Смерти нет

      Уж скоро месяц, как фронт окончательно развалился, неделя — как важные генеральские чины поставили подписи под соглашением о безоговорочной капитуляции Германии, четвертые сутки — как развернули полевой госпиталь в непосредственной близости от пустых, подтопленных непрекращающимся дождем окопов… И вроде бы все указывает на то, что войне конец, но она, проклятая, никак не кончается: нет-нет да чечекнет вдали, исходя тоской и злобой, французский ручной пулемет; нет-нет да оживут на западе тяжёлые орудия, глухим своим, будто бы медвежьим ворчанием напоминая о хрупкости установившегося мира.       Да, мир был хрупок. А ещё — строг, прозрачен и тих. В этом мире — сочащемся тусклым осенним светом, напоенном мелкой взвесью холодного дождя, пахнущем прелой листвой и перезрелой грибницей — не находилось места живым людям. Он всецело принадлежал мертвецам. Мертвецам в сером и мертвецам в голубом. Тем, кто умирал чуть ли не каждую минуту в госпитале и тем, кто лежал неубранным на обширных полях бельгийской Фландрии. Даже тем безымянным бедолагам, что были похоронены четверть часа назад в общей могиле без креста и молитвы, он принадлежал в большей мере, нежели тем, кто провожал их в последний путь.       Конечно, по совести отходную следовало все же прочесть (не по-людски это — закапывать мертвых человеков, будто собак шелудивых, без отпущения и напутствия), однако на молитву у пятерых женщин и одного мужчины уже не оставалось ни сил, ни веры.       — Покойтесь с миром, бродяги, — вместо отходной равнодушно пробормотал унтер-офицер медицинской службы Катер и, сняв свою грязную, мятую, размякшую до непотребства форменную кепку, машинально, без чувства, перекрестился. Сестры, склонив головы, молча последовали его примеру.       Также молча разобрали инструмент и медленно побрели обратно к санитарному фургону — кособокому, обшарпанному, с бурым крестом на боку. Четверо покорно забрались в пропахшее мертвечиной нутро повозки, а пятая — высокая, худая, без положенных евиному племени округлостей в нужных местах и оттого в ношеной солдатской униформе похожая на безусого юнца, — неуклюже, однако без мужской помощи, вскарабкалась на высокие козлы. Сегодня была ее очередь дышать свежим воздухом, и это почиталось за нехитрое счастье.       — Паскудство, — громко сказал Катер, пристраиваясь рядом со счастливицей. — Как есть паскудство, а, сестричка?       — Это уж как водится, — безучастно согласилась молодая женщина.       Поежившись, она попыталась натянуть солдатскую шапку на свои розовые лопоухие уши, которые после обрезания волос, лишенные естественной защиты, отчаянно мёрзли, шелушилась и даже — Господь милосердный!.. — покрывались гадкой гнойной коростой. И смягчить эту болезненную корку решительно нечем — сливочное эрзац-масло исчезло из рациона раненых и служащих ещё весной, подсолнечное — в середине сентября. Белый и твердый животный жир, который мешали в готовые блюда, для лечебных целей отнюдь не годился, а последнюю банку прозрачно-желтого жидкого вазелина начальник госпиталя запирал в собственном несгораемом шкафу — вместе с драгоценными ампулами морфия и камфоры.       «Наверное, следовало запирать туда и мамин платок, — угрюмо подумала юная медсестра. Она оставила бесплодные попытки утеплиться и с завистью покосилась на Катера — тот, обмотав шею и голову грязным дырявым шарфом, разбирал спутанные вожжи. — А ещё пуще следовало не участвовать в этом балагане со жребием — с моим-то везением! Дурочка Фейхенбаум готова была добровольно ехать на пункт, однако — не дело! Не дело, сестры! Ведь все мы здесь патриотки нашей несчастной родины, нельзя лишать нас права жертвы. Патриотки!.. Патриотки, а все туда же — платок кашемировый умыкнули и шерстяные носки… Неужели же немецкая промышленность не справилась бы без полуметра моих волос? Чертов, чертов Комитет!..» — Молодая женщина, вспомнив свои густые тяжёлые волосы цвета горького шоколада, которые по воле жребия пришлось принести в жертву беспощадному молоху войны, тяжело вздохнула и вновь взглянула на беспрерывно хлюпающего носом унтера — тот разобрал наконец вожжи, цокнул лошади и тут же, не стыдясь чужого присутствия, принялся с остервенением рвать зубами грязный заусенец на большом пальце правой руки. Раскровянив, сунул многострадальный в рот и что-то невнятно пробурчал. Сестра милосердия, содрогнувшись от отвращения, поспешно отвернулась.       — Полна коробочка, а, фройляйн? — покончив со своим неаппетитным занятием, как ни в чем не бывало внятно и весело вопросил Катер. Не дождавшись ответа, он панибратски ткнул соседку локтем в тощий бок и, когда она, брезгливо отстранившись, все же обратила на него внимание, потряс своей медицинской сумкой, в которой глухо звякнул легкий металл опознавательных знаков. — А ведь ещё и полудня нет.       — Стоит ли удивляться, — сипло пробормотала продрогшая до костей и оттого не расположенная к беседам Сандра. — Послушайте, Катер, быть может, остановимся и разложим костер? Хоть кипятка выпьем.       — Холодно тебе, милая? — участливо поинтересовался унтер, не сделав, однако, даже вида, что поторапливает лошадь. — Потерпи немного. Вон до того лесочка доберёмся, а там и до госпиталя рукой подать. — Катер указал рукой на сереющую вдали узкую полоску невысокого леса, каким-то чудом уцелевшего в этом краю затяжных позиционных боёв. Так-то кругом ни травинки, ни деревца — все повымело, и на многие километры вокруг лишь пустая оскверненная земля: грязь, осколки, ошметки, мертвецы.       — Далеко. — Сестра милосердия, пытаясь согреться, сложила руки ковшиком и принялась греть их собственным дыханием.       — За час доберёмся, — флегматично сообщил Катер и, по-солдатски — не прибегая к помощи носового платка, зажав левую ноздрю пальцем, — высморкался в сторону. Остатки же вытер грязным рукавом форменной куртки.       — Господь милосердный, — прикрыв глаза, едва слышно прошептала Сандра, — за какие грехи наказываешь?       — А? — недоуменно переспросил унтер, но Сандра не ответила.       Она сидела, тихонько покачиваясь в такт неровному шагу дурно подкованной лошади, устало прикрыв воспалённые от недостатка ночного сна глаза, и в ее затуманенном сознании вновь и вновь возникали фантасмагоричные видения никогда не виденных атак.       Да, это не она, это Ники, ее обожаемый Ники, оступаясь и скользя по измазанной глиной траншейной стене, неуклюже выкидывал длинное гибкое тело из окопа. Это он тяжело, чавкая зимней слякотью, бежал в атаку, чтобы, добежав до пулеметного гнезда противника, повиснуть на колючках стальной проволоки, принимая грудью рой злобных насекомоподобных пуль. Это он, оказавшись лицом к лицу с таким же озверевшим от страха человеком в иной форме, кричал от неизбывного ужаса и колол, колол штыком мягкое, податливое, теплое… Это он, раненый, контуженный, мычащий нечленораздельное, сдался в плен или убит — неизвестно. «Пропал в бою», — таков неизменный ответ командования на все посылаемые семьей запросы. «Ники, Ники, где же ты?..» — сквозь неглубокий сон с привычной тоской лишившегося половины души человека подумала Сандра. И вдруг, прислушавшись к внутреннему чувству, какое просыпается у каждого, кто пробыл в близости фронта хотя бы неделю, очнулась от тяжёлой дремы.       — Какого черта?!. — истошно закричал Катер, и в следующий же миг воздух вокруг содрогнулся от гулкого удара. Земля перед фургоном лопнула, вздыбилась, взметнулась фонтаном грязи, травы и мелких осколков. Фургон подпрыгнул, скособочился, а вечно понурая беспородная кляча Ромашка, едва переставляющая свои несуразно большие, разбитые копыта, испуганно всхрапнула, вскинулась и тут же, путая сбрую и натягивая вожжи, рухнула наземь. Катер, чертыхаясь и поминая недобрым словом чью-то неизвестную матушку, соскочил с козел и бросился к раненой лошади. Сандра же, памятуя о разорвавшемся фугасе (у которого в этой местности, возможно, найдется не один товарищ), последовала его примеру со всей возможной осторожностью — не хватало ещё после капитуляции остаться без ног или кишек. Она грозно цыкнула на сестер милосердия, которые, препираясь и толкая друг друга, пытались выбраться из нутра скособоченного фургона, и те, вняв голосу разума, умерили пыл: аккуратно выбрались одна за другой и, отойдя в сторону, как обычно, сбились в кучу чуть поодаль от унтер-офицера и этой образованной, которая, вот ей-богу, слишком много о себе воображает.       — Сво-о-олочи!.. Га-а-ады!.. — потрясая кулаками и чуть не плача, вопил меж тем Катер. — Сапе-е-еры, мать их так через этак! Разминировали называется! Так это называется!.. Лошадь загуби-и-или, сво-о-олочи!.. — Унтер попытался зажать руками и шарфом большую дымящуюся рану на шее клячи, но быстро понял, что все бесполезно — жизнь уходила из животного с каждым толчком черной крови. И тогда бедняга, окончательно тронувшись, ухватился окровавленными руками за голову и страшно закричал, словно и не видел за годы войны, как перемалывала людей и бессловесных божьих тварей мясорубка войны.       Сандра — отупевшая от холода и лишений, потрясенная близостью немилосердной смерти, последние недели живущая лишь желанием вернуться туда, где люди не закапывают своих мертвецов в общие неглубокие могилы — устало покачнулась, отдала медицинскую сумку одной из сестер и медленно побрела к Катеру. Их разделяло всего несколько метров евклидова пространства, но ей казалось, что она идёт к своей цели не один час, и все это время сошедший с ума унтер тянул и тянул из кармана куртки свой офицерский парабеллум старого образца.       «Неужто выстрелит?..» — со странным равнодушием к собственной участи подумала Сандра. Подойдя, она занесла руку и отвесила безумцу полновесную, отнюдь неженскую пощечину. Катер, отрезвев, растерянно моргнул, мотнул нечесаной головой, странно всхлипнул и, отбросив оружие, опустился на траву, тяжело привалился боком к тележному колесу.       — Пристрели, — жалобно попросил унтер, и Сандре на мгновение показалось, что он просит о последней милости в отношении себя.       Опомнившись, она вздрогнула и поспешно перекрестилась: мысль об убийстве себе подобного ужасала до холодка в солнечном сплетении. Бессловесную скотину пристрелить — и то надо решиться, — а тут человек, душа живая, тело тёплое, мягкое…       Она подобрала пистолет и, опустившись на четвереньки, осторожно поползла к лежащей на земле лошади — взбрыкнув, та могла снести тяжёлым подкованным копытом половину головы. Однако предосторожности были излишни: Ромашка лежала смирно, косила тоскливым коричневым глазом в оплётке мелких кровеносных сосудов, тяжело дышала широкими мягкими ноздрями. Жила. Сандра, приблизившись, бережно погладила животное по скользкой от крови шее, засунула в прядающее ухо ствол парабеллума и, зажмурившись, нажала на спусковой крючок…       И как только прозвучал выстрел, унтер-офицер медицинской службы Катер, чьему терпению Господь положил окончательный предел, взвыл нечеловеческим голосом, резво вскочил на ноги и бросился бежать. Казалось, он бежит медленно — смешно подпрыгивая, вскидывая гуттаперчевые ноги, размахивая окровавленными руками — однако меньше, чем за минуту он преодолел несколько сотен метров и вскоре скрылся среди деревьев того небольшого лесочка, к которому они держали путь. Сандра, не думая и не рассуждая, бросилась за ним.       Она не видела ни единого дерева уже несколько месяцев — с тех самых пор, как сменила госпиталь, — и потому теперь, войдя в сень леса, прильнула к мокрому стволу молодой лиственницы и жадно вдохнула запах влажной сопревшей коры. Надышавшись, она заставила себя оторваться от ствола и медленно побрела по красно-бурому ковру умирающих листьев. Их никто не закапывает в общие могилы, и они уходят в небытие так, как тому и положено: постепенно смешивая свои нежные невесомые атомы с тяжеловесными атомами земли.       «Диффузия, это называется диффузия», — вспомнила вдруг из курса неорганической химии Сандра и, встряхнувшись, ускорила шаг. Овладевшее ею после внезапного сумасшествия Катера возбуждение начало спадать, и она вновь почувствовала холод и неприкаянность окружающего мира. А капельки ледяного, словно разлитого в воздухе тумана, оседавшие на мужском полувоенном платье, на коротком ежике волос непокрытой головы, на красной, воспаленной коже рук и лица, делали его ещё холоднее, ещё неприкаяннее. Она непроизвольно ускорила шаг, и вскоре пейзаж неуловимо изменился: стволы молодых деревьев уступили место прогалине, посреди которой зияла земляной пастью воронка от девятидюймового снаряда — то плюнул однажды тяжелый окопный миномет. Рядом — чудом уцелевшее деревце с обломанными ветвями, и под ним — ворох окровавленного тряпья.       Сандра подбежала к этому вороху и, опознав в нем Катера, громко вскрикнула — унтер-офицер лежал на спине, смотрел в серое небо неожиданно-чистыми карими глазами, а горло его было аккуратно перерезано от уха до уха.       Она отшатнулась, затравлено огляделась по сторонам и выставила вперёд руку с парабеллумом — оказывается, так и не выпустила после убийства лошади, и теперь этот невольный рефлекс мог спасти ей жизнь.       Убийца Катера — невысокий худой мужчина в выцветшем до болотной желтизны мундире пехотинца императорской армии — выскочил из-за стволов деревьев словно чертик из табакерки. Люди не появляются так, из ниоткуда. Людям требуется время, чтобы преодолеть расстояние, а этот, все равно что нечистая сила, очутился рядом одним прыжком.       — Не подходи, — хрипло сказала Сандра.       Она направила на незнакомого мужчину свой пистолет и забегала глазами по его лицу, пытаясь выделить ту черту, которую можно крепко запомнить. Глаза у незнакомца прозрачные и текучие словно горный ручей, а с лицом творится что-то неладное: крупные сосудистые звёзды пятнают желтоватую кожу — и оттого оно кажется нецельным, будто бы сшитым из нескольких лоскутов. — Не подходи!.. — в отчаянии повторила она, бегая глазами по этому нецельному, будто бы из лоскутов сшитому лицу, черты которого в её восприятии текли и разваливались. — Не смей!.. Я… я выстрелю!..       — Тю-и-и! — насмешливо протянул мужчина. Он достал из-за голенища офицерского сапога тонкий длинный нож, протянул руку. — Цыпочка! Отдай-ка мне его, цыпочка.       — Я выстрелю!.. — ещё раз выкрикнула Сандра, но так и не осуществила свою угрозу — солдат резко ударил рукой по длинному стволу парабеллума, и тот отлетел куда-то в сторону мертвого унтера.       — Не бойся, милая, — ласково сказал мужчина, хватая свою жертву за руки. — Это не больно.       — Нет!.. — делая безуспешные попытки вырваться, вновь закричала Сандра. Она кричала бы дальше во всю силу лёгких, но насильник грубо пнул ее ногой в живот, и она, давясь хрипами и рыданием, согнулась пополам. Он ударил ее коленом в лицо и она попятилась, зацепилась каблуком за кочку, упала.       — Не больно, дурочка, это не больно, — навалившись сверху, пробормотал солдат со звездчатым, разваливающимся лицом. Придушил, чтобы не дергалась, заелозил рукой по сокровенному. — Сначала доставишь мне, немецкому солдату, немного радости. А после… после решим… Если постараешься, то даже не буду тебя убивать… отрежу кое-что… Мне нужно, пойми…       Распятая Сандра, почувствовав, как в живот ей уткнулось что-то твердое, круглое, настойчивое, принялась отбиваться с новой силой и даже попыталась боднуть своего мучителя в нос, однако тот увернулся и сам нанес сокрушительный удар лбом в лицо своей жертвы.       — Не надо… — захлебываясь кровью, в последний раз прошептала слова мольбы Сандра, а после, откликаясь на разрывающую нутро боль внизу живота, завыла в голос. Насильник злобно зашипел, еще раз придушил непокорную, разрезал ножом нижнюю сорочку и, не прекращая движения бедрами, принялся резать острым лезвием нежную кожу под грудью.       — Мне это нужно, цыпочка, пойми… Пойми… — исступлённо шептал он, все углубляя порезы.       