась. — Думаю, чем раньше мы начнем собираться, тем лучше. Альберт может приехать с минуты на минуту.       Однако Альберт не появился ни через несколько минут, ни через три часа, когда вещи были уже собраны, а обе женщины, совершив туалет, сидели в комнате: Эбби — на прибранной постели, Сандра — на единственном стуле. Обе делали вид, что чрезвычайно заняты: одна — шитьем, другая — рисованием, — но от вязкой тяжелой тишины звенело в ушах, а скопившееся между ними напряжение, казалось, можно было лепить руками, формуя из невысказанных мыслей странные образы горечи и обиды, гордыни и запоздалого раскаяния.       — Я должна тебе за уроки, — вдруг сказала Эбби и потянулась к своему ридикюлю. — Немного, но все же.       — Не нужно, — тихо ответила Сандра, не поднимая глаз от своих одинаковых птиц. — Ты же знаешь, не нужно.       — И тем не менее. — Эбби достала из сумки несколько купюр и положила их на покрывало. — Не люблю быть должна.       — Эбби… — начала было Сандра, но в этот момент в дверь постучали, и они обе вздрогнули от испуга.       — Наверное, Альберт, — пробормотала девочка. Оставив подругу в спальне, она бросилась открывать так поспешно, словно за ней гналась стая бешеных собак.       Через несколько секунд дом наполнился знакомым шумом. Маленькая хозяйка, захлебываясь словами и прерывая саму себя, что-то рассказывала Эбби. Ей вторил приятный баритон обычно молчаливого Экхарда. Громким плачем заходился их голодный сынишка. И среди этого гвалта временами слышались возмущенные возгласы девочки, которые она каким-то чудом успевала вставлять в речь приютившей их женщины. Судя по ним и по тем отдельным репликам, что доносились в комнату, семья проиграла тяжбу.       Умом Сандра понимала, что нужно пойти туда, ко всем, и тоже во всеуслышание объявить о своем сочувствии — таковы были правила игры, и такими они установлены обществом задолго до ее появления на свет, — однако не могла найти в себе сил на социальное притворство. В данный момент, из-за неясных отношений с девочкой, из-за ее непоказного равнодушия и как будто бы сожаления о случившемся, — Сандре было плевать и на Ирму, и на ее мужа, и на тот факт, что компания не выплатит им компенсацию. Господь милосердный, да единственное, чего ей сейчас хочется — это зажать руками уши и не слышать этого невыносимого гама!..       — Сандра, с тобой все в порядке? — обескураженно спросил молодой фон Лютцев, без стука вошедший в комнату. Сандра поспешно отняла руки от головы и усилием воли заставила себя перестать раскачиваться.       — Да, все хорошо, — сказала она и вымученно улыбнулась, изображая радость. — Ты приехал вместе со всеми?       — Да, на грузовом. — Альберт подошел к сваленным в кучу вещам и застыл в нерешительности, словно прикидывая, сможет ли он унести их все за один заход. — Видишь ли, кабриолет не на ходу: в коробке передач действительно лопнула одна из передаточных шестерен, и заменить ее может только производитель. Нам придется гнать авто до Берлина на самой низкой передаче — выше попросту не переключиться.       — На самой низкой? — изумилась Сандра. — Но ведь это не более тридцати километров в час. Мы будем ехать неделю!..       — Не преувеличивай. — Фон Лютцев усмехнулся женской неспособности оценить расстояние между городами и весями и продолжил: — Дня за три доберёмся. Я предложил Эбби оставить авто здесь и ехать поездом, но она ни в какую — говорит, езжайте, я сама справлюсь. Но это, разумеется не дело. Поэтому, — молодой человек вновь окинул взглядом пирамиду, сложенную из вещей, — поэтому лучше бы нам поторопиться. Через два часа будем в Оппельне, пообедаем и в путь. А заночевать хорошо бы в Бреслау — там, по-крайней мере, есть приличные гостиницы с горячей водой и без насекомых.       — В Бреслау? Гостиницы? — глуповато спросила не умеющая быстро перестраиваться Сандра. Она настроилась уже завтра быть в Берлине и никак не могла уложить в голове новые планы.       — В Бреслау, — раздраженно подтвердил Альберт. — Давай, Сандра, не сиди истуканом и помоги мне с вещами. Шофер ждет.       — Конечно. — Сандра послушно встала и, подхватив два этюдника, последовала за груженым вещами Альбертом во двор, куда уже высыпала вся честная компания.       