Смерти нет

      — Господи, Сандра, на кого ты похожа? — едва появившись на пороге мастерской, громко воскликнула Рада. — На тень — не иначе!       — Разве? — даже не обернувшись, невнятно пробормотала себе под нос погруженная в работу Сандра. — Ты так считаешь?..       — Именно. — Рада подошла ближе и, возмущённо всплеснув руками, заставила подругу взглянуть на себя. — Когда ты в последний раз ела горячее, милая? В прошлый мой приход на той неделе?       — Ела?.. Горячее?.. — рассеянно переспросила Сандра. Она закусила кончик маленькой кисточки, которой прорабатывала мелкие детали портрета, и уставилась на Раду отрешенным взглядом оловянного солдатика. — Не помню.       — Немедленно вытащи эту дрянь изо рта. — Рада дернула Сандру за руку, и та, вздохнув, покорно отняла кисть от губ. — То-то же. Пойдем в кафе — поешь по-человечески.       — Нет, я не могу, — уперлась Сандра. Она аккуратно, стараясь не толкнуть обремененную поздним сроком Раду, высвободила руку. — Мне нужно закончить, неужели ты не видишь?       — Что закончить? — спросила Рада и с любопытством взглянула на холст, над которым работала Сандра. — Портрет? — удивилась она. — Ты же не пишешь портреты.       — Не пишу, — не стала спорить Сандра. Отойдя к окну, она задумалась о своем, замерла.       — Это она? — спустя несколько минут странным голосом спросила Рада.       — Да.       — Красивая…       — Очень. — Сандра, наконец, оторвалась от бессмысленного созерцания оживленной улицы, что жила и дышала под окнами мастерской, и вернулась к мольберту. — Но я… Мне кажется, я не смогла… не сумела передать это в полной мере. Упустила что-то… что-то главное, понимаешь? — Сандра страдальчески нахмурилась и вновь засунула кончик кисти в рот.       — Я не могу судить, — тихо сказала Рада. — Ты же знаешь.       — Я знаю. Прости.       — Тебе не за что просить прощения, дорогая. — Рада осторожно взяла подругу за руку и, прося о ласке, прижала к своей щеке. — Это я безмерно виновата перед тобой.       — Глупости. — Сандра отняла руку и неуклюже погладила бывшую возлюбленную по плечу. — Ты ни в чем не виновата.       — Разве? — грустно улыбнувшись, спросила Рада. Помолчав, она тихо добавила: — Знаешь, однажды я совершила самую большую ошибку в своей жизни и… Нет, помолчи, дай мне сказать. — Рада, увидев, что Сандра хочет прервать ее откровения, предупреждающе замахала руками. — Я хочу, чтобы ты знала, что твой отъезд… то, что я отпустила тебя… и мое замужество… Словом, я бы очень хотела, чтобы этого со мной никогда не случалось.       — Разве ты не подала на развод? — не зная, что сказать, невпопад спросила Сандра.       — Подала. — Рада усмехнулась. — Но что это меняет? Разве мой развод поможет тебе забыть? — Она неопределенным жестом указала на портрет, и Сандра, скользнув взглядом по лицу девочки, вновь испытала ноющее чувство звериной тоски, что не отпускало ее с того самого момента, как за Эбби закрылась дверь берлинской квартиры.       — Прости, — зажмурившись от боли, тихо сказала Сандра. — Я… я больше не могу, как прежде.       — Я знаю. — Рада покачала головой. — Ты больше не любишь меня. Ты любишь её.       — А вот это уже неважно, — разозлившись неизвестно на кого, грубо ответила Сандра. — К черту такую любовь.       — Я не понимаю, Сандра…       — А что тут понимать?       — Не понимаю, почему ты не едешь к ней, в Берлин. Она ведь осталась в Берлине, верно?       — Верно.       — Тогда почему ты все ещё здесь?       — Не знаю. — Сандра тяжело вздохнула и начала медленно растирать ладонью грудь, пытаясь изгнать оттуда это выматывающее ощущение пустоты и безысходности. — То есть… это же бессмысленно, знаешь. Она не захочет иметь со мной ничего общего, даже если я буду на коленях молить о прощении. И поделом мне. Поделом.       — Ты не можешь знать наверняка.       — Я знаю. — Сандра вновь подошла к окну и, задрав голову, замерла в тоскливом созерцании зимнего, свинцово-серого неба над Монмартром. — Она такая… такая чистая, смелая, гордая девочка. А я… я сотворила с ней ужасные вещи. И попросту недостойна ее.       — Милая, послушай меня, — прервав поток самобичеваний, ласково сказала Рада. Она подошла к подруге со спины, приобняла ее за плечи. — Ты должна поехать к ней и попытаться вымолить прощение. Наверное, это будет нелегко… Я ведь не знаю, что произошло между вами, но… но если она такая, как ты говоришь, если ты ей дорога, если она была влюблена… Словом, нужно попытаться, Сандра, слышишь?       — Нужно попытаться, — эхом откликнулась Сандра.       Она обернулась и крепко обняла охнувшую от неожиданности Раду. Нужно попытаться.       

***

      Утро следующего дня началось не со стыда, но с сильного, выматывающего самое нутро страдания. Сандра, весь остаток ночи проспавшая безмятежным сном невинного младенца, проснулась ранним утром от невыносимой боли в руке и, присев на краешек широкой постели, принялась баюкать свою искалеченную кисть. Не получив облегчения, она встала и, словно стремясь убежать от этой смертной муки, измерила широкими шагами роскошный номер, что сняла для них девочка в отеле «Excelsior».       Отель по праву считается одним из лучших в Европе, и комнаты в нем большие: шестнадцать шагов от двери до занавешенного тяжелыми портьерами окна и столько же — обратно, а в конце пути — просторная ванная комната, совмещённая с уборной. Кое-как, насколько позволяла неуклюжая перебинтованная конечность, Сандра совершила утренний туалет и вновь вернулась в комнату.       Она хотела было разбудить Эбби, чтобы та съездила в аптеку за обезболивающими таблетками, но не решилась — девочка спала так мирно, так безмятежно, что прерывать ее сон казалось кощунством. Тем более, что толку от тех лекарств, что продаются без рецепта, чуть, а героин, хоть и поставляется во все аптеки, продается нынче лишь по назначению врача. Да и не стоит приучать тело к обманчивому ощущению лёгкости и свободы от физической и душевной боли — уж кто-кто, а Сандра знала цену этого мнимого освобождения, которое, обернувшись зависимостью от белого кристаллического порошка, приводит человека на самое дно. Уж лучше перетерпеть эту адскую боль, но сохранить достоинство и человеческий облик, ибо, видит бог, судьбу Николаса Сандра не пожелала бы даже врагу.       И она терпела — сцепив зубы, уткнувшись лицом в подушку, тихо поскуливая, когда становилось совсем невмоготу, — терпела двое суток, в течение которых почти не спала и отказывалась от пищи. Все это время девочка была рядом: она ежечасно спускалась в лобби за порцией свежего льда, меняла холодные компрессы, которые хоть ненадолго, но притупляли боль, пыталась накормить, безропотно сносила капризы, жалела и утешала. А после, на исходе вторых суток, когда Сандра, измотанная многочасовой мукой, крепко уснула в ее объятиях, охраняла сон возлюбленной, боясь пошевелиться и неверным движением спугнуть сжалившегося над обеими женщинами бога сновидений.       