Сандра — придушенная, раздавленная тяжёлым мужским телом, не чувствующая более ни боли, ни страха, покорно ожидающая развязки, — вдруг почувствовала странное. Из ниоткуда пришло знание, что скоро, совсем скоро, в момент наивысшего наслаждения, этот человек умрет. Вот он содрогнулся, изливая нежеланную жизнь, и она с жадностью впилась глазами в его лицо — как раз вовремя, чтобы увидеть, как оно наливается черной желчью, трескается сетью багровой звёздочек, а потом лопается словно перекачанный воздухом воздушный шар, орошая все кругом мелкой липкой взвесью, в которой любой человек, хлебнувший окопной жизни, без труда опознал бы протертую на тёрке войны человеческую плоть.       Когда мертвый перестал сотрясаться в агонии, Сандра с трудом скинула с себя тяжёлое тело и, не обращая внимания на близкие разрывы снарядов, поползла к тому месту, где лежал неопрятным ворохом убитый унтер-офицер. Нет, она вовсе не искала защиты у того, кто не мог ее дать. Она искала пистолет. Нашла, поднялась на трясущиеся от напряжения ноги, натянула спущенное белье и застегнула штаны. После, не слишком хорошо соображая, что делает, вернулась к насильнику. Она вгляделась в кровавое месиво, в которое превратил его голову осколок газового снаряда, подняла парабеллум и разрядила в этот сгусток неприглядной плоти оставшиеся в магазине пули.       

***

      Угольно-черный, колесно-красный, долготелый и пучеглазый локомотив Рейхсбана, преодолевший за минувшие сутки без малого тысячу километров, утомленно вздохнул, выпустил из своих железных «лёгких» очередное облако горьковатого желтого дыма, гуднул — коротко и нервно, — и наконец, заскрежетав элементом тормозного механизма, остановился. Слава Богу, прибыли!..       Сандра, наблюдавшая за прибытием из окна купе спального вагона, порывисто вскочила с мягкого сиденья и нетерпеливо топнула ногой в тонком осеннем ботинке: если бы не багаж, она бы уже стояла в тамбуре, всем своим видом поторапливая сонного, будто муха на исходе лета, железнодорожного служащего. Однако без мужской помощи было не справиться, и она, подавив мимолётное желание спрыгнуть с поезда налегке, вновь уселась на место, раздражённо дернула оконную шторку. Где, черт побери, ее непутевая единокровная сестрица со своим самозваным мужем? Неужели не получила отправленную накануне телеграмму, и теперь, после утомительного пути, предстоят не менее утомительные хлопоты, связанные с поиском свободного носильщика и таксомотора, шофер которого, это уж как «аминь» в церкви сказать, сдерет с «иностранки с французским акцентом» три золочёные шкуры?       «Все-таки нужно было телеграфировать маме», — отчаявшись высмотреть в разношерстной толпе встречающих Клару и ее любовника, нервно подумала Сандра. Она уже хотела было задернуть занавеску обратно, как вдруг вздрогнула, подалась вперёд, почти уткнулась носом в холодное стекло: там, в серой безликой толпе вечного вокзального люда, ей привиделся образ молодой белокурой женщины, в котором она с готовностью, обманывая саму себя, узнала Эбби. Да, это она! Тот же прямой и строгий стан, тот же вольный разворот узких плеч, тот же своеобразный, только ей присущий наклон головы. Возможно ли?..       Сандра сделала резкое движение навстречу видению, и в то же мгновение морок растаял без следа: элегантно одетая белокурая женщина средних лет, отдаленно действительно чем-то похожая на девочку, крепко обняла высокого мужчину, что только что сошел с поезда, а после, почувствовав чужое пристальное внимание, недоуменно нахмурилась, забегала глазами по слепым окнам вагона. Сандра, поймав ее чуть встревоженный, но все еще рассеянный взгляд, залилась жаркой краской стыда за свой сладкий самообман и поспешно отпрянула от окна. Она тяжело откинулась на спинку мягкого сиденья и затряслась в холодном дурнотном ознобе: после «мнимой» встречи с девочкой тело, зная за собой вину, будто взбунтовалось и понесло всю кровь с периферии к провалившемуся в желудок сердцу, что колотилось словно маленький метроном, выставленный безжалостной рукой учителя музыки на ненавистный темп «presto». «Presto, фройляйн, presto!.. Я сказал — preeesto!..» — истерично взвыл полузабытый голос господина учителя, и Сандра, задыхаясь, судорожно зашарила рукой по животу, силясь поймать в кулак свою трепещущую в безумном темпе душу, чувствуя, что ещё пара минут подобного концерта и отдаст ее Богу. Presto!..       — Что с тобой, сестра? Почему ты не собрана? — Раздраженный голос Клары прорвался сквозь пелену сумеречного полуобморока, в котором не существовало окружающего мира — лишь серая муть перед глазами да постепенно стихающий стук крови в ушах, — и Сандра, с трудом открыв глаза, окинула неузнавающим взглядом сестру, маму и какого-то смутно знакомого юношу в полувоенной одежде.       — Что с тобой, милая? — Фрау Хартманн, оттолкнув младшую дочь, ворвалась в уже опустевшее купе, опустилась перед старшей на колени и сжала ее дрожащие руки в своих маленьких сухих ладонях. — Ты вся белая и пальцы ледяные!.. Был приступ? Скажи.       — Мама, — криво улыбнувшись синими губами, тихо сказала Сандра. — Все хорошо, мама. — Она улыбнулась чуть увереннее и осторожно погладила мачеху по впалой увядающей щеке. Недавний страх лютой смерти и забвения, выжженный искренней заботой родного человека, растворился без следа, и ей захотелось обнять маму и рассказать ей обо всем с самого начала. О том, как холодно и одиноко бывало по ночам в полевом госпитале. Как кричали и метались в бреду раненые. Как утробно выли они от боли, умоляя поставить им укол морфия или героина. Как не было ни того ни другого. Как сестры — товарки по несчастью — почувствовав иную натуру, гадко обзывались, дразнили, мелко пакостили. Как военный хирург, обер-лейтенант медицинской службы Альфред Глевски, которому она несколько месяцев ассистировала на операциях, однажды сам угодил на операционный стол да там и помер в нечеловеческой муке. Как тошнотворно пахло в санитарном фургоне и как страшно было очнуться после многих дней беспамятства в незнакомом месте, среди незнакомых людей. И как тяжело умирал Ники, а вместе с ним и она сама. И как больно было воскресать. Но пуще, пуще всего ей хотелось рассказать матери о девочке, о ее любви и своем предательстве; хотелось признаться, облегчить душу и услышать в ответ, что все поправимо и вовсе не стоит слез.       — Все поправимо, милая, — словно подслушав мысли старшей дочери, ласково сказала фрау Хартманн. — Сегодня же вызовем доктора Бруннера, пусть он тебя посмотрит.       Сандра, услышав имя эскулапа, который не первое десятилетие пользовал членов семейства Хартманнов, вновь кривовато улыбнулась и аккуратно высвободила свои пальцы из ладоней матери.       — Не нужно беспокоить доктора Бруннера, — ровным голосом сказала Сандра. Они с мамой никогда не были особо близки и никогда не обсуждали чьи бы то ни было душевные переживания. Даже смерть Ники каждая из них прожила в одиночестве, замкнувшись в собственном горе, как замыкается моллюск в раковине. Так стоит ли нарушать сложившийся порядок вещей? Вряд ли… — Я в порядке, а доктор Бруннер уже не мальчик. — Сандра вновь раздвинула губы в фальшивой полуулыбке и успокаивающе похлопала мать по плечу, почти физически ощущая, как той хочется облегчённо выдохнуть и забыть об инциденте.       — Мы закончили спасать умирающих? — с сарказмом спросила вернувшаяся Клара. Как только Сандра безраздельно завладела вниманием матери, она демонстративно вышла на перрон, чтобы выкурить сигарету, и теперь от нее неприятно пахло смесью дорогого табака и терпких духов. Впрочем, даже этот крепкий аромат не мог перебить едва заметный, но стойкий запах недавно выпитого спиртного. — Можем выносить вещи?       — Да, конечно. — Сандра встала и указала на багажную полку, где были аккуратно сложены ее немногочисленные пожитки: потрёпанный саквояж с нижним бельем и носильной одеждой, портплед с брюками и весенним пальто, этюдник, тощая папка с рисунками, а также прямоугольный, тщательно запакованный в бумагу свёрток, в котором лишь наметанный глаз мог распознать вставленное в раму полотно.       — Ёзеф, аккуратнее с этим, пожалуйста, — попросила Сандра, когда юноша, в котором она, к стыду своему, сразу не признала возмужавшего брата, небрежно потянул с полки вышеупомянутый свёрток. — Это картина.       — Картина? — насмешливо спросила Клара. — Ты что же, решила продавать свои творения в Берлине, раз в Париже не вышло?       — Это подарок, — пропустив шпильку мимо ушей, коротко ответила Сандра. Она взяла мать за руку и потянула ее из купе — на воздух. Ёзеф, груженый вещами, словно библейский ослик божьими сынами, последовал за ними. Клара замыкала шествие.       — И кому же ты хочешь подарить эту картину? — не отставала любопытная сестрица. — Насколько я знаю, в Берлине у тебя почти нет знакомых. Впрочем, в Париже, должно, тоже. С твоими-то, как выражается мама, «особенностями»!..       — Клара! — возмущённо воскликнула фрау Хартманн, не видящая или не желающая видеть, что ее младшая дочь пьяна как сапожник. — Что ты себе позволяешь? Немедленно извинись перед сестрой!       — Мама, перестань. — Сандра потянула остановившуюся посреди перрона мать вперёд. — Уверена, Клара ничего такого не имела в виду, она, должно, не выспалась и сейчас немного не в духе. Пойдем же, на нас все смотрят.       — Все смотрят на тебя, милая, — расстроенно ответила фрау Хартманн. — Не обижайся, но ты одета не так… не так, как подобает женщине нашего круга. Эти узкие брюки и мужские ботинки. И пальто. Позволь, я хотя бы пришью к нему недостающие пуговицы?       — Конечно, мама, — кротко ответила Сандра. Она поймала на себе сочувствующий взгляд Ёзефа и, внезапно развеселившись, задорно подмигнула брату. Тот скупо улыбнулся в ответ, и вдруг стало ясно, что с момента их первой встречи мальчик не только вытянулся и обзавелся первым волосом на щеках, но и повзрослел умом и сердцем. Уже не мальчик, но мужчина, который уверенно проводил своих дам до отцовского автомобиля и, поручив заботу о багаже вышколенному шофёру, усадил мать и сестер на просторное заднее сиденье, а сам занял место спереди — как и подобает представителю сильного пола.       «Господь милосердный, до чего же быстро летит время… — глядя на повзрослевшего Ёзефа, который в чем-то неуловимо-мужском стал похож на своего покойного старшего брата, с щемящим чувством тоски и сожаления об упущенных возможностях юности подумала Сандра. — Глядишь, и сделает в скором времени нашу мать бабкой, а нас с Кларой — старыми бездетными тётками, которые души не чают в своих капризных племянниках. Впрочем, может, еще обойдется… ведь ему едва сравнялось шестнадцать. — Сандра, вспомнив о собственном возрасте, страдальчески нахмурились и вернулась к привычной шарманке мыслей о девочке: — Черт возьми, как ни крути, а Эбби старше Ёзефа всего на шесть лет. На каких-то жалких шесть лет. В иные времена она могла бы быть мне дочерью. Святые угодники, зачем я вернулась? На что надеюсь?.. Даже если она до сих пор влюблена и сможет простить, какое будущее ждёт нас обеих? La belle et la vieille femme — вот уж действительно страшная сказка или водевиль, право слово. А закончится все известно чем: она оставит меня ради мужчины или, что ещё хуже, ради молодой красивой женщины, с которой проживет до конца жизни в горе и радости, совершенно позабыв свою первую смешную влюбленность. Впрочем, Рада права: к тому времени я либо впаду в маразм, либо переселюсь в мир иной, и подобные мелочи перестанут тревожить мой мятежный дух». — Сандра грустно усмехнулась и вдруг поймала на себе пьяно-сосредоточенный взгляд сидящей рядом Клары, которая, кажется, безуспешно пыталась понять, чем вызван очередной внезапный приезд старшей сестры, и не связан ли он каким-то образом с имущественными вопросами, о которых им так и не довелось толком договориться. Разумеется, Сандра приняла в дар от отца роскошную квартиру в хорошем районе, но, положа руку на сердце, разве это помешает ей отсудить часть доходов с «Холмов»?..       