Пришлось взять себя в руки, собраться с духом и привычно терпеть невыносимое. Хорошо хоть, знакомство с этой семьей не близкое, и можно обойтись без долгих проводов. Сандра коротко обняла маленькую хозяйку, пожала безжизненную, лежащую на подлокотнике выкатного кресла руку Экхарда и даже сюсюкнула что-то донельзя глупое заплаканному ребенку, который, испугавшись её угрюмости, вновь зашелся истеричным плачем.       Ну вот, слава богу, приличия соблюдены, и можно наконец сесть в грузовой автомобиль, который довезет их до Ополе. В жестяном нутре кабины нестерпимо душно от вернувшейся жары и так сильно пахнет бензином, что слезятся глаза, но это ничего, это можно потерпеть. Главное, убраться подальше из этого чертова, чертова места!..       Альберт, усадив своих дам, забрался в кузов, нетерпеливо постучал по тонкой металлической перегородке: трогай!.. — и именно в этот момент Сандра поняла, что их путешествию и странной, ни на что не похожей, тройной «дружбе» пришел конец. Что было тому виной: общая усталость от приключений или несовпадение характеров, или неясное напряжение между всеми участниками их странного любовного треугольника, — Сандра не знала, — однако ясно: в Берлин они возвращаются вовсе не друзьями — чужими друг другу людьми, почти незнакомцами. И если на отношения с Альбертом ей в общем-то плевать с высокой колокольни, то охлаждение со стороны Эбби ударило больно. В первую очередь, по самолюбию.       Ведь еще недавно девочка шептала «люблю», а сейчас даже не смотрит. И вообще всячески демонстрирует равнодушие. Вот поднесла к носу надушенный носовой платок, чтобы заглушить тошнотворный запах бензина, и случайно коснулась локтем, но вместо того, чтобы смутиться и попросить прощения, лишь недовольно нахмурила брови. Вот сама спрыгнула с высокой подножки, сделав вид, что не замечает протянутой руки. А за обедом вела себя столь сдержанно и молчаливо, что фон Лютцев обеспокоенно осведомился о ее самочувствии. Девочка послушно улыбнулась ему какой-то неживой, будто приклеенной к лицу улыбкой, которая, впрочем, вполне удовлетворила ее докучливого поклонника, и сказала, что прекрасно себя чувствует и готова ехать дальше — нужно только телеграфировать отцу.       Кабриолет уже не был похож на новенькую елочную игрушку, да и разместились иначе: Эбби попросила Альберта сесть вперед, взять карту и быть штурманом, так что Сандре не осталось ничего иного, кроме как забраться на заднее сиденье к чемоданам и этюдникам, острые углы которых не давали разместиться с комфортом. Что же, теперь понятно, отчего фон Лютцев всё время жаловался на неудобство — попробуй покатайся в такой позе весь день! А ведь он выше и крепче. Бедняга.       Сандра с трудом пристроила свои длинные ноги и от нечего делать принялась смотреть на профиль девочки.       Эбби была бледна и сосредоточена, губы её — упрямо сжаты, а руки вцепились в рулевое колесо так судорожно, будто она боялась не справиться с управлением. Причин для страха, разумеется, не было никаких: неисправный надрывно рычащий автомобиль делал в лучшем случае двадцать пять километров в час и вряд ли мог разогнаться выше этой отметки.       «Не к добру это», — внезапно подумала Сандра. И словно накаркала.       Беда случилась, когда кабриолет медленно катился в сгущающихся сумерках по не слишком-то ровному загородному шоссе в Бреслау. Сандра сначала подумала, что они опять пробили колесо, и потому автомобиль так ощутимо потащило влево, однако, взглянув на девочку, увидела, что она сидит, навалившись грудью на руль, и голова ее при этом болтается как у китайского болванчика.       — Альберт!.. — крикнула Сандра задремавшему спереди юноше. Она привстала среди вещей, потянулась и одной рукой схватилась за тонкий обод руля, силясь выправить кабриолет, а другой попыталась зафиксировать безвольно болтающуюся голову Эбби. Мускулы на правой руке тут же заныли от непосильной для женщины тяжести, а пальцы левой окрасились в алый цвет — у девочки шла кровь носом, да так обильно, что Сандра не на шутку перепугалась.       «Чертово авто!..» — в панике подумала она, чувствуя, что, несмотря на все ее старания, кабриолет неумолимо тянет влево, на встречную полосу, по которой, хоть и изредка, но все же проезжают другие автомобили. — Фон Лютцев, черт бы тебя побрал!.. — гаркнула она и, бросив рулевое колесо, со всей силы пихнула молодого человека в плечо. Тот, очнувшись от неглубокого сна, среагировал мгновенно: выкрутил на себя руль и, нырнув в ноги Эбби, рукою нажал на педаль тормоза.       