Следующие два дня Сандра провела в постели, вырываясь из неглубокой дрёмы лишь для того, чтобы посетить уборную или, поддавшись уговорам Эбби, съесть хоть какую-то еду. Осмотреть же рану и сделать перевязку девочка пригласила частно-практикующего хирурга, которому, по всей видимости, заплатила немалые деньги — настолько любезен был этот общительный, гладкий от сытой жизни господин, в судьбе которого не так давно случились небесприятственные перемены. А как же, ведь добрая треть практикующих врачей его профиля покинула Германию, и это вызвало приток новых состоятельных пациентов. Приятно, что человек, за которого доктор Липпс отдал голос на выборах, сдержал свое обещание и постепенно очищает Рейх от еврейского отродья. Но ещё приятнее получить за пустяковую работу втрое больше обычного. Все же иностранцы, а особенно французы, совершенно не умеют считать деньги. И именно это бессмысленное транжирство их погубит, помяните слово достаточно пожившего и много чего повидавшего человека. А Германия — бережливая, прижимистая Германия — вскоре поднимется с колен и покажет этим зазнавшимся лягушатникам, кто на самом деле был достоин победы в войне. Теперь, когда у руля сильный вождь, а не эта усатая династическая рохля, мир увидит, на что способен обновленный Рейх.       «Что, простите?.. Ах, рана? Приличная, вполне приличная. Сепсиса нет, гнойных затеков — тоже, одним словом, чистенько. Сколько, говорите, ей? Три дня? Потрясающая способность к заживлению, потрясающая. Через недельку можно будет снимать швы. Я сейчас обработаю йодом и перевяжу, а после вы уж сами. Благодарю вас, фройляйн, благодарю… Позвольте откланяться».       Эбби закрыла за словоохотливым доктором дверь номера, с облегчением выдохнула и, обернувшись к полусидящей в подушках постели подруге, потрясенно прошептала трагическим шепотом:       — Господь милосердный и все святые угодники! Какой же редкий… редкий болтун! Слова не давал вставить.       — Это что, — усмехнувшись ужасу девочки, ответила Сандра. — Ты ещё с моим дядюшкой Густавом не знакома — вот уж у кого слова внутри не держатся, брызжут в разные стороны. И каких только глупостей я от него не наслушалась. Жалкий надутый индюк.       — Я вижу, ты не особо жалуешь свою многочисленную родню, — заметила Эбби. Она забралась к возлюбленной под одеяло и осторожно пристроила свою голову у нее на коленях. — Тебе не тяжело?       — Нет, — оставив без ответа замечание Эбби, сказала Сандра. Машинально, ни о чем не думая, она погладила здоровой рукой мягкие белокурые волосы любовницы, и та вся подалась навстречу этой нехитрой ласке. — Скажи-ка мне, девочка, как ты объясняешь отцу свои ночные отлучки из пансиона? Бьюсь об заклад, эта старая перечница фрау Хольм докладывает ему о каждом твоём вздохе, не говоря уж о столь вопиющих случаях.       — Ох, не преувеличивай. — Эбби едва слышно вздохнула и продолжила: — Я сказала папе, что ты сильно поранила руку и тебе нужна помощь, пока ты не научишься справляться сама. — Девочка на мгновение запнулась и чуть покраснела. — Это ведь совсем небольшая ложь, не так ли? И, думаю… думаю, мне пока не стоит говорить ему правду. — Эбби, почувствовав, как возлюбленная нервно дернула ногой, подняла голову и виновато заглянула ей в глаза. — Сейчас не самое лучшее время, милая, поверь. Быть может, в конце года, когда примут новые законопроекты и когда закончат отделывать дом. Ты же не станешь торопить меня с этим, верно?       — С чем — этим? — нервно спросила Сандра, надеясь, что неправильно поняла монолог девочки и та вовсе не собирается рассказывать отцу об их сомнительной связи. Этого ещё не хватало!..       — С тем, чтобы я рассказала отцу о нас с тобой, — как ни в чем не бывало подтвердила опасения любовницы Эбби. — Разумеется, я сделаю это, но чуть позже. Выберу подходящее время, да и сама немного подготовлюсь. Разговор выйдет непростой, я уверена. И даже не знаю… не знаю, как они это воспримут. То есть мальчики, конечно, будут на моей стороне, но папа… Впрочем, как сложится. — Девочка сильно тряхнула головой, словно отгоняя от себя заботы и печали, которым не стоит предаваться, когда они вдвоем, и продолжила: — А жить мы все равно сможем вместе: я скажу отцу, что тебе скучно одной в огромной квартире, и поэтому ты пригласила меня скрасить одиночество. Уверена, он будет только рад, что я так близко сдружилась со старшей дочерью Юлиуса Хартманна.       — Рад, как же, — пробормотала себе под нос несколько обескураженная планами подруги Сандра, жалея, что вообще рассказала ей о подаренной отцом квартире и о своем намерении зимовать в Берлине.       Окончательное решение остаться пришло к ней накануне вечером, когда она, одержав очередную победу над болью, без сил лежала в объятиях девочки и зачем-то вспоминала последнее письмо Рады, в котором та, вдоволь поблуждав мыслью по их общему прошлому, выражала робкую, едва пробивающуюся сквозь неуклюже-костяной строй ласковых слов, надежду на совместное будущее. И столько пронзительной грусти и запоздалой, чуть горьковатой на вкус нежности было в хитросплетениях чернильного следа того послания, что Сандра совершенно растерялась, не зная, как поступить. Когда-то давно, много весен тому назад, когда народившееся чувство первой настоящей любви росло и крепло и, казалось, способно было заполнить собой не только маленькое человеческое существо, но и всю бесконечность Вселенной — тогда она спешила к возлюбленной по первому зову, оставляя все важные и неважные дела на потом, и лишь забота о Ники спасала ее от страшного греха забвения собственной души. Нынче же, вспоминая свои неумелые ухаживания за Радой и этот извечный, знакомый всем безответно влюбленным поиск «случайных» встреч и скрытых подтекстов, Сандра готова была сгореть со стыда, хотя не сделала ничего дурного. И впору бы не стыдиться, а плакать от жалости к той искренней застенчивой девочке, первая любовь которой оказалась никому не нужна. Конечно, ничьей вины здесь нет, но, видит бог, Рада повела себя не лучшим образом. Зачем-то принимала недвусмысленные знаки внимания, расцветала от робких неуклюжих комплиментов, позволяла к себе прикасаться — в рамках приличий, разумеется, — а после, испугавшись неминуемого сближения, отталкивала, не слишком заботясь о чувствах человека, которому невольно заслонила весь мир. Бедняга, похоже, сама себя не слишком-то понимала и, как следствие, маялась не меньше подруги: тщательно подавляемое влечение определенного свойства, испытываемое не к мужчине, вкупе с болезненной честностью, унаследованной от доктора, шутили с ней злые шутки, и Сандре оставалось лишь уповать, что Рада не ведала, что творила.       