Смерти нет

      Неяркий солнечный свет — последний дар угасающего до весны солнца — просачивался сквозь неплотно прикрытые полосатые ставни, падал на постель, устроенную на грубо сколоченном топчане, нарезал тонкими узкими ломтиками несвежее, застиранное до тонкости белье, подкрадывался к лицам двух спящих рядом женщин. Вот первый лучик робко коснулся смуглой щеки одной из них, и та недовольно заворочалась, пытаясь натянуть на себя одеяло. Она спрятала выпростанную ногу, ещё немного повозилась, и, видно, потеряв всякую надежду вновь погрузиться в сон, села на постели.       В маленьком, отгороженном от основной комнаты, закутке стоял дух перегоревшего вина — такой густой, что проснувшаяся женщина даже поморщилась от отвращения. Выпито вчера было немало. Да и позавчера тоже. А что было неделю назад, и вспоминать не хочется.       Женщина протерла глаза и, окончательно проснувшись, мрачно уставилась на ту, что делила с ней постель. Увидела разметанные по подушке белокурые волосы, кусочек бледно-розовой, золотящейся лёгким пушком щеки и, едва заметно вздрогнув, подалась вперёд. Она заглянула в лицо спящей и тут же, рассмотрев расслабленные сном черты, брезгливо скривилась.       — Эй ты, — грубо сказала она. — Эй ты, просыпайся. — Не дождавшись реакции, она, не церемонясь, потрясла спящую женщину за плечо. Какое там! Спит, будто ее убили.       Сандра грязно выругалась и лишь со второй попытки поднялась с постели — тело, отравленное неумеренными возлияниями, отказывалось повиноваться и нести бессмертную душу в направлении уборной. Однако же она не сдалась, кое-как натянула на голое тело замызганный рабочий халат и, пошатываясь, вышла из-за ширмы в общее пространство мастерской. Чтобы там первым делом наткнуться на осуждающий взгляд рыжеволосой, заметно обремененной женщины, которая, как раз закончив растапливать допотопную плиту, с трудом поднималась с колен.       — Не смотри на меня так, Рада, — чуть слышно пробормотала Сандра, без сил опустившись на один из табуретов. — И без того худо.       — Ещё бы не худо, — рассерженно отозвалась женщина. — Ты же пьешь без просыху вторую неделю.       — Вторую? — вяло переспросила Сандра. Она приняла из рук подруги кружку с водой и с жадностью опустошила ее. Утерлась рукавом и тихо продолжила: — А ощущение, будто вечность минула. Впрочем, неважно… Что это за девка там? — Она качнула головой в сторону отгороженного закутка и тут же едва не застонала от острой, вступившей в затылок, боли. — Кто она?       — Откуда мне знать? — Рада пожала плечами и поставила на плиту помятый закопченный кофейник. — Это ведь ты её вчера притащила. Полночи спать не давали.       — Прости. — Сандра, содрогнувшись от отвращения к самой себе, обхватила голову руками и принялась раскачиваться из стороны в сторону: Господь милосердный, как же низко нужно было пасть, чтобы попытаться заменить девочку какой-то едва похожей шлюхой!..       — Зачем ты вообще ее привела, если сразу же начала выпроваживать? — все ещё сердито продолжила Рада. — Орали как резаные.       — Значит, — встрепенулась Сандра. — Значит, ничего не было?       — Я свечку не держала, — буркнула Рада, но Сандра, тем не менее, с облегчением выдохнула: если бы подруга слышала звуки ее пьяного соития с уличной шлюхой, то высказала бы ей сейчас все накопленное за ночь недовольство, не особо стесняясь в выражениях.       Господь милосердный, до чего же хорошо, что она все же сумела устоять, не поддаться порожденной одурманенным сознанием иллюзии и сохранила верность своей девочке. Конечно, Эбби эта сомнительная верность теперь не нужна, как не нужна и сама Сандра, но все же это поможет сберечь хоть какие-то остатки самоуважения.       Впрочем, и эти жалкие остатки Сандра отбросила бы, как ненужный хлам, если бы знала, что, вернувшись в Берлин, сумеет вымолить у девочки прощение. Но нет, не сумеет, об этом и думать нечего. Такие, как девочка — гордые, несгибаемые — дают своим избранникам шанс за шансом, но когда Господь отмеряет предел их терпению, уходят, не оборачиваясь. А после, при случайной встрече, едва задерживаются скучающим взглядом на лицах бывших возлюбленных, и в том взгляде сквозят лишь брезгливое пренебрежение да толика болезненного недоумения.       Сандра представила, что Эбби однажды так взглянет на нее, содрогнулась всем телом и запретила себе даже думать о возвращении в Германию. Нет и нет. Она останется здесь, в Париже, и либо сойдёт с ума от тоски по девочке, либо, продолжив пить вино в компании сомнительных собутыльников, вскоре окончит свою беспутную жизнь на одной из грязных улочек самого развеселого города Европы. И Эбби об этом даже не узнает.       — Кто такая Эбби, Сандра? — внезапно спросила Рада, не отрывая взгляда от нетерпеливо дребезжащей крышки закипающего кофейника. — Очередная приближенная шлюха вроде Мими?       — Прости?.. — растерянно переспросила вырванная из потока своих горестных мыслей Сандра. — Что ты знаешь об Эбби? Откуда?       — Ничего не знаю, — откликнулась Рада, снимая кофейник с плиты. — Вернее, только то, что ты полночи втолковывала этой своей девке: мол, она и в подмётки не годится какой-то там Эбби. Вот я и спрашиваю, чем одна шлюха лучше другой?       — Эбби — не шлюха, — напряжённым голосом сказала Сандра. — И не смей… не смей о ней так.       — Как скажешь, — не стала перечить Рада. — А все-таки, кто она?       — Эбби — это Эбби, — пробормотала Сандра, не зная, стоит ли рассказывать бывшей пассии о той самоотверженной любви, которой так щедро, не требуя ничего взамен, одарила ее Эбби. И как подобрать слова, чтобы рассказать о самой девочке: о том, как она мила и красива; как смешно хмурится, когда сердится или пытается казаться старше; как сияют ее голубые глаза, когда она по-детски радуется какой-нибудь, порой и вовсе незначительной, мелочи; как мягки ее сладкие губы и как тепло в ее крепких объятиях; и как вкусно пахнет от ее волос и кожи терпкой горьковатой полынью…       — Вы познакомились в Берлине? — не дождавшись внятного ответа, вновь поинтересовалась Рада. — В минувшую поездку?       — Да, — коротко сказала Сандра. — Познакомились.       — И у вас что-то было?       — Было, — горько усмехнулась Сандра. — Все было.       — И что же? — тихо спросила Рада. — Она отвергла тебя? Не ответила взаимностью?       — Нет. Это я струсила и оттолкнула ее. Думала, так будет лучше для нас обеих. То есть для нее, разумеется, лучше. Видишь ли, она очень молода, совсем еще девочка… — начала путано объяснять Сандра, но вскоре умолкла и положила руку себе на живот. Там, под грудью, в области солнечного сплетения, вновь возникло это страшное ощущение сосущей пустоты, которое почти не покидало ее с того момента, как Эбби ушла. — Порой не могу дышать, — приложив ладонь к трудно вздымающейся диафрагме, пожаловалась она. — Задыхаюсь.       — Поднимала что-то тяжёлое? — деловито спросила Рада. Следуя давней привычке, она принялась тщательно вытирать руки чистым полотенцем. — Давай посмотрю.       — Не надо, — покачала головой Сандра. — Это… это пройдет. Ты же знаешь, все проходит.       — Да, проходит, — эхом отозвалась Рада. Она приблизилась, осторожно прижала голову сидящей подруги к своему мягкому круглому животу и бережно погладила по спутанным, давно немытым волосам. — Сандра, Сандра… Что же ты у меня такая непутевая? Все никак не можешь найти свое счастье.       — Мне и в карты не везёт, — пожаловалась Сандра и по старой привычке сильно боднула подругу лбом, а после, осознав, что ткнулась в самое сосредоточение новой жизни, движения которой, должно быть, уже ощущаются будущей матерью, испуганно замерла. — Я ведь ничего… ничего тебе там не нарушила? — запинаясь и косясь на обремененное плодом чрево подруги, спросила она. — Право слово, уж лучше бы они росли на деревьях.       — Горе ты мое, — ласково улыбнулась Рада. Она чуть отстранилась и потянулась за горячим кофейником. — Давай сюда свою кружку.

***

      Она очнулась спустя несколько бесконечно долгих секунд — сидя на полу, зажимая ладонью неглубокий порез на щеке. Очнулась и в каком-то странном оцепенении уставилась на то одичавшее подобие человека, что мгновением ранее играючи отшвырнуло ее от себя, наградив напоследок скользящим ударом короткого ножа по лицу. Этим ножом, наверное, не особенно дорожили: им резали сыр, вскрывали консервы, втыкали в землю и дерево, и оттого его лезвие — серое, тусклое, зазубренное во многих местах — постепенно лишилось благородной красоты, которой славится любое боевое оружие. Нож был туп и страшен. И именно на него Сандра смотрела, не отрываясь, тем пустым взглядом, каким смотрит каждая жертва на своего палача — без единой мысли в голове, в покорном ожидании нового удара, который, возможно, лишит ее жизни или оставит калекой.       Впрочем, если бы владелец ножа чуть твёрже стоял на своих толстых кривоватых ногах, она была бы уже мертва, а так… так есть еще шанс. Нужно увернуться от выпада и попытаться ударить коленом в самое слабое мужское место, а после, схватив застывшую изваянием девочку за руку, бежать на лестничную клетку, и оттуда — на улицу, в холодные объятия позднего сентябрьского вечера. Наружу он за ними не сунется — слишком пьян, чтобы спуститься по крутым ступенькам. А если и сунется, то неминуемо сверзится с лестницы, свернув себе шею. Туда и дорога, никто не заплачет.       Все эти мысли промелькнули в голове Сандры в то короткое мгновение, которое потребовалось штурмовику, чтобы найти точку опоры и вновь занести для удара страшный нож. Широкое лезвие, тускло сверкнув, неожиданно пропороло самое полотно этой реальности — да так неудачно, что она, раненая, затрепыхалась, задымила прорехой, вываливая, словно кишки, смутные воспоминания, которые отказывалась хранить память. Впрочем, полно, воспоминания ли это?.. Было ли так?.. И можно ли помнить тяжесть и смрад чужого, давно немытого, тела, вонь гнилых зубов и больного желудка, холод металла под ребрами и звенящую тишину леса, в котором, словно перед артиллерийским ударом, притихло все живое? Нет-нет, это не память!.. Это прорвавшийся в явь дурной сон, кошмар, не дающий покоя многие годы — хмарь, бесовство, наваждение!.. Но избавление близко: сейчас, когда нож с противным хрустом войдёт в грудь, рассечет неистово сокращающуюся мышцу, перережет сердечную жилу, морок рассеется без следа, оставив после себя лишь нездешний покой и умиротворение.       На какую-то долю секунды она даже возжелала подобного успокоения и, позабыв о самом сильном инстинкте — инстинкте сохранения собственной жизни, — вся подалась вперёд, словно призывая эту острую холодную боль. И верно, сама бы напоролась на нож, если бы не девочка: та вдруг оглушительно завизжала и бросилась на обидчика, вцепилась ногтями в его опухшее, заросшее жёсткой щетиной лицо, принялась драть податливое мясо с ожесточением молодой самки-рыси, лишившейся своих первых детёнышей. Штурмовик взвыл от неожиданности и боли, закружился, затоптался на месте. Свободной рукой он пытался оторвать от себя разъяренную бестию, которая уже успела превратить его испитое рыхлое лицо в кровавое месиво, и это ему почти удалось. Он извернулся, схватил своей огромной лапищей девочкину шею и вновь занёс руку со страшным ножом, чтобы ударить её в бок.       