Смерти нет

      Господин Мэйси приехал ранним утром — запросто, без телефонного звонка накануне, словно нарочно подгадав к тому часу, когда измученная бессонницей Сандра все же забылась неспокойным сном на своей половине широкой супружеской кровати. Той самой кровати, которую они, вернувшись из судьбоносного путешествия, столь дёшево приобрели на одной из первых «еврейских» распродаж.       Эта постель помнила многое: и страстное примирение после долгой разлуки, и бесконечную нежность первых месяцев совместной жизни, и спокойное размеренное бытие последних лет, — однако никогда ещё в ней не засыпали так, как минувшим вечером: позабыв об объятиях и поцелуях, холодно отстранившись друг от друга, терзаясь дурными мыслями о том, с каким жестоким равнодушием каждая из них, будучи по-своему неправой, отказала другой в понимании и прощении.       Камнем преткновения, как обычно, стал Оскар, который вместо вымоленных у девочки двух недель жил у них почти месяц и, кажется, вовсе не собирался убираться восвояси. Мямлил что-то невнятное про неготовые документы, которые позволили бы ему беспрепятственно пересечь границу со Швейцарией и воссоединиться с дочерью, обещал поторопить товарищей, просил кормить чем подешевле.       — Воссоединиться! Товарищей! Чем подешевле! — кипятилась Эбби, когда они после очередного разговора с нежеланным гостем остались наедине в своей спальне и вновь принялись обсуждать сложившуюся ситуацию. — Черт возьми, Сандра, да ведь он же связавшись с красными, помяни мое слово!.. И ищут его вовсе не потому, что он еврей, а потому что деятельность этих его «товарищей» в Рейхе запрещена. Она вне закона, понимаешь?.. Господь милосердный, что скажет папа, если все откроется? Фюрер ему этого никогда не простит.       — Плевать на фюрера, — грубо ответила Сандра. — И на твоего отца тоже плевать.       — Вот как? — Эбби, занятая раскладыванием постели, отложила на кресло покрывало и медленно обернулась к возлюбленной. — Может, и на меня тебе плевать?       — Не говори глупостей, — буркнула Сандра. — Думаешь, мне самой приятно постоянное присутствие чужого мужчины в доме?       — Думаю, тебе все равно. — Эбби нервно выдернула из прически большие деревянные шпильки и, усевшись перед зеркалом, начала расчёсывать волосы, хотя обычно доверяла этот ритуал подруге, зная, как той нравится перебирать мягкие золотистые локоны. — Ведь иначе бы ты указала Оскару на дверь.       — Я не могу указать ему на дверь, — расстроенно пробормотала Сандра. — Это единственное, что я могу сделать для Ники и для себя, для собственного спокойствия. Пойми.       — Господь с тобой, Сандра! — неожиданно горячо воскликнула Эбби. — Ники уже десять лет как в могиле! Он мертв, понимаешь? Мертв все эти годы, и пора бы тебе уже принять этот факт и перестать жить, поминутно оглядываясь в прошлое. Милая, пожалуйста, отпусти это… Уже пора, слышишь? Позволь брату покоиться с миром, а сама живи свободно, не чувствуя ни вины, ни боли. Ему больше не нужны ни твои слезы в каждый день поминовения, ни эта дурацкая жертвенность. Ради чего она? Ради кого? Ради человека, который однажды струсил, сбежал на фронт, не отвечал на письма, а после не вспоминал о Николасе годами? Это сейчас он рассказывает тебе сказки о том, как был счастлив любить твоего брата, но это же неправда, неужели ты не видишь? Оскар попросту использует тебя, как и всех кругом.       — Прекрати, — резко осадила возлюбленную Сандра. — Как ты смеешь говорить такое обо мне, о моем брате, о человеке, которого он преданно любил? Как ты смеешь?       — Смею, — холодно ответила Эбби. — Смею, потому что ты уже не видишь границ и совершенно не думаешь о последствиях. Сандра, пожалуйста, очнись и подумай не об Оскаре, а прежде всего о себе, обо мне, о наших родных, в конце концов. Подумай, что будет со всеми нами, если станет известно, что ты укрываешь беглого преступника?       — Оскар не преступник! — воскликнула Сандра и в сердцах ударила кулаком подушку на разобранной постели. — Не преступник.       — Преступник. — Эбби отложила щётку для волос и подошла к кровати с другой стороны. Забравшись под одеяло, она спокойно продолжила: — Если бы он был чист перед законом, его бы не преследовали.       — Ты не понимаешь… — устало сказала Сандра, которой уже порядком надоело очередное выяснение отношений, не вносящее в эти отношения никакой ясности. — Ты просто никогда не сталкивалась с этим так, как мы — лицом к лицу. И не знаешь, каково это — жить хотя бы с каплей еврейской крови в нашем великом и непобедимом Рейхе.       — Ох, разумеется, — с сарказмом протянула Эбби. — Куда уж мне хоть что-то понять? Ведь я же никуда не хожу и ничего не вижу: все дни провожу у плиты или корыта — лишь бы ты всего этого не касалась и могла писать. А по ночам я шью заказы, чтобы прокормить тебя и этого… этого человека. И знаешь, милая, я смертельно устала. Устала от вечного безденежья, от этой унизительной нищеты, от того, что ты палец о палец не ударяешь, чтобы достать каких-нибудь денег. Что ты молчишь?       — А что я могу сказать? — угрюмо откликнулась Сандра. — Ты же знаешь, весной я обивала пороги и искала хоть какого-то заработка, но мне везде отказали.       — Ты могла бы попросить Пабло выслать небольшую сумму. Если, конечно, твои картины действительно продаются так хорошо, как ты говоришь.       — Перевод конфискуют, даже если он будет на твое имя — еврейские деньги должны принадлежать нации. — Сандра горько усмехнулась и, откинувшись на подушки, вытянула гудящие от многочасового стояния за мольбертом ноги. — Черт бы побрал эти плакаты, — со стоном пробормотала она. — Если и после этой адовой работы нас не выпустят, я за себя не ручаюсь.       — С чего бы им конфисковывать перевод на мое имя? — пропустив мимо ушей ворчание возлюбленной, резонно поинтересовалась Эбби. — Я ведь не еврейка.       — Оскар говорит, что они читают международную переписку. — Сандра, вновь упомянув имя нежеланного гостя, оккупировавшего их кабинет, запнулась, но все же продолжила: — И у меня нет оснований ему не верить.       — Кажется, ты веришь всем, кроме меня. — Эбби отложила книгу, которую так и не открыла на нужной странице, и потянулась погасить свою ночную лампу. — Спокойной тебе ночи.       — Спокойной ночи, — ответила Сандра. Она чуть подалась вперёд, ожидая лёгкого поцелуя, которым они всегда обменивались перед сном, однако Эбби, едва заметно качнув головой, скользнув по лицу собеседницы равнодушным и, как показалось Сандре, каким-то брезгливым взглядом, почти сразу отвернулась, оставив подругу переживать размолвку в очередном приступе злой бессонницы.       Впрочем, и сама девочка почти не спала: то вставала в уборную, то отлучалась на кухню и там курила свои крепкие дешевые папиросы, запивая их вонючий дым дорогим коньяком. Коньяк принесла накануне одна из постоянных клиенток — во время примерки она была не прочь пропустить рюмочку-другую, и за глаза Эбби даже шутила, что эта женщина ходит не столько за пошивом, сколько за возможностью безнаказанно приложиться к бутылке. Наверное, муж запирает от неё домашний бар. Однако, не это важно… Важно то, что и девочка в последнее время неравнодушна к спиртному: на вечеринках у Магды выпивает больше обычного, да и дома не прочь освежиться стаканом ежевичного вина или пунша. Конечно, она переживает из-за нехватки денег и теперь ещё из-за Оскара, но дело ли это? И как со всем этим быть? Нужно ли поговорить с ней или пусть все идёт своим чередом?       Сандра тяжело вздохнула и вновь, в который раз за ночь, перевернулась с боку на бок. Прислушалась к ровному дыханию девочки, немного успокоилась ее сонной близостью и все же начала погружаться в неглубокое тревожное забытье, из которого спустя короткое время была вырвана пронзительной трелью электрического звонка.       Эбби вскочила с постели первой. Она нашарила в кресле свой халат и только потом, скрыв нижнее белье, обернулась к возлюбленной с немым вопросом во взоре.       — Кто бы это мог быть? — спросила она, вроде как ни к кому не обращаясь, но Сандра, услышав ее родной, чуть хрипловатый со сна голос, поняла: ссоре конец. Обрадовавшись как ребенок, она поспешно ответила:       — Наверное, блокварт. Будет опять угрожать отключением воды и газа, если мы не заплатим.       — Нет. — Эбби покачала головой и едва заметно вздрогнула, когда трель звонка — громкая, настойчивая — раздалась вновь. — Это не Прёппер — тот обычно приходит вечером.       — Что гадать? — Сандра, пожав плечами, сделала шаг в направлении коридора. — Я открою.       — Нет!.. — испуганно воскликнула Эбби. Она схватила возлюбленную за руку, потянула к себе. — Давай не будем открывать.       — Да отчего же не будем? — грубовато удивилась Сандра, втайне наслаждаясь теплом руки девочки, которую та доверчиво вложила в ее ладонь.       — Так… Пусть уходят.       — Глупости какие. Давай хотя бы в щель посмотрим. — Сандра, с сожалением отняла руку и вышла в коридор. Подойдя к входной двери, она прильнула к дурно заколоченной щели почтового ящика, которая осталась ещё от прежних владельцев квартиры. Рассмотрев доступное взгляду пространство лестничной клетки, презрительно фыркнула и обернулась к подоспевшей девочке: — Если не ошибаюсь, это твой отец. И, кажется, он уже собрался уходить       — Что? Отец? — Эбби поспешно бросилась открывать дверь, а Сандра, отступив вглубь коридора, остановилась у стены, небрежно запахнула халат и скрестила руки на груди. — Папа, зачем ты тут? — Эбби впустила в дом нежданного гостя и тут же всплеснула руками: — Господь милосердный, ты же весь мокрый!.. На улице дождь?       — Да, как видишь. Пришлось идти пешком целый квартал, потому что дорога у вашего дома перекопана. После замечания фюрера о плохой воде в Берлине, они, кажется, решили сменить трубы во всем городе. — Господин Мэйси усмехнулся раболепию муниципальных властей и, сняв промокшую насквозь шляпу и светлый пиджак из плотной чесучи, передал их дочери. — Будь добра, повесь сушиться над газом.       — Конечно, папа. — Эбби приняла вещи и, помявшись, спросила: — Ты надолго? То есть, я имею в виду, успеет ли просохнуть?       — Не переживай, милая. — Отец девочки вновь усмехнулся и, потрепав дочь по плечу, осторожно поцеловал ее в щеку, а после, видимо, почувствовав запах коньяка, удивленно приподнял одну бровь. Хмыкнув, он неприязненно взглянул на Сандру, которую, войдя, не удостоил даже формальным приветствием, и продолжил: — Приехал взглянуть на ту часть работы, что уже выполнена. Пусть твоя… подруга подготовит все для просмотра.       — Там все готово, — поспешно сказала Эбби. Она взяла отца за рукав и потянула его в сторону гостиной, подальше от закрытой двери кабинета. — Пойдем, я сварю тебе кофе, а Сандра пока приведет себя в порядок. Мы не ждали тебя.       — Вот уж не думал, что должен предупреждать о визите собственную дочь.       — Воспитанные люди именно так и поступают, — с вызовом сказала Сандра. — Особенно, если их дети живут отдельно своими семьями.       — Семьями? — холодно переспросил господин Мэйси. — Вы называете вашу связь с моей дочерью «семьёй», фройляйн? Не слишком ли самонадеянно?       — Папа, пожалуйста, — взмолилась Эбби. Она бросила на возлюбленную умоляющий затравленный взгляд, просящий молча проглотить оскорбление, и чуть ли не силой увела отца в гостиную.       Сандра же, презрительно скривившись, ушла в спальню и быстро переоделась в рабочее — пусть уж господин Мэйси побыстрее осмотрит несколько готовых плакатов и покинет их мирный уютный дом, в котором в последнее время не стало никакого покоя. Все же, девочка права: нужно еще раз поговорить с Оскаром и попросить его уладить дела как можно скорее — не ровен час придет с проверкой блокварт, или же какая-нибудь пронырливая особа из общества взаимопомощи сунет свой любопытный нос, куда не следует. И с каких это пор, скажите на милость, немцы стали обязаны пускать в собственные квартиры кого ни попадя?       Сандра поднялась по крутой лесенке в свою устроенную под самой крышей мастерскую, впустила в помещение тусклый свет серого осеннего утра и принялась развешивать по свободной стене готовые плакаты. Едва успела закончить, как рядом бесшумно возник этот неприятный человек с неживой улыбкой, которому она вскоре будет обязана свободой, а быть может, и жизнью.       