Нынче, повзрослев и оказавшись в схожей ситуации, Сандра смогла если не простить Раду, то хотя бы понять ее слабость: немое обожание, с которым иной раз смотрела на нее Эбби, оказалось наркотиком не менее сильным, чем белый кристаллический порошок, что свёл в могилу брата. И сколько же душевной силы понадобится, чтобы оттолкнуть от себя вновь доверившуюся ей девочку, а после, освобождённой, уехать в Париж к той, что наконец позвала.       «Впрочем, может статься, ещё десять раз передумает, — сердито подумала Сандра. Она раздраженно фыркнула и легонько оттолкнула от своей груди тяжелую руку Эбби. — Да и кто я ей, чтобы бежать по первому зову? Цирковая собачка? Или, быть может, глупый осел, которому показали морковку? Нет уж, милая, дудки!..»       — Тебе неудобно? — встревоженно спросила девочка, увидев, как исказились брезгливой гримасой черты лица подруги. — Рука болит?       — Затекло все, — буркнула Сандра, не зная, куда деваться от ласкового взгляда внимательных голубых глаз.       Она выбралась из постели и осторожно, с оглядкой на раненую руку, потянулась, чтобы размять онемевшие члены. Девочка же приподнялась на локте, безмолвно залюбовалась кошачьей грацией своей диковатой любовницы, и Сандра, почувствовав это молчаливое любование, которого, разумеется, не заслуживала, пришла в ещё большее раздражение.       — Не смотри на меня так, — угрюмо попросила она, накидывая на откровенный пеньюар, который ей любезно одолжила подруга, гостиничный халат. — Мне неуютно.       — Почему? — улыбнулась Эбби. — Почему неуютно? Ты очень красивая, знаешь?       — Скажешь тоже, — проворчала Сандра. — Нашла красавицу.       — Это правда, — просто сказала девочка и вновь радостно, доверчиво улыбнулась, отчего Сандра почувствовала себя совсем скверно. — Иди обратно ко мне. Или хочешь походить?       — Похожу, пожалуй, — ответила Сандра и действительно сделала несколько шагов к плотно зашторенному окну. Приподняв здоровой рукой тяжелую портьеру из плотной, не пропускающей свет ткани, она выглянула на ярко-освещенную электрическим светом, оживленную площадь и так замерла, завороженно рассматривая с высоты четвертого этажа вереницу маленьких черных таксомоторов, что выстроились аккурат напротив, у выхода из здания вокзала Анхальтер.       Вот она, ещё одна насмешка судьбы: можно сейчас же, не обращая внимания на недоумение и оклики девочки, спуститься вниз, в лобби отеля, и, следуя указаниям портье, пройти по подземному тоннелю прямо к билетным кассам. Взять билет на утренний поезд до Парижа. Наутро холодно попрощаться. Обещать писать по приезде и, разумеется, не выполнить обещания. А там, в городе великого веселья, за которым сокрыто не менее великое разочарование, сойдя на перрон, первым делом увидеть Раду.       Сандра прикрыла глаза и представила, как Рада обособленно стоит в толпе встречающих — чуть ссутулив узкие плечи, засунув обе руки в карманы нового, но безнадежно старомодного пальто. Как, заметив подругу, чуть подаётся вперёд и растерянно улыбается, не решаясь обнять. Как, наконец, делает шаг навстречу и…       — О чем ты так сосредоточенно думаешь? — тихо, словно боясь нарушить уединение подруги, спросила девочка.       Сандра, вздрогнув от испуга, что ее мысли могут найти отражение в мимике, которая будет прочитана внимательным собеседником, поспешно отпрянула от окна и опустила портьеру, позволяя комнате вновь погрузиться в полумрак.       — Так, ни о чем, — привычно солгала она, и Эбби, пытаясь скрыть разочарование и лёгкую мимолетную обиду, едва слышно вздохнула. — Ты же знаешь, я часто ни о чем не думаю, — попыталась оправдаться Сандра, но Эбби расстроенно покачала головой:       — Так не бывает, — сказала она и села на постели. — Ты просто не хочешь говорить.       — Глупости, девочка.       — Нет, не глупости. Почему ты стоишь там и не идёшь сюда, ко мне?       — Иду. — Сандра быстро преодолела те несколько шагов, что отделяли ее от разобранной постели, и, сбросив халат, с готовностью нырнула в распахнутые объятия своей юной любовницы. О Раде и о возвращении в Париж она подумает как-нибудь после — например тогда, когда девочка прекратит покрывать короткими поцелуями ее шею, ключицы, грудь… Господь милосердный, да что она делает?..       Спустя несколько минут Эбби нетерпеливо задрала подол короткого пеньюара, в который была облачена её любовница, и соскользнула ниже. Сандра же, опомнившись, попыталась здоровой рукой удержать девочку, но та, воспользовавшись беспомощностью другой стороны, вовсе не собиралась сдавать завоёванные позиции.       «Наши занятия любовью уже напоминают позиционные бои, а там и до полной капитуляции недалеко», — успела еще подумать в своей привычно-саркастической манере Сандра, но уже через пару секунд, почувствовав нежным местом горячие губы и мягкий язык Эбби, замерла, вытянулась в струнку, запустила пальцы в белокурые шелковистые волосы, прерывисто задышала. Однако девочка была так неумела, так неопытна, что вскоре, когда терпеть не оставалось никаких сил, пришлось всё одно заканчивать дело самой. И всё равно это было сладко, намного слаще, чем бывало в постели с другими женщинами. Намного, намного слаще.       — Я опять сделала не так? — растерянно прошептала Эбби, когда Сандра, смогла, наконец, открыть глаза и ответить на один из поцелуев, которыми покрывала ее лицо девочка. — Тебе не понравилось?       — Понравилось, — вяло откликнулась Сандра, которой после закономерного итога столь сладкой близости хотелось полежать и помолчать.       — Это неправда, — расстроенно сказала девочка. — Разве с другими было так же?       — С какими другими?       — С теми, с кем ты была до меня. — Эбби немного помолчала, дожидаясь ответа, поняла, что не дождется и, пряча волнение, небрежно спросила: — Ты ведь была со многими женщинами, верно?       — С несколькими, — коротко ответила Сандра. Вздохнув о невозможности спокойно полежать, она потянулась за сигаретами, лежащими на прикроватной тумбочке. — Помоги мне прикурить, пожалуйста, — попросила она, даже не пытаясь справиться с коробком одной рукой.       — Расскажи мне о них, — чиркнув спичкой, полупотребовала-полупопросила Эбби.       — Господь милосердный, зачем тебе это, девочка? — удивилась Сандра, глубоко затягиваясь табачным дымом.       — Я хочу знать.       — А я не хочу об этом рассказывать.       — Как их звали? — не отставала Эбби. — С Радой ты тоже была?       — С Радой у нас ничего не было, — покривив душой, с досадой сказала Сандра.       — А с кем было? — продолжала настаивать Эбби. — Мне любопытно, как ты с ними знакомилась и…       — Господь милосердный, Эбби!.. — потеряла терпение Сандра. — Ни с кем я не знакомилась. Всего лишь ходила в одно заведение с девочками — они там, знаешь ли, не только канкан танцуют.       — С девочками? — непонимающе переспросила Эбби. — То есть… Неужели ты хочешь сказать… О Боже!.. — глаза Эбби шокированно расширились, и она в ужасе прошептала: — Сандра, ты что же, хочешь сказать, что ходила… ходила к проституткам?       — Именно, — раздраженно буркнула Сандра. Счастье и лёгкость, наполнявшие все ее существо после близости с девочкой, испарились без следа, оставив после себя лишь привычную тревогу и неприкаянность, а прикосновение любовницы, ещё минуту назад такое приятное и необходимое, стало невыносимым. Она поспешно отстранилась, села на постели, сердито одернула влажный подол пеньюара и, испытывая потребность оправдаться, резко спросила: — А что мне было делать, скажи на милость? Терпеть?       — Н-не знаю, — чуть заикаясь и избегая смотреть на подругу, пробормотала Эбби. — Можно же было как-то иначе. Что-то придумать, я имею в виду.       — О, разумеется! — недобро усмехнулась Сандра. — Придумать!.. Я, знаешь ли, терпела и придумывала, пока не стало совсем невыносимо. Совсем, понимаешь?       — Но ведь ты… ты могла бы познакомиться с какой-нибудь приличной женщиной, — еле слышно прошептала девочка. — Как… как со мной. Разве нет?       — Но я не познакомилась, — холодно ответила Сандра. — Я ходила к шлюхам. Точка.       Сандра произнесла последние слова и дернулась, словно ее ударило разрядом электрического тока. Ей нужно уйти, нужно остаться в одиночестве, нужно укрыться, спрятаться, рисовать птиц. Ибо справляться с враждебным окружающим миром, в котором даже девочка смотрит брезгливо-недоумевающим взглядом, нет ни сил, ни желания.       Она поспешно вскочила на ноги и заметалась, забегала по просторным апартаментам, не зная, на что решиться: то ли искать сомнительного уединения в ванной комнате, то ли быстро одеться и выйти на привокзальную площадь, где так просто затеряться в толпе суетливых, за каким-то чёртом спешащих людей. Так и металась бы вечность, ежесекундно умирая от невозможности укрыться, если бы не наткнулась случайно на письменный стол, на котором для постояльцев были приготовлены необходимые принадлежности для письма. Увидев остро заточенный карандаш и писчую бумагу, Сандра немного успокоилась, присела на стул и начала привычно расчерчивать лист на клетки, часть которых предстояло заштриховать, а часть — населить маленькими одинаковыми птицами. За то время, что ей потребуется для выполнения этого мудреного ритуала, все образуется: перестанет так сильно биться сердце и высохнет проступившая на лбу испарина; дрожащая рука обретёт недостающую твердость; а неясная обида, вызванная осуждением девочки, сменится положенным равнодушием.       Эбби подошла, когда Сандра закончила вырисовывать двенадцатую по счету птицу. Обняла со спины, обожгла шею горячим дыханием, тихо прошептала:       — Прости.       Сандра недовольно повела плечом, давая понять, что прикосновение ей неприятно, но девочка, не обратив внимания на сопротивление, лишь крепче сомкнула объятия.       — Прости меня, — легко поцеловав возлюбленную в макушку, повторила она. — Я была несколько… несколько обескуражена твоим признанием и потому повела себя так… так нечутко. Прости.       — Ты осудила меня, — обвиняюще сказала Сандра, чувствуя, как на глазах, под верхними веками, против ее воли закипают жгучие слезы обиды и жалости к самой себе. — Как будто я не поступила бы иначе, будь у меня выбор. А меж тем все непросто, девочка. Намного сложнее, чем тебе кажется.       — Я знаю, прости, — вновь попросила прощения Эбби. — Мне нужно было сразу понять, что ты решилась на этот шаг не от распущенности, а от безысходности. Бедная моя… Как же тебе было одиноко. Ты плачешь?..       — Вовсе нет, — едва сдерживая слезы, буркнула Сандра и тут же неприлично хлюпнула носом, опровергая собственные слова. Отложив карандаш, она стерла с щеки мокрую дорожку, а после продолжила прерванное занятие. Девочка же, поняв, что подруга стесняется своей слабости и не нуждается в словесном утешении, уткнулась носом ей в макушку и так замерла, наблюдая за тем, как множится популяция черно-белых остроклювых птиц.       — Это последняя? — какое-то время спустя спросила она, увидев, что композиция почти завершена.       — Да, — ответила Сандра и, закончив, отодвинула рисунок. — Шестьдесят четыре.       — Почему столько? Ведь есть ещё свободные клетки.       — Не знаю, — пожала плечами Сандра. — Так правильно. Не могу объяснить.       — Ясно. — Эбби немного помолчала и, видимо, решив не выяснять подробности, которые трудно объяснить, сменила тему разговора: — Ты больше не сердишься на меня?       — Даже не знаю, — высвободившись из тесных объятий, протянула пришедшая в благодушное состояние духа Сандра. — Иногда ты бываешь невыносимой.       — Я готова извиниться и не один раз, — быстро сообщила Эбби. Она стрельнула глазами в направлении постели и смущенно потупила взор.       — Ох, нет, — рассмеялась Сандра, поднимаясь со стула. — Я слишком стара для подобных марафонов. Пойдем-ка спать, девочка.       — Пойдем. — Эбби разочарованно вздохнула и забралась под одеяло.       Сандра последовала ее примеру и тут же оказалась в крепких объятиях, в которых ее ни разу не побеспокоил старый кошмар. Она вспомнила о сне и о человеке, поиски которого не увенчались успехом, и тяжело вздохнула. Надо бы написать об этом Раде — пусть расскажет отцу. Или не стоит? Быть может, не доверять такие вещи бумаге и дождаться встречи? Всё одно скоро свидятся. Или не скоро?       Она вдруг с удивлением поняла, что не хочет возвращаться ни в ставший чужим город, ни к оставленной там подруге. Не то, чтобы она разлюбила Раду — нет, разумеется, нет!.. — но к мысли, что давняя пассия наконец ответила ей взаимностью, нужно как-то привыкнуть. Ведь одно дело — мечты и эротические фантазии, и совсем другое — реальность, в которой объект обожания вдруг переступает границу мира грез, обрастает костями и мясом, обзаводится собственным интимным запахом, протягивает руку, тянется за поцелуем, обнимает во сне.       Сандра попыталась вспомнить, каковы на вкус губы Рады, но вспомнила лишь соль моря, сладость вина, оглушительный стук собственного сердца, — и впервые за многие годы знакомства с Радой допустила в сознание мысль, что, возможно, любит не женщину по имени Радованка Гайич, но свое идеальное представление о ней. И теперь, когда эта идеальность может не выдержать сравнения с земным человеком, боится даже начинать узнавать истинную натуру возлюбленной.       — Ты опять о чем-то думаешь, — тихо сказала Эбби, когда Сандра не сумела подавить тяжёлого вздоха. — Почему не расскажешь мне?       — Потому что не о чем рассказывать, — ответила Сандра. Устроив поудобнее забинтованную руку, она легко поцеловала Эбби в губы. — Спокойной ночи, девочка.       — Спокойной ночи, — откликнулась та, но не успокоилась и спустя несколько минут, вдоволь намаявшись, расстроенно пробормотала: — Все же это потому, что я столь неопытна и ничего не умею. Ты просто не говоришь.       — Что это? — сонно переспросила Сандра.       — То, что ты почти не позволяешь мне ласкать себя. И то, что сегодня ты опять все сделала сама. Наверное, тебе и не нравится вовсе, когда это делаю я. А те женщины… Они, разумеется, делали это много раз, и ты знала, что получишь удовольствие, а со мной…       — Глупости, девочка, — фыркнула Сандра, которой и в голову не могло прийти сравнивать девочку с какой-нибудь шлюхой. — Дело вовсе не в этом.       — А в чем?       — В том, что нам надо лучше узнать друг друга. Немного привыкнуть, понимаешь?       — Понимаю… Ты ведь не уедешь в свой Париж? — встревожилась Эбби.       — Нет, не уеду. Зиму я проведу в Берлине.       — Это очень хорошо, — сказала девочка, и Сандра почувствовала, что она улыбается. — Но тогда тебе нужно где-то жить. Позволь, я сниму для тебя приличное жилье, чтобы подобное больше не повторилось. Позволишь?       — Нет. — Сандра покачала головой и, опережая возражения, поспешила сказать: — Думаю, мне лучше жить в собственном доме. Завтра, после посещения доктора, съездим к нотариусу за ключами, а потом посмотрим квартиру. Как ты на это смотришь?       — Положительно, — в голосе Эбби появились воодушевлённые нотки, и Сандра по-доброму усмехнулась этой искренней радости, что свойственна лишь юности да ещё, пожалуй, слабоумию. — И надо бы нам завтра заехать в то ужасное место за твоими вещами. Не нужно ли мне попросить Альберта сопровождать нас?       — Не нужно, — поморщилась Сандра, которой стало неприятно оттого, что Эбби продолжает близко общаться с фон Лютцевым. — Справимся сами.       — А вдруг этот человек все ещё там?       — Столько дней спустя? Навряд ли.       — Тогда я возьму с собой нож. Или даже два.       — Господь с тобой, девочка, — сказала Сандра. Она отчаянно зевнула и едва удержала собственное сознание на грани сна и яви. — Давай спать.       — Давай. — Эбби немного помолчала, но вскоре вновь не выдержала: — А знаешь, я могла бы попросить Уильяма или Джерерза, если ты не хочешь беспокоить фон Лютцева. Они не откажут.       — Завтра решим, — из последних сил пробормотала Сандра.       В следующее же мгновение она провалилась в сон, успев, однако решить для себя, что знакомство с братьями девочки будет очевидно лишним.       Да и высказанное давеча желание Эбби жить под одной крышей тоже ни в какие ворота не лезет. Это, знаете ли, слишком и совершенно не нужно. Ведь надо же понимать, что рано или поздно одной из них наскучит эта сладкая запретная связь, и тогда… Что — тогда? Одно дело рвать отношения после кратковременных, ни к чему не обязывающих встреч, каждая из которых, так и или иначе, заканчивается в постели, и совсем другое — уходить от человека, которого каждый божий день целуешь перед сном и с которым просыпаешься по утрам. От человека, к чьим забавным странностям успел привыкнуть. От того, кому прощаешь маленькие слабости, тем самым позволяя быть самим собой в присутствии другого. От того, к кому со временем прирастаешь душой до такой степени, что кажется кощунством оборвать эти крепкие невидимые нити.       «И потому жить вместе совершенно, совершенно ни к чему», — окончательно решила для себя Сандра в тот день, когда они вместе отправились смотреть подаренную отцом квартиру. Всю дорогу она ощущала неясную вину и беспокойство в области солнечного сплетения, косилась на управляющую автомобилем девочку, а та, всякий раз, поймав взгляд возлюбленной, ласково улыбалась в ответ. И не было, не было никаких сил отказаться, оттолкнуть, воспротивиться, и Сандра зачем-то кривовато улыбалась в ответ.       Хорошо хоть, путь от отеля оказался недлинным.       — Кажется, приехали, — спустя пять минут небыстрой езды сказала девочка. Она остановила кабриолет напротив одного из жилых домов по Акациенштрассе и кивнула в его сторону: — Посмотри, какое красивое здание. Это модерн?       Сандра без интереса окинула быстрым взглядом барельефы и растительный орнамент, украшающие фасад того дома, в котором отец приобрел для нее недвижимость, и, поморщившись, ответила:       — Эклектика.       — Тебе не нравится?       — Отчего же? Очень мило, — пробормотала себе под нос Сандра. Она вышла из авто и проследовала за Эбби к парадному входу. — Тебе не кажется, что улица чересчур оживленная — вон сколько магазинов в нижних этажах?       — Так это же чудесно, милая. Не нужно будет далеко ходить за продуктами и хозяйственной надобностью.       — Разве? — вяло поинтересовалась любящая тишину и покой Сандра. — И автомобили постоянно ездят. Будут гудеть клаксонами ночь напролет, а окна спальни наверняка смотрят на эту сторону.       — Ты не можешь знать точно, — весело сказала Эбби. Она устремилась вверх по широкой лестнице, но вдруг остановилась на первой площадке и обернулась к подруге: — Здесь табличка с именем управляющего. Возьмём его с собой или справимся сами?       — Возьмём, — проворчала Сандра. — Отчего ж не взять? Пусть лишний раз поднимется на пятый этаж и наконец вспомнит, что живёт не в каменном веке. Неужели так сложно подвесить лифт?       — Ох, Сандра, ты все-таки невыносимая брюзга. — Эбби фыркнула и нажала кнопку электрического звонка одной из квартир, в которой, судя по медной табличке, проживал управляющий дома. — Надеюсь, мы не оторвем господина Прёппера от трапезы или от иных важных занятий.       — Да уж навряд ли он подвешивает лифт, — язвительно хмыкнула Сандра, и девочка, сдавленно пискнув, прыснула в кулак.       — Прекрати немедленно, — шепотом попросила она. — Слышишь, кто-то идёт.       — Неужели лифтёр? — приподняв одну бровь, нарочито удивилась Сандра, и Эбби, закиснув от смеха, тяжело привалилась к ее плечу. Сандра ободряюще похлопала подругу по спине и повернула голову к отворившейся двери.       — Господин Прёппер? — спросила она у невысокого тщедушного мужчины, что выглянул на звонок. — Управляющий домом, не так ли?       — К вашим услугам, — очень тихо ответил управляющий, с недоумением взглянув на все ещё хихикающую девочку. — Чем могу быть полезен?       — Я хотела бы посмотреть собственную квартиру, — сказала Сандра, пытаясь понять, отчего ее собеседник не смотрит прямо в глаза, как обычно это делают честные люди. Не в меру стеснителен? Косоглаз от природы? Или все же нечист на руку? Конечно, должность управляющего — не Бог весть какая золотая жила, но вот если ее совмещать с партийной деятельностью… Точно, так и есть: на полувоенном галстуке господина Прёппера тускло поблескивает красно-белый партийный значок — стало быть, он является членом партии и, скорее всего, возглавляет местную ячейку. Приятное соседство, ничего не скажешь.       — Могу я взглянуть на бумаги, подтверждающие ваше право на собственность? — все также тихо спросил управляющий и наконец остановил взгляд темных, глубоко посаженных глаз на переносице собеседницы.       — Пожалуйста, — ответила Сандра, протянув полученные у нотариуса документы. — Вот дарственная на мое имя, вот — заграничный паспорт.       — Вы позволите? — господин Прёппер аккуратно, стараясь не коснуться чужих пальцев, взял из рук Сандры бумаги, нацепил на кончик носа очки в роговой оправе и принялся внимательно изучать дарственную. Добравшись до имен дарителя и одаряемого, он заметно вздрогнул и вновь обратился к успевшим заскучать женщинам: — Вы — дочь Юлиуса Хартманна? Того самого?       — Что значит — того самого? — не слишком-то любезно поинтересовалась Сандра, чьё настроение начало стремительно ухудшаться: мало того, что этот дохлый наци имеет право не пустить ее в собственную квартиру, так ещё и говорит об отце таким благоговейным тоном, словно того уже причислили к лику святых и поминают на каждой службе.       — Того самого, что издает партийный «Голос», — уточнил Прёппер и опять забегал своими маленькими глазками по лицу собеседницы, не решаясь взглянуть в глаза. — Его газета вносит огромный вклад в наше общее дело, фройляйн. Огромный.       — Не сомневаюсь, — кисло сказала Сандра. — Мы можем, наконец, подняться и посмотреть квартиру?       — Разумеется. — Управляющий вернул документы и, улыбнувшись какой-то кривой заискивающей улыбкой, продолжил: — Вы, фройляйн, поднимайтесь пока по лестнице — квартира за номером десять на пятом этаже, — а я возьму пиджак и нагоню вас.       — На редкость неприятный тип, ты не находишь? — спросила Сандра у Эбби, когда они, преодолев четыре высоких пролета, остановились перевести дух перед входной дверью подаренной квартиры. — Из тех, что суют свой длинный нос туда, куда не просят.       — Ты думаешь? — удивилась девочка. — Мне он показался немного странным, но, скорее, от застенчивости. Бедняга даже не решался поднять на нас глаз.       — О, это вовсе не от застенчивости, поверь, — пробормотала Сандра. Она провернула ключ в замке и отворила массивные входные двери. — Проходи, прошу, — чуть посторонившись, пригласила она подругу.       — Благодарю, мой верный рыцарь, — хихикнула Эбби. Она коротко пожала руку возлюбленной и вошла в темный коридор квартиры. — Где здесь включается верхний свет?       — Сейчас, обожди. — Сандра нашарила здоровой рукой выключатель и одним щелчком включила сразу несколько небольших светильников под потолком — коридор был настолько широк и длинен, что осветить его одной люстрой не представлялось возможным. — Что же, в холле можно устраивать балы, ты не находишь?       — Да, места много, — откликнулась Эбби. — Шикарно.       — Кто научил тебя этому ужасному слову? — рассеянно спросила Сандра, занятая подсчётом дверей, ведущих в общий коридор: по три — справа и слева, и одна, раздвижная, прямо по центру. — Наш милый Альберт?       — Все так говорят, — чуть покраснев, ответила Эбби. — Чем оно плохо?       — Оно вульгарно донельзя. — Сандра толкнула первую по счету дверь справа и оказалась в небольшой ванной комнате, совмещённой с уборной. — Пожалуйста, не говори так больше.       — Не буду, — пообещала девочка. — Ванная очень маленькая, тебе не кажется? Развернуться негде.       — Это для гостей, — раздался рядом тихий вкрадчивый голос незаметно подкравшегося управляющего. — Бывший владелец обустроил ее самостоятельно, отрезав кусок от кухни. Видите, тут даже окна нет.       — Какая несусветная глупость, — недовольно фыркнула Сандра, открыв следующую дверь. — В кухне теперь эта несуразная ниша. Что с ней делать?       — Можно поставить там кухонный гарнитур, — подала голос Эбби. — Жаль только, газовые трубы пущены по другой стене.       — Вот именно, — проворчала Сандра. Она внимательно рассмотрела голые, окрашенные краской стены и плохонькую, приткнувшуюся в одном из углов, газовую плиту, и осведомилась: — Что же, господин управляющий, из мебели совсем ничего не осталось?       — Увы, фройляйн, — развел руками Прёппер. — И удивляться тут нечему: бывшие владельцы из жидов будут, а это поганое племя за ломаный пфенниг удавится, сами знаете.       — Вот как, — холодно обронила Сандра. Она брезгливо обошла управляющего домом по широкой дуге и вышла из кухни.       — Точно так. — Управляющий домом, не заметив перемены отношения к собственной персоне, поспешно последовал за ней. — Но на этот счёт вы можете быть спокойны, фройляйн: наш дом очищен от евреев, и неприятное соседство вам не грозит.       — Сомневаюсь, — сухо ответила Сандра. — Одно ваше присутствие чего стоит.       — Простите? — растерянно переспросил Прёппер. — Я, должно, не расслышал ваших последних слов…       — Думаю, расслышали, — спокойно сказала Сандра. Она толкнула очередную дверь и прошла в просторную комнату, залитую ярким светом из двух огромных, ничем незанавешанных окон. — Кабинет, я полагаю? — небрежно поинтересовалась она у мнущегося в дверях управляющего, который, видимо, никак не мог решить, что важнее: собственное достоинство или же преданность партии, которая, увы, в последнее время принимает в свои ряды кого ни попадя. Ещё пять лет назад никто и слыхом не слыхивал об этом Юлиусе Хартманне и его «Голосе», тогда как он, Карл Иоганн Прёппер, 9 ноября 23-го года едва не сложил свою драгоценную голову в Мюнхене, и только слабый желудок да темная подворотня спасли его от участи некоторых товарищей по партийной деятельности. Конечно, убитых в путче было немного, но получить увечье или же тюремный срок тоже, знаете ли, то ещё удовольствие!.. Хотя, возможно, не так уж и велика удача: говорят, после заключения фюрер, словно Спаситель, приблизил к себе многих, пострадавших за него, и если бы он, Карл Иоганн Прёппер, оказался в их числе, то ему бы не пришлось сейчас молча проглатывать оскорбления. Черт бы побрал этого Юлиуса Хартманна!..       — Вы совершенно правы, — наконец выдавил из себя побледневший наци. — Это кабинет.       — Не годится, — сообщила Сандра своему правому плечу, за которым отчего-то не оказалось Эбби, и затем величественно прошествовала мимо управляющего домом в коридор.       Она бегло осмотрела огромную (в четыре окна) гостиную, в которой ввиду отсутствия меблировки при желании можно было танцевать канкан, и заглянула в одну из спален, где и обнаружилась девочка. Та стояла перед небольшим отделанным розовыми изразцами камином и с восхищением рассматривала растительный орнамент, пущенный по печной трубе до самого потолка.       — Сандра, посмотри, какая красота! — воскликнула Эбби, увидев остановившуюся в дверях подругу. — Дымоход — будто бы древесный ствол. Такая толстая кора, как у старого пожившего дерева, которое по весне внезапно дало свежие побеги. Они потом стелятся по потолку, видишь? Розовое и зелёное… Прелесть же, верно?       — Прелесть, — улыбнувшись детскому восторгу подруги, согласилась Сандра. — Вот только вряд ли камин действующий, девочка. Скорее, маленький памятник временам печного отопления.       — Ах, да какая разница!.. — воскликнула Эбби. — С ним ведь очень уютно, правда? И мебель обязательно должна быть из светлого дерева. Большая кровать и платяной шкаф — больше, пожалуй, ничего и не нужно. Ты согласна?       — То есть, моя спальня будет здесь? — по-прежнему улыбаясь, уточнила Сандра.       — Наша спальня, — кокетливо улыбнувшись в ответ, поправила ее Эбби, но в тот же момент, заметив за спиной возлюбленной угрюмое лицо управляющего, смущённо умолкла. — То есть, я хочу сказать… ты же позволишь мне иногда ночевать во всем этом великолепии?       — Разумеется, девочка, — насмешливо пообещала Сандра. — А сама я уж как-нибудь устроюсь в спальне для гостей.       — Ох, ты ее видела? — Эбби всплеснула руками. — Это же не спальня, а натуральная кладовая с окном — разве что полок не хватает.       — Вы ошибаетесь, — подал голос управляющий. — Кладовая напротив кухни, и в ней нет окна. А рядом — вторая спальня или же, если угодно, детская.       — Детская? — возмутилась Эбби. — Да там же задохнуться можно! Вы, что же, милейший, не знаете, что детям нужны простор и воздух?       — У фрау много детей? — ошеломленно спросил у Сандры господин Прёппер, но ответа от этой высокомерной дамочки, к которой не понятно, как обращаться, так и не получил. Помявшись, он неуверенно продолжил: — На крайний случай, можно обустроить детскую в бывшем кабинете: там два окна, и они выходят на юг — так что солнца и света будет предостаточно.       — Вот именно, — сказала Сандра. — Придется клеить на окна папиросную бумагу, чтобы смягчить освещение. Да и обои красные словно бычья кровь.       — Шикарные обои, фро… фрау, — вновь попытался нащупать твердую почву в этом странном разговоре управляющий. — Шелковые. И, возможно, даже не фабричного производства. Бывшие владельцы были состоятельными людьми. Весьма.       — Что мне с их состояний? — лениво протянула Сандра. — Мне нужна комната под художественную мастерскую, но кабинет под нее решительно не годится. Что же, взгляну на вторую спальню, если вы не возражаете. Эбби, ты скоро? — Сандра заглянула в хозяйскую ванную комнату, вход в которую был прорублен прямо из спальни и удивлённо замерла, приятно поражённая как размером помещения, так и его внутренним устройством.       — Здесь все новое, — удовлетворенно сказала девочка. Она похлопала по внутренней стенке бокастую, покрытую белоснежной эмалью ванну и принялась методично раскручивать все медные краники — видимо, с целью проверки их работоспособности. — Напор воды хороший, — констатировала она спустя несколько секунд. — Однако, из горячего крана вода бежит еле теплая. Отчего так, господин управляющий?       — Последний этаж, фройляйн, — нервно дёрнув себя за галстук, промямлил Прёппер. — Да и отопительный сезон ещё не начался — котельная работает вполсилы.       — И здесь то же самое, — помрачнев, пробормотала Эбби. — Вот уж не думала, что вы, европейцы, так охочи до ледяных ванн.       — Пойдем, девочка, — прервала жалобы подруги Сандра. — Мне необходимо решить, где будет мастерская.       — В кабинете, где же ещё? — удивилась Эбби. — Разве там недостаточно места?       — Места достаточно. — Сандра досадливо щёлкнула языком. — Но ты же слышала: окна выходят на юг, и обои красные.       — И что с того?       — Господь милосердный, — оставив без ответа дилетантский вопрос Эбби, простонала Сандра. — Мне всего лишь нужно равномерное освещение и серые стены. Неужели я прошу так много?       — Милая, но ведь обои можно и переклеить, верно? — попыталась утешить возлюбленную девочка.       — Разумеется, — фыркнула Сандра. — А солнце попросим вставать на севере. Нет, это все никуда не годится, — едва заглянув в крохотную спаленку для гостей, заявила она. — Если только обустроить мастерскую в гостиной, но где тогда, скажи на милость, принимать гостей? В кухне? Или, быть может, в спальне?       — А где ты принимала гостей в Париже? — резонно поинтересовалась Эбби. — Судя по твоим рассказам, у тебя там и угла-то своего нет.       — Раньше был, — буркнула Сандра. — Мы с братом снимали квартиру, я же рассказывала. И, позволь заметить, гостиная в ней все же имелась.       — Я прошу прощения, — внезапно вмешался в спор увлекшихся женщин управляющий домом. — Боюсь, я ничего не смыслю в живописи, но, быть может, фройляйн устроит помещение на чердачном этаже, что прямо над нами?       — На чердачном этаже? — заинтересованно переспросила Сандра. — Там есть окна?       — Огромные. — Прёппер энергично кивнул и принялся рыться в глубоких карманах своих брюк. — Строго говоря, это и не чердак вовсе, а мансарда, пригодная, скажем, для жизни в теплое время года или, например, для хранения ненужных вещей. Однако муниципальные власти не хотят передать право собственности жильцам нашего дома, и потому помещения пустуют. Я бы мог… мог бы сдать вам в аренду небольшой кусок. Неофициально, так сказать. И за божескую цену.       — Давайте сначала посмотрим на эту вашу «мансарду», а уж после поговорим о цене, — хмыкнув, предложила Сандра. — Вход с лестницы?       — Можно с вашего заднего хода. — Управляющий извлёк наконец из кармана небольшую связку ключей и любезно посторонился, позволяя женщинам вновь пройти на кухню. — Сюда, пожалуйста, — указал он на неприметную, окрашенную в цвет стен дверь, ведущую на чёрную лестницу. — Налево и вверх по тем ступенькам. Осторожно, они немного скрошились — не оступитесь!..       Сандра, фыркнув, ловко вскарабкалась по крутой лесенке и, оказавшись на чердаке, подала руку девочке, которая, кажется, была больше озабочена разлетающейся на небольшом сквозняке юбкой, нежели сохранностью собственной шеи.       — Наверное, мне стоило подождать внизу, — недовольно сказала она, кое-как поправив свой туалет и мимолётно осмотревшись вокруг. — Здесь нет ничего интересного: лишь столетняя паутина и пыль. Аж в носу зачесалось.       — Ты не права, девочка. Здесь есть все, что нужно, — пробормотала Сандра.       Помещение действительно удовлетворяло всем озвученным выше требованиям: огромные окна на скошенном потолке выходили на все четыре стороны и были достаточно грязны, чтобы пропускать неяркий рассеянный свет, а стены — неровные, дурно оштукатуренные, заросшие пушистой пылью и липкой паутиной, имели тот безликий грязно-серый цвет, что так мил сердцу ревностно относящегося к палитре собственного произведения художника. Да, в этом помещении определенно можно обустроить шикарную мастерскую. Шикарную! Господь милосердный, теперь и в ее лексиконе появилось это вульгарное портовое словечко!.. Что за напасть?       Сандра раздражённо фыркнула и обернулась к стоящей рядом подруге:       — Что скажешь, Эбби? — спросила она, не замечая той нервозности, с которой девочка комкала в руках свой белоснежный носовой платок.       — Здесь грязно, — ответила Эбби, поднося платок к носу. — И дурно пахнет.       — Должно, голуби, — вновь вмешался в разговор двух женщин неугомонный тип по фамилии Прёппер. — Они тут, знаете ли, справляют свои естественные надобности. Под карнизом.       — К чему нам эти пикантные подробности? — нервно спросила девочка. — Сандра, ты, конечно, вольна поступать так, как считаешь нужным, но идея обустроить мастерскую под крышей кажется мне не самой лучшей. Здесь грязь и голуби, и… и… откуда ты знаешь? Быть может, в том сомнительном углу крысиное гнездо!.. Или… или ещё что похуже!       — В доме нет грызунов, — быстро сказал управляющий. — Недавно травили.       — Вот видишь, — благодушно заметила Сандра. — Грызунов нет. Тараканов, надеюсь, тоже. А голуби… Что ж, голуби… довольно милые создания, разве нет?       — Нет, — отрезала Эбби. — Они не милые. Они гадят и курлыкают. Курлыкают и гадят. Бесконечно!.. Поверь, я знаю, о чем говорю: в Вашингтоне, ещё при жизни мамы, мы квартировали на последнем этаже — делили лестничную клетку с одним малоумным стариком, который устроил на общем чердаке такую вот голубятню. Сам-то он однажды отошёл в мир иной, но его голуби так и продолжали прилетать на прикормленное место. Ты не представляешь, что там творилось и какой стоял запах!.. — Эбби ещё крепче прижала носовой платок к носу и передернула плечами. — До сих пор иногда мерещится, хотя прошло без малого десять лет.       — Ты преувеличиваешь, девочка, — насмешливо улыбаясь, сказала оставшаяся равнодушной к переживаниям подруги Сандра. — И это вовсе не повод отказываться от прекрасной возможности обустроить мастерскую вне квартиры. Знаешь ли, уж лучше аромат голубиного помета на чердаке, нежели запах скипидара в спальне. И потом, вряд ли этим милым птахам понравится беспокойное соседство со мной. Они улетят, вот увидишь.       — Ты плохо знаешь этих тварей, — мрачно сообщила вконец расстроившаяся Эбби. — И когда они испортят твое свежее полотно, ты вспомнишь мои слова, да будет поздно.       — Ох, брось, девочка, — окончательно развеселилась Сандра. — Сдается мне, капля голубиного помета может стать отличным завершающим штрихом к моей мазне. А что? В Париже мне встречался один горе-художник, который создавал картины из подручного материала: из волос и ногтей своих престарелых пассий, к примеру. Так почему бы и мне…       — Господь милосердный, какая мерзость, — содрогнувшись всем телом, прервала подругу Эбби. — Зачем ты мне это рассказала? Теперь перед глазами стоять будет.       — Вот уж не думала, что ты столь впечатлительна.       — Всего лишь не терплю физиологических подробностей. — Эбби недовольно фыркнула и сделала несколько неуверенных шагов к выходу. — И голубей. Ты все посмотрела? Пойдем?       — Пойдем, — согласилась Сандра. Спустившись первой, она подала девочке руку. — Есть ещё что-то, чего ты не терпишь? — крепко сжав прохладными пальцами горячую ладонь своей юной любовницы, небрежно поинтересовалась она.       — Пауки. — Эбби жарко покраснела от интимного рукопожатия и, боясь, что посторонний человек заметит отклик ее тела на чужое прикосновение, отняла руку. — Я боюсь их до истерики. Помню, однажды в Китае Джерерз, будучи совсем мальчишкой, наловил целую банку этих маленьких монстров, а после выпустил их прямо мне на постель, представляешь? Господь милосердный, могу поспорить, мой визг был слышен даже в лесах Амазонки.       — Не преувеличивай, — ласково улыбнувшись детской непосредственности, с которой Эбби поведала о своем страхе и своей слабости, сказала Сандра. — Могу поспорить, за пределами Великой Китайской стены, никто и слыхом не слыхивал твоего визга.       — Фу, какая ты, — демонстративно насупилась Эбби. — А я тогда, между прочим, чуть на месте не скончалась от сердечного приступа.       — Что же, — серьезно откликнулась Сандра. — Видимо, придется мне в скором времени обзавестись серебряной флейтой, дабы отваживать от тебя всякую нечисть. Впрочем, не уверена, что у пауков есть уши.       — О чем это ты? — озадаченно спросила девочка. — Причем тут флейта?       — Есть такая средневековая легенда, — рассеяно ответила Сандра. — О том, как некий крысолов, разозлившись на обманувших его горожан, увел из города всех детей, приманив их звуком серебряной флейты. Неужели не знаешь?       — Н-не уверена, — запнувшись, пробормотала Эбби. Она хотела добавить что-то ещё, но Сандра уже обернулась к спустившемуся вслед за ними управляющему:       — Что же, господин Прёппер, — сказала она. — Благодарю вас за своеобразную экскурсию — весьма познавательно. Думаю, я возьму это помещение в аренду. Сколько вы хотите?       — Сорок марок в месяц, — после некоторой паузы сообщил управляющий. — Это совсем даром.       — Нет, это очень дорого, — нахмурившись, покачала головой Сандра. — Помещение запущено и к тому же, вы говорите, зимой не отапливается.       — Но там тепло от верхних квартир, — возразил Прёппер. — И зимы в последние годы не такие суровые.       — Зимы как зимы, — пожала плечами Сандра. — Я готова платить двадцать марок в месяц и не пфеннигом больше.       — Вы загоняете меня в угол, фро… фрау, — пожаловался Прёппер.       — Ох, бросьте. Вам даже не придется платить с этой суммы налоги.       — То есть эта маленькая сделка останется между нами?       — Разумеется, — усмехнулась Сандра. — К взаимной, я надеюсь, выгоде.       — В таком случае, по рукам. — Управляющий дома протянул собеседнице руку, и та брезгливо пожала вялую потную ладонь, а после, не слишком заботясь о приличиях, вытерла пальцы о штанину своих ужасных узких брюк.