Кабриолет, жалобно скрипнув, остановился как вкопанный посреди дороги, и Сандра тут же бросилась открывать шоферскую дверь.       — Помоги мне, — пропыхтела она, попытавшись вытянуть девочку из салона автомобиля. — Нужно положить ее сюда, на траву.       — Позволь мне. — Альберт невежливо оттолкнул спутницу в сторону и легко, будто пушинку, поднял Эбби на руки, чем вызвал у Сандры приступ такой остервенелой ревности, что даже перехватило дыхание — словно кто-то большой и злой взял и ткнул указательным пальцем в область солнечного сплетения, прервав тем самым естественный цикл вдохов и выдохов.       — Положи ее на бок, — натурально просипела она.       Альберт аккуратно опустил девочку на пыльную траву обочины, и Сандра поспешно опустилась перед ней на колени. Она прижала подбородок Эбби к груди, чтобы кровь не лилась в глотку, и подогнула к животу её колени, чтобы облегчить боль, если это случай женского недомогания. Больше помочь было нечем: ни льда, ни нашатырного спирта — ничего. Даже воды в последней бутылке осталось на самом донышке.       Сандра смочила свой несвежий носовой платок и протерла Эбби лицо, а после осторожно подула, надеясь, что холодок приведёт подругу в чувство, если обморок не слишком глубок.       — Нужно срочно везти ее в больницу в Бреслау, — вмешался Альберт, понаблюдав за не приносящими результата действиями Сандры. — Я выжму из кабриолета сорок километров, и мы доедем за час.       — Или не доедем, — возразила Сандра. — Ты попросту сожжешь двигатель, и мы застрянем здесь до конца времен.       — У тебя есть другие предложения? — зло спросил фон Лютцев. — Эбби нужна помощь, и срочно.       — Перестаньте, — слабым голосом сказала очнувшаяся девочка. — Пожалуйста, перестаньте. — Она попыталась приподняться, и Сандра с готовностью поддержала подругу за плечи.       — Как ты себя чувствуешь, девочка? — ласково спросила она, помогая сесть. — Что-то болит?       — Нет, ничего, — ответила Эбби. — Я… я сама не понимаю, как это произошло. Должно, из-за бессонной ночи… И кровь… — Она поднесла пальцы к носу и растерянно посмотрела на собственные окрасившиеся в красное пальцы. — С чего бы?..       — Нужно показаться доктору, — продолжал настаивать Альберт. — Вдруг что-то серьезное?       — Нет. — Эбби покачала головой и с помощью друзей поднялась на ноги. — Мне всего лишь нужно выспаться — я совсем не спала, пока Сандра болела и… и после. Альберт, не мог бы ты сесть за руль?       — Конечно, Эбби, — согласился фон Лютцев. — Но ты точно не хочешь заехать в больницу?       — Точно, — устало, но терпеливо, прогнусавила Эбби, не отнимая руку с платком от носа. — Пожалуйста, поехали прямо сейчас — так мы скорее доберемся до какой-нибудь гостиницы.       — Давайте сложим часть вещей вперед, — предложила молчавшая до той поры Сандра, которую всю трясло от пережитого страха. Слава Богу, кровотечение, кажется, прекратилось, но, черт возьми, до чего же девочка бледна… — Тогда Эбби сможет прилечь на заднем сиденье.       — Хорошая мысль, — одобрил Альберт. Он принялся перекладывать чемоданы и этюдники и, закончив, произнес: — Прошу вас, девочки, садитесь.       Сандра, услышав столь фамильярное обращение к собственной персоне (нашел еще «девочку»!) раздраженно фыркнула, но вступать в конфликт не стала: не время и не место.       Она подождала, пока Эбби устроится поудобнее, забралась вслед за ней и, разместившись, осторожно пристроила голову девочки у себя на коленях. А когда кабриолет рывком тронулся с места, она провела тонкими пальцами по щеке подруги, по ее тонким, красиво изогнутым, дрогнувшим в полуулыбке губам, скользнула ладонью под подбородок и оставила руку на шее — так, чтобы чувствовать биение жизни в сонной артерии. И по тому, что Эбби не оттолкнула чужие пальцы от самого уязвимого места, поняла, что вновь прощена — быть может, в последний раз, быть может, с оговорками, но прощена.       — Сандра… — очень тихо, явно не желая привлечь внимание фон Лютцева, позвала Эбби.       — Что, милая? — так же тихо отозвалась Сандра. Она пригнулась к самому лицу девочки, чтобы лучше ее слышать, и та прошептала:       — Тебя следовало бы хорошенько стукнуть, ты знаешь?       — Знаю, — ответила Сандра и, воспользовавшись сгустившейся темнотой, быстро и бережно поцеловала свою девочку в губы.