Однако не успел: Сандра, присев на корточки, вцепилась зубами в занесенную кисть, остервенело вгрызлась в грязные прокуренные пальцы, перехватила голой ладонью лезвие ножа, в то время как девочка (вот же умница!), освободившись из смертельного захвата, пнула мужлана коленом в пах. Да с такой силой, что он, извергнув грязное ругательство, согнулся пополам и, выронив оружие, инстинктивно прикрыл горстями свое мужское хозяйство.       Сандра, мгновенно оценив ситуацию, не обращая внимания на свою рассеченную, обильно кровоточащую ладонь, вскочила с пола, схватила девочку под локоть и потащила ее к выходу на лестничную клетку. А потом и дальше — вниз по узкой загаженной лестнице, на улицу, туда, где под низким вечерним небом жил и дышал заводскими трубами рабочий квартал на восточной границе округа Нойкелльн.       Жилье в этом районе сдавали задешево и кому ни попадя, однако даже по местным меркам тот доходный дом, в котором Сандра сняла комнату, был совсем нехорош. Ветхий, крошащийся кирпичом и известкой, с темными зевами неотличимых друг от друга парадных и черных входов — он замыкал вереницу таких же полуразвалившихся зданий в глухом переулке, что заканчивался не привычным простором соседней улицы, а высокой стеной из пыльного жженого кирпича. За этой преградой круглые сутки стучала станками ткацкая фабрика, и оттого время в округе делилось на части не часовой стрелкой, но фабричным гудком, утробный вой которого возвещал о начале или конце рабочей смены, а также о поре обеда. И то ли обедали ткачи-пролетарии аккурат за самой стеной, то ли после, в оставшееся время, соревновались в крепости руки и меткости глаза, но весь асфальт в тупичке был усеян остатками их нехитрых трапез: подсохшими корками черного хлеба, плесневелыми луковками да подгнившими огрызками мелких яблок.       Среди всего этого мусора Эбби, опасаясь идти в одиночестве по узкому плохо освещенному переулку, всегда оставляла свой отремонтированный автомобиль, и сейчас он — огромный, длинноносый, с отполированным до блеска кузовом, таинственно сверкал хромированными частями в неверном свете единственного фонаря.       «Не авто, а машина времени, ей-Богу. Будто и вовсе не из нашего мира…» — подумалось Сандре, когда они с девочкой, поддерживая друг друга, вывалились из темного подъезда нехорошего дома и устремились к кабриолету, чтобы укрыться от ужасов внешнего мира под его ненадёжной кожаной крышей.       Уже на подходе к автомобилю силы покинули Сандру, и она, выпустив локоть Эбби, неуклюже опустилась на колени прямо на загаженный асфальт. Израненная рука, до сего момента никак не дававшая о себе знать, внезапно задергалась, загорелась адской болью, и боль эта стремительной волной разлилась по всему телу. А после, схлынув, осела мелкой дрожью в суставах, оставив после себя слабость и дурноту. Сандра оперлась здоровой рукой о тротуар и, судорожно сглотнув, попыталась совладать со своим желудком, однако не преуспела: спустя мгновение ее вырвало горькой желчью и остатками скудного обеда, — после чего паникующее тело, которому сделали так больно, так невыносимо больно, забилось, задрожало крупной дрожью, покрылось холодной испариной и испуганно замерло в ожидании новой опасности.       — Пойдем, милая… пожалуйста, пойдем… вставай, — сквозь слезы бессвязно бормотала Эбби, тщетно пытаясь поднять её с тротуара. — Нужно перевязать… и ехать в больницу… Пожалуйста, вставай…       — Сейчас… — едва слышно ответила Сандра. Она даже слегка приподнялась, опираясь на пальцы целой руки, но тут же — облившись холодным потом, испугавшись ощущения сжавшегося в тугой комок сердца, которое, казалось, перестало биться навсегда, — присела обратно. — Сейчас, девочка… подожди… не тяни так сильно…       Но Эбби все продолжала тянуть ее за руку, а потом вдруг выпустила локоть и застыла рядом немым изваянием.       — Эбби?.. — спустя несколько секунд, почувствовав неладное, позвала подругу Сандра. — Эбби, что с тобой?       — Все в порядке, — каким-то неживым голосом отозвалась Эбби. Она вдруг твердо и почти зло скомандовала: — Вставай, тебе нужно в больницу. Вставай же.       Сандра, подстегнутая этим непривычно жёстким тоном, позабыв на мгновение об адской боли и дурноте, ею порожденной, вновь попыталась подняться на ноги — на этот раз без помощи Эбби, которая так и стояла рядом безмолвным истуканом. И когда ей это наконец удалось, она с силой вцепилась в хрупкое плечо девочки и внимательно вгляделась в ее бледное напряженное лицо. Черты на нём, казалось, застыли посмертной, лишённой каких-либо чувств и эмоций, гипсовой маской. Лишь из ярких голубых глаз продолжали сочиться слезы страха и отчаяния, но девочка, пребывая в состоянии глубокого потрясения, по всей видимости, этого не замечала.       Убедившись, что Эбби не в силах не то что управлять автомобилем, но даже двинуться с места, Сандра грубо потрясла подругу за плечо и громко, пытаясь прорваться сквозь пелену безразличия к окружающему миру, сказала:       — Мне нужен твой платок, девочка. Слышишь меня? Твой носовой платок. Где он?       Сандра повторила свой вопрос дважды или трижды и уже хотела перейти к более радикальным мерам приведения в чувство, но девочка наконец дрогнула и, неприлично хлюпнув носом, принялась искать требуемое в своем ридикюле, который лишь каким-то чудом не был потерян на поле боя.       — Я н-не знаю, где он, — всхлипнув, сказала она. — Должно… должно, остался там… в комнате…       — Должно, — безразлично ответила Сандра.       Она выпустила девочкино плечо и, преодолевая тошноту и головокружение, с трудом доковыляла до автомобиля. Там, тяжело привалившись бедром к его задней боковой дверце, внимательно рассмотрела в тусклом свете фонаря свою искалеченную руку. Кровотечение почти остановилось, и это можно было считать хорошим знаком — значит, нож не задел крупные сосуды запястья, — однако согнуть все пальцы или собрать кисть в горсть Сандра так и не смогла. Сообразив, что тупое лезвие повредило или полностью перерезало те жилы, что тянутся к фалангам пальцев, она кое-как, помогая себе здоровой рукой, сложила израненную кисть в кулак и обернулась к подруге:       — Помоги мне оторвать подол рубашки. Нужно перевязать.       — Н-не надо подол, — икнув, откликнулась та. — Я нашла платок. Правда, он… он не совсем чистый.       — Плевать, — резко оборвала девочку Сандра. — Дай сюда, ради бога.       Она вырвала у Эбби платок и попыталась самостоятельно перевязать руку, но, разумеется, не смогла.       — Можно я? — спросила почти полностью пришедшая в себя Эбби. Она осторожно забрала сжатый, окровавленный кулак подруги в свою ладонь и принялась обматывать его тканью. — Вот так?..       — Да, — буркнула Сандра и поспешно отвела глаза от тонких белых пальцев, которые неуклюже, причиняя боль, сражались с уголками носового платка, пытаясь связать их в мало-мальски крепкий узел.       — Кровь почти не течет, — справившись, прошептала Эбби. — Это ведь хорошо, верно?       — Верно, — все также неласково ответила Сандра, пытаясь грубостью в отношении ни в чем неповинной девочки умалить вину собственную: ведь, если бы она не полезла в драку, Эбби не пришлось бы сейчас трястись от страха в полутемном тупичке, перевязывая неаппетитно выглядящие раны.       Сандра ещё раз кинула на подругу хмурый взгляд исподлобья и вдруг будто бы впервые увидела эту молодую женщину, с которой уже несколько месяцев, сама того не замечая, делила поровну частую печаль и редкую радость. Девочка все ещё бережно сжимала в своих, сложенных как для молитвы руках ее отекшую изувеченную кисть и, казалось, вся светилась изнутри каким-то особенным внутренним светом, от которого вдруг стало невыносимо больно и который, словно в противовес, поднял со дна души такую непроглядную ледяную тьму, что Сандра не на шутку перепугалась. Вновь из ниоткуда пришло предчувствие страшной беды и странное знание, что беды этой не избежать. А наказанием за то, что не уберегла, не охранила своей любовью столь редкую чистую душу, будет все та же холодная тьма и долгое — не одну сотню лет — скитание в ожидании прощения…       — Что с тобой, милая? Тебе очень плохо?.. — встревоженно спросила Эбби, когда Сандра, заскрипев зубами, в отчаянии вцепилась здоровой рукой в свои растрепанные волосы и издала громкий нечеловеческий звук, больше напоминающий крик умирающей чайки. Как ни странно, от этого хриплого, раздирающего самую грудь скрежета, стало немного легче, и Сандра, вернувшись из тьмы небытия в мягкий полумрак тупичка, с облегчением выдохнула всю скопившуюся внутри боль и вину. И те не растворились бесследно в холодном воздухе осеннего вечера, но, оформившись в некое подобие облачка из невесомого эфира, словно повисли рядом, за левым плечом девочки, безмолвно напоминая о близости бездны, в которую однажды упадет каждый.       — Милая моя… родная… что с тобой?.. Тебе больно?.. Плохо?.. — меж тем продолжала бормотать Эбби, делая бесплодные попытки заглянуть в лицо возлюбленной. — Пожалуйста, скажи мне хоть что-нибудь… слышишь?..       — Нужно ехать, — наконец выдавила из себя Сандра. Она оторвала свое непослушное тело от автомобиля и принялась бездумно дергать ручку запертой двери. — Здесь недалеко есть больница для рабочих при фабрике. Они примут.       — Ты сядешь на заднее? — спросила девочка, поспешно отпирая ключом кабриолет со стороны водительского места.       — Да, — ответила Сандра, чувствуя, что не сможет обойти автомобиль. — Прилягу.       — Конечно, милая. — Эбби помогла подруге устроиться на широком заднем сиденье, от которого невкусно пахло окрашенной кожей и чуть-чуть бензином. — Ты сможешь говорить, куда ехать? Или я посмотрю карту?       — Там указатель, — устало откликнулась совершенно отупевшая от ноющей боли Сандра. — Как выедешь на Херманнштрассе, все время прямо.       То ли девочка ещё не полностью отошла от потрясения и потому не заметила указателя, то ли его попросту не было, но они долго плутали по нешироким, плохо освещенным улицам Нойкелльна, пока наконец не подъехали к старому зданию из красного обожженного кирпича, в котором ещё в начале века местные промышленники устроили лечебницу для своих фабричных рабочих.       Наверное, днем сюда действительно приносили на руках изувеченного станком слесаря или же его несчастную, упавшую в голодный обморок жену, однако сейчас, на исходе вечера, в приемном покое преобладали другие посетители: страшные опухшие от неумеренного питья мужчины и женщины, вышедшие на ночные улицы, чтобы задешево продать свои старые некрасивые тела. Первые калечились в пьяных драках и под рельсами трамваев, вторые едва уносили ноги от одурманенных наркотиком полусумасшедших клиентов.       