Этот человек медленно прошелся мимо экспонатов импровизированной выставки, рассеянно вгляделся в каждое квадратно-прямоугольное «истинно арийское» лицо, грубо отрисованное резким карандашным штрихом — так, чтобы не возникло даже намека на полутон, на полутень. Только твердые подбородки доблестных немецких солдат, только крепкие жилистые руки немецких рабочих и только строгие лики призванных хранить семейный очаг немецких женщин. А в самых неожиданных местах — маленькие, ломающие композицию уродливые фигурки «виновников германской трагедии»: жалкие, нарочито-карикатурные образы, вызывающие у зрителя лишь брезгливое недоумение — и как только подобную шваль земля носит?.. Отец Эбби должен остаться доволен.       Господин Мэйси, кривя рот то ли в нервном тике, то ли в недовольной гримасе, дважды прошелся вдоль выставочной стены, а после надолго замер у последнего плаката, над которым Сандра работала, когда уставала от «арийской» тематики. На нем она изобразила мужчину и женщину: она — белокурая, статная, в свободном светло-сером платье — сидит на низкой скамеечке, он — худой, измождённый, облаченный в грязную форму пехотинца — распластался у ее ног, положил бедовую голову на колени, принимает ласку тонких пальцев. Одна его рука судорожно сжимает ремень подсумка, другая неестественно вывернута ладонью к зрителю. Горечью и отчаянием веет от этой сцены: война проиграна, вера попрана, громкие слова потонули в канонаде тяжёлых орудий. Осталась лишь любовь женщины — возлюбленной, жены, матери, — но что мужчине-воину та любовь? Ему бы умирать за придуманные идеалы…       Интересно, почувствовал ли отец Эбби хотя бы малую толику того, что вложено в набросок? Или же он молчит так долго оттого, что светловолосая женщина на плакате неуловимо напоминает Эбби? Впрочем, вот очнулся от наваждения, обернулся к художнице, тихо сказал:       — Я не вижу вашего автографа, фройляйн. Ни на одном плакате.       — Автографа не будет, — угрюмо ответила Сандра.       — Что же… — отец Эбби пожевал тонкими сухими губами и внезапно улыбнулся своей вежливой неживой улыбкой, от которой у Сандры мгновенно засосало под ложечкой. — В таком случае и сделка не состоится — вы не выполнили мои условия, фройляйн. Позвольте откланяться?       — Постойте. — Сандра вдруг вспомнила вчерашние слова девочки о безденежье, усталости и безысходности и, вспомнив, решилась. Она достала из кармана рабочего халата чернильный карандаш и, пройдя вдоль стены с развешенными плакатами, поставила в левом нижнем углу каждого из них свою незамысловатую подпись.       Только сейчас она прозрела всю подноготную плана отца Эбби, всю его подлость. Ведь если плакаты с автографом растиражируют (а их непременно растиражируют — господин Мэйси об этом позаботится), то она умрет как художник, и заграницей никто не подаст ей руки. Нацистских прихвостней нынче не любят ни по ту, ни по эту сторону океана. Но бог с ней, с репутацией, покой и счастье девочки дороже.       — Так лучше? — бесцветным голосом спросила она, поставив автограф на последнем плакате. — Теперь мы сможем уехать?       — Так лучше, — кивнул господин Мэйси.       Он не спеша направился к выходу из мастерской. Уже переступив порог, обернулся и, немного помедлив, словно решаясь на что-то, глухо сказал:       — Сегодня будет плохая ночь, фройляйн Хартманн. Ложитесь спать пораньше.       

***

      Сандра, разнеженная любовью, которой был полон день, полулежала в подушках разоренной постели и лениво наблюдала за тем, как Эбби, уже справившись с поясом и поставив правую ногу на стул, натягивает на голень тонкий шелковый чулок нежно-сиреневого цвета. Потом она затянет свою совершенную грудь в узкий неудобный бюстгальтер и наденет теплое осеннее платье.       По мнению Сандры, все эти вещички точно придумали во времена инквизиции — не иначе!.. — но девочка любит красиво одеваться и даже неудобное белье носит не без удовольствия. Впрочем, снимает — тоже.       Сандра, вспомнив новый интимный опыт, полученный всего какие-то полчаса назад, слегка порозовела и потянулась за портсигаром. Закурив, она вновь вернулась мыслью к минувшему и изумленно покачала головой: кто бы мог подумать, что подобное единение тел и душ может быть настолько приятным.       А все началось с того, что девочка не позволила ей привычно спуститься ниже и попросила смотреть ей в глаза, пока их разгоряченные тела, соприкасаясь в нужных точках, медленно двигались в неком подобии танца, в котором почти не было страсти. Зато была такая огромная, невысказанная нежность, что Сандра вскоре начала задыхаться и, чтобы дышать, впервые в жизни облекла в бессвязные слова, произнесенные сбивчивым шепотом, те чувства, что разрывали ей грудь. А после и вовсе утратила ощущение времени и пространства: в огромной космической пустоте остались лишь пронзительная голубизна глаз девочки, её расширившийся от этой странной, ни на что непохожей близости зрачок, ее горячие мягкие губы и нетерпеливое ожидание теплой волны, что вскоре должна была накрыть их обеих с головой. Сейчас. Ещё чуть-чуть. Сандра сдерживалась из последних сил и, лишь заприметив на лице своей юной любовницы знакомое мило-сосредоточенное выражение, свидетельствующее о скорой развязке, позволила себе ухнуть в эту яму. И ухнув, всхлипнула, уткнулась носом в шею девочки и так замерла, переживая новые эмоции и ощущения, которыми может одарить любовника лишь безусловно любящий человек.       — Так-то лучше, верно? — спустя какое-то время тихо прошептала Эбби и осторожно погладила возлюбленную по спутанным волосам. — Лучше, чем самой, правда?       — Лучше, — глухо согласилась Сандра. Она чувствовала себя так, словно с нее заживо содрали кожу, а после опустили в кипяток, и эта дикая пытка отчего-то вызывает столь сладкую ненормальную боль, что впору записываться на прием к очередному врачевателю душ.       — Я тоже хочу ласкать тебя. — Девочка попыталась заглянуть в глаза своей уставшей от непривычной близости подруги, но не преуспела — та перекатилась на бок и шарила дрожащими пальцами по придвинутому к кровати стулу, пытаясь нащупать портсигар. — Почему ты не позволяешь?       — Потому, — коротко ответила Сандра, справившись, наконец, и с собственными чувствами и с подрагивающими руками, и с дурацкой, не высекающей искру, зажигалкой.       — Это не ответ. — Эбби упрямо нахмурилась и продолжила: — Это потому, что я так неопытна? Тебе не нравится, как я делаю? Поэтому?       — Нет. — Сандра сделала несколько глубоких затяжек и, стремясь перевести разговор на другое, погладила Эбби по бедру: — Ступай мыться, девочка, и собирайся — иначе опять опоздаешь к закрытию пансиона. Эта старая ворона фрау Хольм будет ворчать до самого утра.       — Не буду мыться. Холодно. — Эбби зябко передернула плечами и пристроила свою белокурую голову на груди оставшейся лежать на спине Сандры. Помолчав, тихо сказала: — Мне бы очень… очень хотелось, чтобы однажды ты позволила.       — Посмотрим, — вяло отозвалась Сандра, зная, впрочем, что тому, чего так хочет Эбби, никогда не бывать. Ведь стоит ей, Сандре, лишь однажды узнать эту сладкую ласку, и она не сможет отпустить девочку в назначенный срок, который так или иначе вскоре настанет — сомнений в том нет. Она и так уже слишком привыкла, приросла, прикипела кожей к своей юной любовнице и в последнее время все чаще ловила себя на мысли, что в страхе ожидает того часа, когда Эбби, пресытившись запретной близостью, захочет вернуться к обычной жизни, мирный ход которой был столь неожиданно нарушен одной лишь встречей, которая могла и не случиться. Как странно все же… Как тяжело и странно порой оборачивается жизнь. Как тяжело и странно обнимать и целовать эту чистую доверчивую девочку, зная, что вскоре она также безропотно вручит свою судьбу мужчине, принесет ему, чужому и незнакомому, главную клятву у алтаря, родит детей и, быть может, со временем полюбит спокойной зрелой любовью, которой рано или поздно знаменуется любой счастливый брак. И по-другому, увы, не будет, ибо таков естественный ход вещей — всё и вся подчинены круговороту смертей и рождений, — а если уж какой винтик мироздания возомнил о себе невесть что, пожелал жить иначе, то наказание неизбежно, и суждены ему вечное скитание, злое одиночество, жесткий топчан в выстуженной морозами мастерской и, как закономерный итог, нищенские похороны в драных ботинках. Так уж устроен мир — не изменишь, не переломишь. И, видно, от этого так тяжело и смутно на душе.       — Откуда это у тебя? — вдруг спросила Эбби, и Сандра, замкнув круг навязчивых мыслей о будущем, едва заметно вздрогнула от долгого ласкающего прикосновения к одному из длинных тонких шрамов под грудью. — Словно порез.       — Я не знаю. — Сандра осторожно убрала пальцы любовницы от нежного места и потянулась за новой сигаретой. — Не помню.       — Как это? — Эбби удивлённо подняла голову, но, увидев, что подруга занята своей зажигалкой и вовсе не торопится отвечать, вновь вернулась в прежнее положение. Выждав несколько минут и поняв, что ответа на вопрос опять не будет, она устроилась поудобнее, а потом, вздохнув, тихо прошептала: — Как птица…       — Что? — переспросила не разобравшая слов Сандра. — О чем ты?       — Как птица, — чуть громче повторила Эбби и, скорее почувствовав, нежели увидев недоумение любовницы, поспешно пояснила: — Твое сердце. Оно бьётся как птица… птица в клетке.       — Вот ещё, — фыркнула смущенная сравнением Сандра. — У всех бьётся.       — Я не знаю, как у всех, — со странной интонацией ответила девочка и, помедлив, словно решаясь на что-то неприятное, все же спросила: — А ты?.. Ты слушала у кого-нибудь, как бьётся сердце?       — Больно надо, — буркнула Сандра и тут же, совершенно некстати, вспомнила, как спала в одной постели с Радой, как обнимала ее со спины и как однажды прижималась ухом к ложбинке между лопаток, с наслаждением прислушиваясь к тихому частому «тук-тук», втайне надеясь, что такое частое сокращение сердечной мышцы вызвано близостью и желанием, ею порожденным.       — Даже у Рады? — будто подслушав мысли любовницы, небрежно поинтересовалась Эбби.       — При чем тут Рада, девочка? — раздражённо ответила вопросом на вопрос Сандра. — Какое тебе дело до нее? Зачем ты все время спрашиваешь?       — Затем, что она тебе пишет, и после прочтения этих писем ты сама не своя, — сухо произнесла Эбби и попыталась высвободиться из объятий. — Пусти, мне нужно собираться.       — Собирайся. — Сандра, решив не обострять ситуацию продолжением неприятного разговора, разжала кольцо своих рук и позволила обиженной, похожей на маленького взъерошенного воробушка девочке встать с постели.       — Что же… — Эбби, ступив босыми ногами на холодную половицу, скорчила недовольную гримасу и немного потопталась на месте. — Все же помоюсь, — решила она.       Она подхватила со стула непросохшую, истончившуюся от времени, застиранную до серости простынь и скрылась за ширмой, что прятала от посторонних глаз жестяную раковину с длинным проржавевшим краном, из которого в любое время суток сочилась тоненькая струйка ледяной воды, в объявлении названная «всеми удобствами в комнате».       Вспомнив первую реакцию девочки на свое новое жилище (по убогости, пожалуй, превосходящее пресловутый угол в парижской мастерской), Сандра нервно хмыкнула и мысленно пересчитала оставшиеся деньги: даже если питаться одним хлебом, покупать самые дешёвые сигареты и ходить по делам пешком, то снимать эти, с позволения сказать, «апартаменты» она сможет ещё месяц — не более. А дальше? Дальше-то что? Писать Пабло и умолять вернуть долги? Занимать деньги у сестры и мамы? Искать временной работы и уроков? Или все же позволить Эбби оплачивать все расходы? Хорошенькое дело — ничего не скажешь. Чертова, чертова нищета!.. И чертова щепетильность, не позволяющая затеять тяжбу и отсудить у отца хотя бы часть доходов с имения — уж наверное, семья не обеднеет без ее доли, и отец сможет прожить остаток дней без бегов, а дядя Густав — без олеронского коньяка. Но как, как после этого смотреть в глаза сестре и маме?..       Сандра тяжело вздохнула и перескочила мыслью на подаренную отцом квартиру, с которой тоже необходимо что-то решить перед отъездом. Вот только что? Продать? Разумеется, на первый взгляд это самое простое и выгодное решение, однако же за четырехкомнатную квартиру в хорошем районе нынче дают совсем смешные деньги, ибо первые полосы газет пестрят объявлениями о продаже недвижимости, и цены на нее с каждым днём падают все ниже и ниже. Люди, родившиеся в Германии, до недавней поры искренне считавшие себя немцами, а ныне заклейменные еврейским отродьем, бегут из страны, продавая за бесценок семейный business, жилье, громоздкую мебель, антиквариат, предметы роскоши и произведения искусства, что запрещены к вывозу из Рейха. Собственно, именно поэтому глава семейства Хартманнов и раскошелился на шикарную квартиру для своей блудной дочери: купил ведь за треть цены и бросил словно подачку взамен имения, половина которого по совести принадлежит ей. Да только, как выясняется, совести Господь отсыпал только им с Ники и, как водится, с излишком.       Снова вздохнув о своей неспособности заработать если не на роскошную, то хотя бы на приличную жизнь, Сандра попыталась прикинуть, будет ли выгодной сдача квартиры в аренду, но очень скоро утомилась от совершенно чуждых ее уму вычислений. Все эти вопросы, связанные с ремонтом, новой обстановкой, коммунальными платежами и налогами на имущество, никак не хотели складываться в голове в цельную картину, и она даже тихонько застонала от отчаяния и безысходности, в которые ее неизменно повергали бытовые неурядицы. Вот Рада — та умеет наладить свой и чужой быт, подстроить существование под чёткий механистический ритм метронома, наполнить место обитания если не уютом, то неким его суррогатом, который принято называть порядком и который обычному человеку порой встает поперек горла. Раньше Сандра даже не задумывалась о подобных вещах, позволяя подруге (если уж ей припадала охота) распоряжаться их общим бытием по собственному усмотрению, однако сейчас, узнав поближе Эбби, внезапно усомнилась в правильности того казарменного режима, которому подчиняла их жизни суховатая педантичная Рада.       Ведь девочка совсем, совсем другая: не терпящая математической точности и порядка, ею порожденного, от природы больше склонная к рассеянной безалаберности, она, тем не менее, создает вокруг какой-то особый уют из подручных, вовсе не предназначенных для того, мелочей, и даже здесь, в голой обшарпанной комнате, меблированной лишь кроватью, стулом и шкафом, всякий раз оставляет после себя шлейф домашнего тепла, к которому хочется возвращаться. Возвращаться же в дом Гайичей, несмотря на гостеприимность доктора, Сандре никогда не хотелось, и теперь она отчасти понимала, почему.       «Страшно представить, во что Рада превратила за минувший месяц нашу с Пабло мастерскую. В стерильную операционную — не иначе», — проворчала Сандра себе под нос, однако полностью погрузиться в мысли об оставленной в Париже подруге не успела — отвлеклась на Эбби, которая, жалобно причитая и охая, выпрыгнула из-за ширмы и принялась яростно растираться тонкой простыней.       — Почему? — растеревшись, протяжно простонала она. — Почему в немецких квартирах так холодно, Сандра? Всегда! — спасаясь от свежего воздуха, она нырнула к любовнице под одеяло, и та с готовностью приняла озябшую после умывания ледяной водой девочку в свои объятия.       — О, — рассмеялась Сандра. — Разве холодно?       — Очень, — капризно ответила Эбби, пытаясь подоткнуть одеяло так, чтобы не осталось ни малейшей щелочки. — И я не могу понять, отчего так? Допускаю, что в этой… — Эбби чуть помедлила, подбирая не слишком обидное слово для определения нового жилья возлюбленной, — в этой конуре просто-напросто прогнили все трубы, и потому нет отопления. Но почему такой же холод царит в моих апартаментах у фрау Хольм? Или в доме твоей сестры? Мы с папой были у неё на музыкальном вечере в минувшую пятницу — так у меня чуть не отвалились уши!..       — Ты преувеличиваешь, — улыбнулась возмущению девочки Сандра. Она ласково провела горячей ладонью по влажной, прохладной коже спины любовницы, а после, очерчивая силуэт, спустилась к бедру и ниже.       — Ничуть. Не Германия, а Северный Полюс какой-то, ей-богу. — Эбби с готовностью прижалась к ней всем телом и потянулась за поцелуем. — Боже, милая, я с ума по тебе схожу… Не хочу уходить.       — Собирайся, — с сожалением увернувшись от настойчивых губ девочки, сказала Сандра. — Скоро совсем стемнеет — не стоит тебе возвращаться домой так поздно.       — Ещё чуть-чуть, — невнятно пробормотала Эбби, покрывая короткими горячими поцелуями шею любовницы, уже зная, что этой ласке та противиться не умеет. — Пожалуйста, милая, позволь мне это… сейчас… Я очень хочу…       — Нет. — Сандра сделала над собой усилие и легонько оттолкнула от себя девочку. — Ступай одеваться.       — Ты ужасная женщина, — надув губы, обиженно сообщила Эбби, но все же встала и принялась собирать свое разбросанное по всей комнате нижнее белье. Надев пояс, она поставила ногу на стул и, зная, что за ней наблюдает пара внимательных глаз, принялась медленно натягивать на левую голень чулок нежно-сиреневого цвета. — Выпроваживаешь меня, а сама потом, небось, отчаянно веселишься.       — О да, — замкнув очередной, на этот раз малый, круг воспоминаний, встрепенулась Сандра. Она насмешливо цокнула языком и поддразнила: — Знаешь ли, как только твой кабриолет скрывается из вида, я беру такси и еду на Кляйстштрассе.       — Кляйстштрассе? Что там?       — О, несколько полуподпольных заведений для таких… для таких, как я. Там можно неплохо провести время, если есть деньги и желание.       — Заведения для таких, как мы? — Эбби, обернувшись, вопросительно взглянула на любовницу. — Ты хочешь сказать, нас таких много?       — Нет, девочка, — мягко сказала Сандра. — Таких, как я, мало. Очень мало. А ты… ты не такая, поверь.       — Отчего ты так думаешь? — Эбби удивлённо застыла на месте, позабыв и про холод, и про второй чулок, который не успела натянуть и до половины. — Разве это всё, — она сделала неопределенный жест рукой, указывая одновременно и на обнаженную подругу и на постель, и на собственную наготу. — Разве это всё не говорит об обратном?       — Нет, — покачала головой Сандра. — Не говорит.       — Но отчего же?       — Оттого, что ты ещё очень молода, милая. — Сандра, заметив несвойственное Эбби напряжение и беспокойство, немного помялась в поисках нужных слов, которыми можно все объяснить, не обидев девочку, и, так и не найдя их, обреченно продолжила: — И оттого, что ты пока сама не понимаешь, чего хочешь. Не знаешь своей истинной природы, которая может оказаться вовсе не такой, как ты сейчас думаешь. Пройдет совсем немного времени, и мы разойдемся… разойдемся в разные стороны. Я уеду туда, где привыкла жить, а ты… ты останешься и будешь еще пробовать, искать, влюбляться. В мужчин или в женщин — неважно. Обычно к твоим годам девушки уже определяются, но у тебя было слишком много забот с отцом и братьями, и потому ты немного запоздала. Теперь же наверстываешь упущенное, но однажды ты все равно сделаешь окончательный выбор, и выбор этот будет в пользу брака и рождения детей. Поверь, я достаточно повидала и…       — Что ты говоришь такое? Что значит — разойдемся?.. — оборвала ее на полуслове ошеломленная Эбби, из всей тирады осознавшая, похоже, лишь те фразы, которые касались настоящего. — Я… я не понимаю тебя, Сандра. Что значит — разойдемся? Неужели для тебя это всё… наша близость, я имею в виду… неужели она ничего не значит?       — Я этого не говорила, — устало возразила Сандра.       — Но ты считаешь, что мы скоро разойдемся, — растерянно прошептала девочка. — А это… это неправда!..       — Эбби…       — Я уже сделала выбор, — горячо продолжила Эбби. — В тот самый момент, как впервые увидела тебя. И после… Все это время! Да, я не понимала, что со мной происходит, почему мне постоянно хочется быть рядом с тобой, слушать твой голос, случайно касаться. Было непросто… Но теперь я все про себя знаю, и то… то, о чем ты сейчас сказала, это не про меня. Я больше не буду ничего, как ты выразилась, пробовать… или… или искать. Я уже нашла и выбрала. Отчего ты не веришь мне, Сандра?       — Я верю, — опустив глаза на свои нервно сцепленные руки, не чувствуя в себе сил продолжать выяснение отношений, которое наверняка выльется в отвратительную ссору, пробормотала Сандра. — Верю, девочка. Одевайся.       — Нет, ты по-прежнему так думаешь. — Эбби, пристегнув последнюю защелку пояса к ранту чулка, присела на кровать рядом с возлюбленной и положила свою теплую руку на ее судорожно сжатые кисти. — Что мне сделать, чтобы ты уверилась в обратном?       — Ничего, милая. — Сандра вымученно улыбнулась и позволила девочке поцеловать себя в губы.       — Я буду рядом с тобой всегда, слышишь? — прошептала Эбби сквозь нежный поцелуй. — Всегда…       Сандра, вспомнив, как короток бывает век любовного «всегда» грустно хмыкнула, но промолчала. Пусть все идёт своим чередом: рано или поздно (а скорее, рано) влюбленность у Эбби пройдет, и она разорвет эту связь сама. А покамест… покамест ничто не мешает им наслаждаться друг другом. Господь милосердный, до чего же у девочки мягкие, горячие губы и до чего же ей хочется почувствовать их прикосновение там. Но, черт возьми, нельзя. Вот этого действительно нельзя.       — Боже, как же я не хочу уходить, — простонала Эбби спустя несколько минут, когда нежные поцелуи стали перерастать в более откровенные ласки. — Как же я хочу остаться здесь, с тобой, на всю ночь.       — Скажешь тоже, — справившись со сбитым дыханием, ворчливо ответила Сандра. — Не хватало, чтобы ты проводила в этом клоповнике еще и ночи.       — Но ты же проводишь, — парировала Эбби.       — Я к тому привычная. И потом, старая ворона фрау Хольм сразу же донесет твоему отцу, что ты не ночуешь в пансионе.       — Что верно. — Эбби с сожалением вздохнула и, встав с кровати, принялась расправлять свое небрежно брошенное на стул платье. — Но мне так хочется быть с тобой и ночью.       — Ненасытная, — улыбнулась Сандра, невольно любуясь девочкой, которая в своем дорогом кружевном белье кремового цвета была чудо как хороша. — Ты днем-то совсем меня замучила, а уж если мы будем заниматься этим еще и ночью…       — Я не об этом!.. — густо покраснев, воскликнула девочка. Она вновь упала рядом с возлюбленной на постель — так, чтобы заглянуть ей в глаза с близкого расстояния, — и тихо, чуть запинаясь, продолжила: — Я всего лишь хочу засыпать с тобой рядом. И просыпаться. И… и чувствовать, как ты дышишь во сне. Понимаешь?       — Мы можем вздремнуть днем. — Сандра, не выдержав сияющего чистотой и любовью взгляда своей юной подруги, отвела глаза и попыталась обратить все в шутку. Будет невыносимо, если Эбби сейчас начнет опять признаваться в любви и ждать ответного признания, которого так и не последует.       — Это не то, — расстроенно пробормотала Эбби.       Она встала с кровати и принялась за завершение туалета.       По четким выверенным движениям, которыми она убирала в прическу волосы, и по ее обиженному молчанию Сандра поняла, что опять, отнюдь того не желая, ранила девочку. Поняв, устало вздохнула: в такие моменты она вновь и вновь укоряла себя за слабость, трусость и малодушие, которые, смешанные в гремучую смесь и остро приправленную телесным влечением, не позволили ей уехать в Париж, пока дело не зашло слишком далеко. А теперь уж поздно, и как выпутаться из паутины этой сладкой любовной связи без потерь с обеих сторон, Сандра не знала. Видимо, действительно остается одно: подождать, пока девочка охладеет сама. Но и это решение попахивает малодушием.       Мало-душие. Сандра, повторив это слово про себя, разделив его на две части, словно смакуя, пробуя на вкус, задумалась над тем, действительно ли к тридцати пяти годам у нее осталось маловато души и, если так, то способен ли оставшийся осколок хоть на какое-то подобие любви, которым она, возможно, сможет немного обогреть так отчаянно нуждающуюся в ответном чувстве Эбби.       — О чем ты думаешь? — внезапно спросила полностью собравшаяся девочка, и Сандра, побоявшись, что на ее лице можно прочесть давешние мысли, поспешно натянула первую попавшуюся маску внимательного слушателя из своего обширного арсенала и покачала головой:       — Так… ни о чем.       — Ты хмурилась, значит, думала о чем-то неприятном, — продолжала настаивать Эбби. — О чем? Это касается нас? Наших отношений?       — Нет, — солгала Сандра. — Я думала о… о квартире.       — О квартире? — удивлённо переспросила Эбби. — О какой квартире? Разве… Хотя, нет, постой, я поняла: ты хочешь снять квартиру, верно? Для нас, верно? — Девочка радостно хлопнула в ладоши и, не обратив внимания на короткое замешательство подруги, воодушевленно продолжила: — Знаешь, по-моему, это прекрасная идея! И как мне самой не пришло в голову? Обойдется недешево, конечно, но я тоже могу поучаствовать, не спорь. Уж всяко отдельная квартира, пусть и маленькая, лучше, чем эта отвратительная конура. И знаешь, мы сможем, наконец, сделать некоторые вещи вместе. Например… например, принять ванну или приготовить еду. Представляешь? Я скажу отцу, что буду иногда ночевать у тебя — уверена, он не станет возражать. Ох, да ему вообще сейчас не до того… Сандра, почему ты не подумала об этом раньше? Ведь мы могли бы уже жить вместе почти две недели!..       — Эбби, — переждав восторги своей юной любовницы, сказала Сандра, — видишь ли, у меня есть собственная квартира в Берлине.       — Прости? — Эбби в изумлении замерла на месте и воззрилась на Сандру как на умалишенную. — У тебя есть квартира? Собственная квартира? Почему же тогда ты живёшь не в ней? Она в аренде? Или формально принадлежит твоему отцу? У вас непростые отношения, я знаю… но… но можно же как-то договориться. Твоя мама… она очень милая, и…       — Эбби, — сделав над собой усилие и подавив вызванное безудержной болтовней подруги раздражение, ещё раз повторила Сандра, — дай мне возможность ответить хотя бы на часть твоих вопросов.       — О, прости. — Эбби густо покраснела и прижала пальцы ко рту. — Я слишком много говорю, верно?       — Верно, — благодушно согласилась Сандра.       — Это потому, что ты все время молчишь. Иногда мне даже кажется, что ты забываешь о моем присутствии.       — Это не так, ты же знаешь.       — Хочется верить. — Эбби вздохнула. — Так что с твоей квартирой? Она в аренде?       — Нет. — Сандра покачала головой.       Она открыла свой портсигар и хотела закурить, однако обнаружила, что сигареты закончились. Бездумно покрутив в руках ставшую бесполезной вещицу, она отложила ее в сторону и задумалась о том, где на ночь глядя купить сигарет. Видимо, все же придется одеться и прогуляться до ближайшего кафе.       — У тебя закончились сигареты? — спросила девочка, поняв, что подруга вновь погрузилась в какие-то свои думы и, кажется, совершенно позабыла о предмете разговора. — Помнится, в авто в отделении для мелочей была початая коробка.       — Да? — радостно встрепенулась Сандра, которой вовсе не хотелось выбираться из теплой постели в холодную темноту окружающего мира. — Ты точно помнишь?       — Точно. — Эбби чинно уселась на единственный стул и, расправив платье, сложила руки на коленях. — Я жду ответа на свои вопросы.       — Ох, — Сандра небрежно махнула рукой и, лениво потянувшись, продолжила: — видишь ли, пару месяцев назад отец подарил мне квартиру. Большую квартиру на Акациенштрассе. Это…       — На Акациенштрассе? — вновь перебила ее Эбби. — Боже мой, какое красивое название!.. Там же растут акации, верно? И, должно, летом вся улица в белом или розовом цвету… и…       — Эбби, — пытаясь сдержать улыбку, строго сказала Сандра. — Ты дашь мне рассказать или нет?       — Прости, — ещё раз извинилась Эбби и для верности зажала рот обеими ладонями, сделав при этом такие испуганные глаза, что Сандра с трудом удержалась от смеха. Всё-таки общение с девочкой на удивление легко и приятно — так обычно общаются родные друг другу люди, съевшие вместе не один шеффель соли, — а ведь они с Эбби знакомы совсем недавно, и едва присолили блюдо повседневности.       — На чем ты меня перебила?       — На улице Акаций, — негромко пискнула Эбби и вновь запечатала рот руками.       — Верно, — облегчённо выдохнула Сандра, поймав за хвост ускользающую мысль. — Так вот, девочка, никаких акаций там, разумеется, нет — их вырубили ещё во времена кайзера, когда начали прокладывать широкие улицы в той местности. Власти очень хотели сделать из захудалого городишки Шёнеберг новый Далем для тех, у кого не хватает денег на Далем старый, однако просчитались: Берлин растёт столь стремительно, что Шёнеберг уже давно вошел в черту города и ныне считается довольно-таки респектабельным районом. Это забавно, потому что во времена моей юности там держали свой бизнес еврейские коммерсанты среднего пошиба, а селились, в основном, выкресты — врачи и юристы, имеющие обширную домашнюю практику. Новые дома, возведённые на новых улицах, славились удобными для этих надобностей планировками. Что же касается людей побогаче, то они, знаешь ли, всегда предпочитали жить рядом с Большим парком или на набережной — квартира там и по сей день стоит как собственный особняк на озёрах. Помнится, перед войной, когда мама тяжело заболела и нужны были средства на ее лечение, отец подумывал продать наше жилье на Раухштрассе и переселиться в Шёнеберг, но тесное соседство с обширным еврейским кварталом его не устроило. В итоге, чтобы достать денег, опять перезаложили «Холмы». — Сандра, вспомнив о болезни мамы, которая в одночасье превратила ее из молодой цветущей женщины в худую, иссохшуюся, изжелто-серую старуху, нахмурилась и привычно растерла рукой занывшую область солнечного сплетения. Не нужно об этом думать. Она встряхнула головой и, передразнивая Клару, нарочито бодро, тая издевательскую нотку, продолжила: — Так что, квартира моя находится в приличном районе, рядом с парком, недалеко от центра. В полупустом разоренном доме, из которого хитростью и силой вынудили уехать почти всех жильцов. Говорят, стены все помнят: и любовь, и ненависть, и горькие обиды. Милое соседство, ты не находишь?       — Зачем ты так, дорогая? — Эбби, нагнувшись к постели, осторожно взяла возлюбленную за руку и, поднеся к губам, бережно, почти невесомо, поцеловала. — Возможно, люди, жившие в твоей квартире, уехали добровольно.       — Как же, добровольно, — хмыкнула Сандра. Она аккуратно, чтобы не растрепать уложенные волосы, погладила свою юную любовницу по голове и сказала: — Не бери в голову, девочка, я в любом случае, не собираюсь там жить. Продам, наверное.       — Ты же говоришь, что квартиры нынче дешевы? — Эбби встала и отошла к двери, где принялась, балансируя то на одной ноге, то на другой, обувать свои новые осенние туфли. — Быть может, разумнее сдать в аренду? Сколько там комнат?       — Четыре, — ответила Сандра и принялась добросовестно перечислять: — Две спальни, гостиная, кабинет. Кажется, две ванные комнаты, кладовая. Я там не была, знаешь ли.       — Не была? — Эбби от удивления застыла в немыслимой позе, на время совершенно позабыв о неудобно севшей на ногу туфле. — Отчего же? Тебе неприятно?       — Нет, я не успела — отец передал мне дарственную перед самым нашим отъездом, а у меня и без того было много дел.       — Что же, — девочка, обувшись, натянула перчатки и взялась за торчащий из двери ключ, — думаю, нам стоит завтра там побывать, как ты считаешь?       — Если хочешь. — Сандра с тяжким вздохом принялась выбираться из постели, чтобы проводить гостью, но та замахала руками:       — Лежи-лежи, я ещё не прощаюсь. Сейчас спущусь за сигаретами и вернусь.       Вернулась она действительно скоро — Сандра даже не успела толком устроиться в своей берлоге, устроенной из одеяла, пледа и подушки, как девочка вновь появилась на пороге.       — Там нетрезвый мужчина, — испуганно сообщила она, оглянувшись через плечо в темный общий коридор. — Сидит на полу прямо у входной двери и ругается. Обозвал меня, хотел за руку схватить, а потом плюнул мне вслед… и кажется… кажется, попал. — Эбби растянула подол и, расстроенно покачав головой, принялась затирать темнеющий на ткани плевок своим чистейшим носовым платком. — Как думаешь, может, мне стоит подождать, пока он уйдет? Не будет же он сидеть там вечно.       — Вот ещё. — Сандра, оживившись в предвкушении скандала (а возможно, и драки), мгновенно позабыв о владевшей ею сонной апатии, споро вскочила с постели и схватилась за свои брюки.       — Ничего страшного, ототрется, — сказала девочка дрожащим от обиды и потрясения голосом, но Сандра, продолжая одеваться, ее уже не слушала.       — Всякая сволочь мне тут харкать будет, — в холодной ярости процедила она себе под нос и, закончив свой небрежный туалет, устремилась к двери.       — Куда ты? — нервно спросила Эбби, схватив взбешенную подругу за руку.       — За сигаретами, — буркнула Сандра. Она попыталась вырвать кисть из цепких пальцев, однако не преуспела. — Пусти меня. Я покажу этому зарвавшемуся хаму его место. Пусти!..       — Глупости!.. — громко прошептала в ответ Эбби, оглянувшись на дурно притворенную дверь. — Глупости, милая!.. Он огромный и пьяный. И у него повязка штурмовика на рукаве, на поясе — нож. Пожалуйста, родная, я прошу тебя, не вмешивайся!..       — Я только посмотрю на этого мужлана, — заверила девочку Сандра и, воспользовавшись ее секундным замешательством, преодолев неожиданно сильное сопротивление, устремилась к двери.       В коридор они вывалились вместе. Эбби, не пожелавшая оставлять возлюбленную, крепко держала ее за руку и взволнованно дышала чуть позади, отчего Сандра злилась ещё пуще. Ярость, что копилась в ее душе многие месяцы, наконец выплеснулась в кровь, заискрилась в протоках маленькими багровыми пузырями. Такие пузыри, бывало, вздымались и лопались на губах отравленных газом солдат. Неужели? Неужели же, отходя в иной мир, они чувствовали именно это: черную, слепую ярость, круто замешанную на ненависти и безысходности? И, если так, то о каком отпущении упрямо твердил лазаретный пастор, в тысячный раз закрывая белые обожженные глаза и в тысячный раз стирая с черных губ эту кровавую пену ярости? Господь милосердный, за что, за что умирали эти мальчики, не успевшие стать мужчинами, призывающие в смертной муке не жен и возлюбленных, но собственных матерей, с которыми, уходя на сборочный пункт, стыдились прощаться? За что сражались те простоватые сорокалетние мужчины — весельчаки и балагуры поневоле — оторванные войной от земли или иного кормящего их семьи дела? И того ли ждали от победы (разумеется, победы!) те интеллигентные юноши из хороших еврейских семей, которых заманили в холодную окопную грязь красивыми речами и пустыми обещаниями?       Неужели же столькими бессмысленными смертями оплачено лишь это: толпы сволочей и хамов, беснующихся под вопли своего истеричного фюрера; издевательства над беззащитными; физические расправы над неугодными; дикие, унизительные для человеческого достоинства вывески в кафе и магазинах; бойкоты и вездесущее лживое радио, от которого нет никакого спасения.       А что же так называемые приличные люди? Те самые приличные люди, которые на выборах отдали свои голоса человеку, пообещавшему им хлеб и работу? Что же они? Молчат. Отводят глаза и, неловко улыбаясь собственной трусости, не подают руки старым знакомым, не слышат просьб о помощи, не покупают и не обращаются. Проходят мимо стариков с плакатами, над которыми изощрённо измываются молодые кабанчики в коричневой форме. Мимо женщины, которую избивают прямо на улице. Мимо аптек и магазинов, которые держат евреи. Мимо, мимо, мимо… Ведь связаться — себе дороже.       «Ну уж нет», — процедила себе под нос Сандра, увидев в общем коридоре, куда выходили двери сдаваемых внаем комнат, высокого грузного мужчину в мешковатой форме штурмовика. Тот полусидел у входной двери, время от времени предпринимая не слишком удачные попытки подняться на ноги. Всякий раз, когда ему это не удавалось, коридор оглашался отборной площадной бранью и неразборчивым ревом раненого быка, которому воткнули нож в загривок. Вот она, их «новая Германия» — воплощённое хамство, грязь и безнаказанность…       Сандра, не слыша и не видя ничего вокруг, чувствуя лишь кипящую в крови ледяную ярость, нарочито медленно подошла к нарушителю спокойствия, вгляделась в его черное от многодневной щетины, опухшее от неумеренной выпивки лицо, занесла для пощёчины руку и… И это было последнее, что она помнила с той пронзительной ясностью, какая случается лишь в минуты смертельной опасности.