На двух трезвых, прилично одетых женщин, одна из которых прижимала к груди окровавленную кисть руки, взглянули с недоумением и скрытой враждебностью, но лезть не стали: от женщин пахло большими деньгами, да и чуяло нутро, что вот с этой белокурой кралей — неестественно прямой, будто жердь проглотила — лучше не связываться. Такая не спустит. Вот огляделась кругом и холодно спросила врача. Не дождавшись ответа, бережно усадила спутницу на свободное место рядом с проституткой, на лице которой увлекшийся клиент вырезал кривой крест, и под всеобщий злорадный смех принялась штурмовать все выходящие в общий коридор двери, пока из-за одной из них не выглянул заспанный молодой мужчина довольно приятной наружности.       — Вы врач? — спросила краля, и мужчина, увидев перед собой красивую ухоженную женщину, весь подобрался, подтянул хромую — наследие проклятой войны — ногу, выпрямил спину, засверкал глазами. Это тебе не шлюх штопать, ясное дело.       — Доктор Фритце, к вашим услугам, — представился он и чуть посторонился, приглашая войти. — Чем могу быть полезен?       — Не мне. — Краля указала рукой в сторону другой женщины, что тихонько баюкала свою окровавленную руку. — Моя подруга сильно порезала ладонь. Здесь есть хирург?       — Я хирург, — поскучнев, ответил доктор Фритце, и из любезного ловеласа вдруг превратился в усталого эскулапа, на счету которого не одна сотня порезов и наложенных на них швов. — Проходите в смотровую.       — Мы заплатим сверху, — поспешно пообещала светловолосая женщина, помогая подруге подняться со скамьи.       — Это лишнее, — буркнул доктор. Он захлопнул за посетительницами дверь и скрыл от глаз скучающих пролетариев продолжение истории.       — И тем не менее, — продолжала настаивать Эбби, пока Сандра закатывала рукав рубашки и пристраивала руку на смотровом столе. — Ведь нынче не ваше дежурство?       — Отчего же? Мое, — отозвался врач. Увидев недоумение собеседницы, он пояснил: — А эти… Эти сюда каждую ночь шляются, как на смену. И каждую ночь одно и то же: пробитые головы, размозженные кулаки, порой — выколотые глаза или отрезанные уши. Но им, поверьте, все это — как собаке дождь. Подождут.       — Однако… — попыталась возразить Эбби, но была прервана эскулапом.       — Присядьте, пожалуйста, здесь, — попросил он, указав на стул рядом с вешалкой, на которой сушилось легкое драповое пальто темно-зеленого цвета. — И не мешайте.       Девочка послушно уселась на предложенное место и, вытянув шею, принялась наблюдать за действиями доктора, который, вымыв по локоть руки, небрежно осмотрел рану Сандры, а после потянулся за какими-то хирургическими инструментами.       — У вас обширная практика? — встревоженно спросила Эбби, увидев, как морщится подруга от манипуляций врача.       — Более чем, — ответил тот, набирая в шприц какое-то лекарство из маленькой ампулы. — Я служу штатным хирургом в больнице при Университете, а здесь… здесь вынужденно. Такие уж времена, фройляйн.       — Ох, — немного покраснев, не нашлась что сказать девочка. — Простите.       — Не стоит. — Доктор Фритце слегка качнул головой и впервые обратился напрямую к своей молчащей пациентке: — У вас полностью перерезано одно сухожилие, фройляйн. И ещё два серьезно повреждены. Я сейчас сделаю вам несколько уколов новокаина и наложу швы.       — Пальцы будут сгибаться? — хрипло спросила осипшая от долгого молчания Сандра.       — Не так, как раньше, — после некоторого молчания ответил врач. — Руку придется долго разрабатывать, но, боюсь, все функции восстановить не удастся.       — Жаль, — пробормотала Сандра, хотя на самом деле не чувствовала почти ничего, словно доктор Фритце обколол обезболивающим не мякоть ее ладони, но самую душу. — Впрочем, я этой рукой плохо владею.       — Тем лучше. — Эскулап хмыкнул и взглянул на свои наручные часы. — Что же, приступим. Вам бы не смотреть, фройляйн.       — Как прикажете. — Сандра прикрыла глаза и в следующую же секунду, обманутая обонянием, перенеслась во времени и пространстве в смотровую клиники доктора Гайича, в которой всегда царил точно такой же терпкий, приторно-сладкий запах медицинского учреждения.       Этот запах — запах страдания и милосердия — со временем, казалось, въедался в поры кожи, в чешуйки волос, в волокна тканной одежды того человека, который выбрал тернистый путь врачевания, и постепенно, на протяжении многих лет, вытеснял из плоти и костей его собственный неповторимый запах. Да-да, именно так: ведь от Рады почти всегда пахло сладким эфиром, хирургической сталью, марлевыми тампонами и формалином, — и почти никогда — той юной девушкой, будоражащий аромат которой Сандра помнила с первого дня знакомства.       Рада, Рада… Вспомнив об оставленной в Париже подруге, Сандра вновь обратилась мыслью к письму от Пабло, которое, не застав ее в Берлине, пролежало в пансионе фрау Хольм почти месяц. В нем их общий друг, обычно небрежный как в личном общении, так и в переписке, чрезвычайно серьезно описывал жизненные трудности, с которыми пришлось столкнуться Раде, и просил либо немедленно приехать, либо, если обстоятельства не позволят или обида все ещё сильна, написать ей хотя бы пару слов поддержки, ибо, видит бог, Радованка Гайич сейчас нуждается в этом как никто другой.       Сандра, прочитав послание друга и не обратив внимания на дату отправления, заметалась по маленькой гостиной апартаментов девочки, не зная, на что решиться: то ли телеграфировать Пабло, требуя бессмысленных подробностей, то ли немедленно, заняв денег, мчаться на вокзал, чтобы купить билет на вечерний поезд до Парижа.       Рада, ее дорогая, ее любимая Рада, попала в ужаснейшее положение и нуждается в помощи и поддержке, а она, Сандра, застряла в этом чертовом Берлине и не может ничем помочь той, что однажды спасла ее разум, а возможно, и жизнь.       — Что случилось? — встревоженно спросила Эбби, увидев, в какое волнение пришла подруга, прочитав письмо от своего парижского приятеля. — Плохие новости?       — Да, — отрывисто ответила Сандра. Она опустилась в одно из кресел, спрятала лицо в ладонях и глухо, сквозь сомкнутые пальцы, продолжила: — У Рады большие неприятности. Ей нужна моя помощь.       — Вот как? — со странной интонацией протянула Эбби. — И что ты думаешь делать?       — Я должна ехать, — пробормотала Сандра. Она взглянула исподлобья на девочку и, с трудом подавив стыдливое смущение, запинаясь, сказала: — Послушай… Ты не могла бы… Не могла бы одолжить мне денег? Немного… чтобы хватило на билет и на… на первое время. Я верну, как только смогу, ты же знаешь.       — Я бы хотела знать подробности, — помолчав, все с той же неясной интонацией ответила Эбби. — Ты позволишь? — она небрежным жестом указала на лежащее на кофейном столике распечатанное письмо и, лишь получив разрешение, выраженное невнятным мычанием, взяла его в руки. Внимательно прочла, отложила в сторону и надолго замолчала.       — Так что же? — спустя несколько минут не выдержала Сандра. — Ты одолжишь мне?       — Разумеется. — Эбби пожала плечами. — Вот только с чего ты взяла, что Раде все ещё так необходима твоя помощь? Почти месяц минул.       — Месяц? — непонимающе переспросила Сандра, и Эбби, вновь передёрнув плечами, указала своим аккуратным ноготком на чуть смазанный чернильный штамп почтового отправления на конверте. Судя по проставленной дате, письмо было опущено в один из почтовых ящиков Парижа более трёх недель назад. — И правда, — растерянно сказала Сандра, повертев в руках разорванный конверт. — Месяц минул. Но отчего же Пабло не написал повторно? Да и Рада могла бы…       — Видимо, оттого, что ситуация разрешилась и без твоего вмешательства, — спокойно предположила Эбби. — Думаю, твоя Рада простила мужа за его… его недостойное поведение и сейчас вновь счастливо живёт с ним под одной крышей, совершенно позабыв о тебе, моя дорогая.       — Ты так считаешь? — уловив в словах девочки тонкую издёвку, приправленную горькой обидой, несколько растерялась Сандра.       — Именно.       — Нет. — Сандра покачала головой. — Рада не могла такого простить. Ты же читала, Пабло пишет, что он избил ее чуть не до полусмерти, а после выгнал на улицу в одном белье. Прилюдно оскорблял, таскал за волосы, снова бил, пока не вмешалась полиция. — Сандра представила, как больно и страшно было Раде под градом ударов и оскорблений, и чуть не взвыла в голос. — Нет, такого не прощают, девочка, — взяв себя в руки, сказала она. — Нет.       — Я встречала женщин, которые прощали и худшие вещи, — возразила Эбби.       — Тем женщинам попросту было некуда деваться, — уверенно заявила Сандра. — А у Рады есть отец, друзья, сослуживцы, в конце концов…       — И ты, — невинно заметила Эбби. Она сидела, закинув ногу на ногу, небрежно поигрывала кончиком шали и, казалось, была совершенно не тронута чужой бедой, однако внимательный наблюдатель без труда заметил бы, как она внутренне собрана и напряжена.       — И я.       — Кто тебе Рада, Сандра? — после некоторой паузы спросила Эбби. — Ты влюблена в нее?       — С чего ты взяла? — раздраженно буркнула Сандра. — Мы с Радой дружим пятнадцать лет — ни много, ни мало. Она мне как… как сестра. И я многим обязана ей и доктору… то есть ее отцу, он врач. Ты не знаешь этой истории.       — Так расскажи, — полупопросила-полупотребовала Эбби.       — В другой раз, девочка. — Сандра затушила в пепельнице недокуренную сигарету и поднялась с кресла. — Ты довезешь меня до центрального телеграфа? Я все же телеграфирую Пабло.       Телеграмма, которую Сандра направила своему парижскому приятелю, едва уместилась на двух бланках и содержала, помимо многочисленных вопросов, несколько истерическое требование ответить незамедлительно и как можно подробнее по прежнему адресу Рошерштрассе, 4. Все расходы по обмену телеграфными сообщениями она, разумеется, взяла на себя, и это вновь пробило существенную брешь в ее и без того скромном бюджете. Однако думать о чем-либо, кроме Рады и ее судьбы, Сандра не могла и потому, привычно махнув рукой на финансовую сторону вопроса, вернулась в сопровождении девочки в ее апартаменты, где принялась ждать весточки от Пабло.       Почтальон позвонил в дверь пансиона только на исходе дня, и его приход вызвал вздох облегчения у обеих измученных ожиданием женщин, которые не один час просидели друг напротив друга в полном молчании. Разумеется, Эбби могла бы скрасить эти часы пустым разговором, но отчего-то не захотела. Она сидела тихо, опустив голову, заняв руки рукоделием. Сандра же сосредоточенно рисовала своих заточенных в клетки птиц и напряженно думала обо всём, до чего только могла дотянуться мыслью. О Раде, которая, не дождавшись помощи и участия, возможно, больше не захочет ее видеть. О безалаберном засранце Пабло, который наверняка получит телеграмму поздно вечером и вряд ли станет торопиться с ответом. А также о девочке, которая совершенно точно не заслужила того небрежения, что проскальзывает сейчас в каждом слове и каждом жесте ее непутевой любовницы.       Ах, если бы знать точно, что с Радой все в порядке!.. Что она цела, невредима и не держит зла… Тогда бы Сандра нашла в себе силы если не обнять девочку, то хотя бы сказать ей ласковое слово, поблагодарить за поддержку, за участие в судьбе чужого ей человека. Но пока молчит Пабло, это кажется абсолютно невозможным: что если с Радой случилась беда из-за того, что она, Сандра, позволила себе забыть о возлюбленной в объятиях другой? Что если только эта безответная любовь и многолетняя преданность оберегали Радованку Гайич от многих неприятностей и, быть может, от самой смерти? И если так, то как убедить Всевышнего, что она, Сандра, по-прежнему предана своей давней подруге, а то, что случилось у них с Эбби — лишь минутная слабость, не имеющая ничего общего с любовью? А может, произошедшее с Радой — это наказание? Наказание за то, что она, Сандра, позволила девочке увлечься собой, за то, что легла с ней в постель, за то, что не смогла и никогда не сможет одарить ответным чувством?..       Сандра, почувствовав привычную сосущую пустоту в груди, вся внутренне сжалась. Она уже была готова суеверно пообещать высшим силам, что оставит девочку и уедет в Париж первым же поездом, если все сложится хорошо, как в дверь негромко постучали. Невысокий мужчина в форменной куртке и фуражке, сопровождаемый хозяйкой пансиона, протянул фройляйн Хартманн запечатанный конверт срочного телеграфного сообщения и потребовал с нее подпись и деньги. Сандра сунула ему несколько купюр, поставила вместо автографа какую-то невразумительную кляксу (чернила в чернильнице, как обычно, развели слишком жидко), и тут же, предоставив девочке самой провожать посетителей, вскрыла дрожащими пальцами телеграмму.       Она прочла первые несколько строк, выдохнула и позволила своему напряжённому, готовому к стремительному физическому действию, телу наконец расслабиться.       Телеграмма была не от Пабло, от Мари — женщины твердого и сурового характера, — которая, не тратя зря время и телеграфные символы, сразу же сообщала, что с Радой все в порядке. После случившегося она ушла от мужа и с разрешения Пабло временно живёт в их общей мастерской, то ли стыдясь вернуться в отчий дом, то ли надеясь на возобновление супружеских отношений. Последнее, по мнению Мари, было бы непростительной глупостью, однако же бедняжку тоже можно понять: этот мужчина, ее муж, какой-никакой, но отец, а сроки, похоже, все вышли.       «Отец?.. Сроки?..» — в недоумении подумала Сандра и чуть нахмурилась, пытаясь понять, о чем пишет боевая подруга Пабло. Спустя несколько мгновений, догадавшись, она чуть приоткрыла рот от изумления и растерянно заморгала, свыкаясь с мыслью, что Рада уже не первый месяц носит под сердцем ребенка этого гнусного типа, который, как ни крути, её законный супруг.       — Вот это поворот, — ошеломленно пробормотала Сандра себе под нос, совершенно позабыв о присутствии девочки. — И делать аборт, стало быть, уже поздно.       — Аборт? — переспросила Эбби. — О чем ты?       — Неважно, — отмахнулась Сандра.       Она с трудом поборола чувство брезгливости по отношению к Раде (та спала с мужчиной и в положенный срок родит ему младенца!) и продолжила чтение, чтобы в конце послания наткнуться на ещё более обескураживающую вещь. Оказывается, Рада восприняла молчание подруги как свидетельство полного разрыва отношений и смиренно просит разрешения написать ей хотя бы несколько строк, чтобы попросить прощения и самой объяснить все «обстоятельства»...       — С ума они, что ли, там все посходили? — сердито пробурчал доктор Фритце, и Сандра, вырванная его глуховатым голосом из плена воспоминаний, вздрогнула. Она хотела рефлекторно сжать пальцы, однако обнаружила, что их у нее словно бы и нет — уколы новокаина обездвижили всю кисть. — Как они себе это представляют, скажите на милость?       — О чем вы? — открыв глаза, вяло поинтересовалась Сандра. Она поспешно отвела взгляд от своей сине-багровой отекшей ладони, мясо которой было прошито грубой нитью, и от нечего делать принялась изучать лицо склонившегося к ее руке хирурга, отмечая про себя основные черты, которые могли бы послужить «каркасом» портрета: покатый, изрезанный ранними морщинами лоб думающего человека; большие светлые глаза чуть навыкате; коротковатый, но отчётливо «греческий» нос; сухие тонкие губы. Все тот же тип великомученика и аскета. Скучно.       — Об этом новом законе, что подписал канцлер в середине лета, — ответил врач, подрезая неаккуратные концы нити. — Слышали, сейчас по радио опять напомнили, что он вступит в силу в начале следующего года? — доктор Фритце качнул головой в сторону еле слышно бормочущего радиоприемника, тумба с которым примостилась рядом с его письменным столом. — И вот я спрашиваю, как они себе это представляют? Как, спрашиваю я вас? Они что же, думают, что у нас, врачей, не осталось ни совести, ни чести? Думают, что я или мои коллеги, презрев свои моральные принципы, пренебрегая врачебной этикой, будем… как это?.. «заявлять»? Да, то еще словечко… Так вот, неужели они думают, что мы будем «заявлять» на своих и без того Богом обиженных пациентов, чтобы они могли соблюсти гигиену арийской расы? Так они думают? И куда, скажите на милость, смотрит профсоюз? Я отдаю им пять марок в неделю вовсе не для того, чтобы…       — А вы не будете… «заявлять»? — с некоторой долей любопытства перебила разошедшегося эскулапа Сандра, совершенно не представляя о каком законе тот говорит, но справедливо полагая, что речь идёт об очередной гадости вроде бойкота или повышения налогов для определенного круга лиц.       — За кого вы меня принимаете? — хмуро спросил Фритце. — Я не для того пятнадцать лет изучал медицину, чтобы отправлять людей на принудительную стерилизацию. Нет уж, пусть арийская раса следит за собственной «гигиеной» без меня. Впрочем, — внезапно, осознав, что делится непопулярным нынче мнением с малознакомыми людьми, стушевался доктор. — Впрочем, министерству виднее, и, должно, в этом есть рациональное зерно. Психические больные — они ведь и так обречены, понимаете. Не о чем говорить… Приподнимите руку, фройляйн. Благодарю.       — Принудительная стерилизация? — подала голос молчавшая до сей поры Эбби. — Вы хотите сказать, что людей будут лишать возможности иметь потомство без их на то согласия?       — Больных людей, — промямлил хирург, очевидно жалея, что вообще затеял этот разговор. — Психических, слабоумных, слепых. Тех, кто в любом случае не в состоянии дать здоровое потомство. Фюрер заботится о нации, вы же понимаете.       — Разумеется, — с ехидным смешком сказала Эбби. — А вас, эскулапов, стало быть назначили на роль Господа Бога, но вы не согласны? И что же вы сделаете? Перестанете платить взносы в профсоюз?       — Эбби, — одернула девочку Сандра, заметив, как нервно, в усилии сдержаться и не наговорить даме грубостей дернулись тонкие губы врача. — Не думаю, что сейчас подходящее время и место для того, чтобы обсуждать политику Рейха. Мы не в пивной и не на митинге. Вы закончили, доктор?       — Да, — коротко кивнул хирург. — Можете одеваться.       — Сделайте укол морфия или героина, если есть, — попросила Сандра. — Прошу вас.       — Вам не нужно, — быстро ответил хирург. — Не так уж и больно.       — Я не смогу уснуть, когда начнет отходить… Впрочем, как знаете. — Сандра качнула головой и принялась неуклюже раскатывать рукав рубашки.       — Пожалуйста, сделайте, — вдруг проникновенно сказала Эбби и скованным стыдливым жестом сунула в карман докторского пальто, что висело на вешалке, две скомканные купюры.       Доктор, увидев это, дёрнул плечом, отвернулся к окну и некоторое время молча смотрел в темное, отражающее искаженную обстановку комнаты стекло. Наконец, вздохнув, так же молча подошёл к небольшому шкафчику, что притаился в углу за занавесью, открыл его дверцу маленьким ключиком, извлёк стеклянную ампулу с фирменным «фарбеновским» клеймом и повернулся к пациентке:       — Что же, фройляйн, давайте локоть. Видимо, вам действительно это нужно.       И столько горькой издёвки прозвучало в голосе молодого ещё мужчины, который, измученный тяжелой работой и вечным безденежьем, пошел на очередную сделку с совестью, что Сандра вспыхнула, отвела глаза и хотела отказаться от укола. Но врач уже вскрыл ампулу и стоял рядом, ожидая, пока пациентка обнажит сгиб локтя.       — Благодарю вас, — пробормотала она, когда холодок от прикосновения смоченной в спирте ваты сменился острым уколом инъекционной иглы.       — Не стоит, — холодно ответил врач. — Ваша подруга оказала вам медвежью услугу.       — Я не наркоманка, — расслабленно ответила Сандра. На лице её против воли зацвела блаженная улыбка освободившегося от боли человека, а тело — до укола такое усталое, такое тяжёлое, — постепенно, поддаваясь действию наркотика, обретало обманчивую эфирную лёгкость и, казалось, было готово взлететь — стоит только подпрыгнуть повыше. Но самое главное и самое приятное: из-за плеча девочки исчезло без следа то облачко холодной мглы, что соткалось из вины и страха в темном тупичке переулка, и вновь можно было дышать полной грудью, радуясь бытию. Разумеется, Сандра понимала, что через несколько часов эйфория схлынет и все вернётся на круги своя, но сейчас ей было хорошо.       Доктор, оглядев свою пациентку цепким взглядом, недоверчиво хмыкнул — не наркоманка, как же! Он присел за стол, что-то быстро написал на двух листках бумаги и, протянув их девочке, отрывисто сказал:       — Через два-три дня, если все будет хорошо и не начнется лихорадка, приходите на осмотр и перевязку в любую больницу. Это отдайте тому врачу, который вас примет. — Доктор брезгливо сунул одну из бумажек в руку Эбби и продолжил: — А это нужно будет оплатить утром в кассе. — Он помахал другим листком перед носом девочки. — Все ясно?       — Ясно, — сказала Эбби. Она помедлила и робко спросила: — А… а можно оплатить сейчас? Чтобы не дожидаться утра.       — Можно, — буркнул эскулап. Он отвернулся и принялся с громким лязгом перебирать использованные хирургические инструменты, откладывая их в отдельную металлическую кювету. — Оставьте на столе.       Эбби аккуратно положила на письменный стол крупную купюру и обернулась к подруге:       — Ты сможешь дойти до авто? Или ещё побудем здесь?       — Смогу, — уверенно сказала Сандра.       Она довольно бодро поднялась на ноги, но, сделав три шага по направлению к двери, пошатнулась и беспомощно взмахнула здоровой рукой в поисках опоры. Эбби тут же оказалась рядом и с готовностью подставила ей свое плечо, крепко обняла за талию. Её теплая близость вызвала у опьяненной наркотиком Сандры прилив такой огромной, такой бесконечной нежности, что, казалось, во всем мире не найдется слов, чтобы выразить ее. Но и молчать о таком невозможно. И потому Сандра, едва дождавшись, пока они с Эбби останутся наедине в уютной темноте автомобильного салона, интимно уткнулась носом в девочкину шею и, совершенно позабыв о данных самой себе обещаниях, сбивчиво прошептала ей на ухо несколько ласковых слов. Ей хотелось как-то выразить если не любовь, то симпатию и благодарность, и девочка, неизбалованная вниманием своей диковатой любовницы, вся расцвела, счастливо улыбнулась. Сандра же, видя какой эффект произвели эти, в общем-то ничего не значащие для нее слова, зачем-то повторила их вновь, хотя знала, что утром, когда действие опиатов закончится, жестоко пожалеет о сказанном.