Сандра, почувствовав настрой сестры, презрительно скривилась и хотела было отвернуться, однако та, встрепенувшись и сбросив с себя нетрезвый морок, вдруг сказала почти по-доброму:       — Я рада, что ты остановишься у нас с Эрихом, Сандра. Мы рады.       — Я благодарна тебе за приглашение, — внутренне забавляясь, чопорно ответила Сандра. — Моя берлинская квартира пока мало пригодна для жизни. Тем более сейчас, после зимы.       — Ты планируешь остаться в Берлине?       — Возможно, — расплывчато подтвердила Сандра. — Это зависит от некоторых обстоятельств.       — От каких, например?       — Так. — Сандра дернула плечом и решила идти ва-банк, понадеявшись, что пьяный рассудок Клары не свяжет «некоторые обстоятельства» с некоей интересующей ее сестру особой, молчать о которой уже не было сил. — Скажи, дорогая, ты все ещё проводишь свои чудесные музыкальные вечера для ветеранов?       — О, разумеется, — оживилась Клара. — Каждую пятницу, как и прежде. Это уже стало берлинской традицией, знаешь ли.       — Неужели? И что же, собирается приличное общество?       — Непременно, — самодовольно подтвердила сестрица и немедля принялась перечислять имена и фамилии тех избранных, кто хоть однажды удостоился чести быть приглашенным в дом Эриха Штрейссера. — Впрочем, это все мелкая сошка, — небрежно прервала она саму себя и тут же похвастались: — Фюрер посещал мои вечера трижды. И остался очень доволен: истинные арийцы обязаны заботиться о духовной пище для своих воинов, которые уже выстояли в одной священной войне и готовы выстоять в следующей. Так он сказал. Да, именно так, слово в слово.       — Господь милосердный, — пробормотала потрясенная косноязычием вождя Сандра.       — Прости?       — Нет, ничего. — Сандра помотала головой, изгоняя из нее образы воинов священных войн, и с кажущимся равнодушием спросила: — А что же таинственный господин Мэйси? Тебе удалось зазвать его хотя бы на один вечер?       — Ох, это было непросто. — Клара, вспомнив все те ухищрения, на которые ей пришлось пойти, чтобы заманить «темную лошадку Гёббельса» в свой дом, нервно рассмеялась. — Джейк был так занят на службе в министерстве, что постоянно присылал вежливые отказы. Однако после Эрих сошелся с ним ближе, и теперь они, что называется, на короткой ноге. А его дочь, Эбигейл, и вовсе с недавних пор не пропускает ни одной пятницы, но, боюсь, дело тут не в музыкальных способностях наших дам… — Клара хитро прищурилась, и Сандра, догадавшись, что речь идёт о делах сердечных, хмуро спросила:       — А в чем же, скажи на милость?       — В молодом фон Лютцеве, очевидно, — с ноткой скрытого торжества сообщила сестрица. — Весь свет гадает, решится ли он сделать предложение, или же дело ограничится… сама знаешь чем. — Клара сделала замысловатый жест рукой и глупо хихикнула. — Она ему не пара, разумеется.       — Все это лишь досужие сплетни, — сердито сказала Сандра. — Эбби… она… она не такая.       — Ах, я и забыла, что одно время вы близко общались. — Клара с нескрываемым любопытством взглянула на старшую сестру. — Значит, ты считаешь, нам стоит ждать предложения?       — Я никак не считаю, — угрюмо буркнула Сандра. — Мне, признаться, кажется, что он ее не достоин.       — Он? Ее? — изумилась младшая сестра. — Сандра, не говори глупостей, Альберт — один из самых завидных женихов высшего общества, у него есть все: богатство, связи, титул. Тогда как фройляйн Мэйси — особа вовсе не нашего круга: она дурно воспитана и не сказать, что очень богата. Мила, безусловно, но папаша фон Лютцев вряд ли сочтет это весомым аргументом. Впрочем, вскоре все так или иначе разрешится: если Альберт не сделает предложение на приеме, то не сделает никогда.       — На каком ещё приеме?       — На приеме в честь именин Эбигейл. Господин Мэйси наконец достроил свой дом в Далеме и через две недели устраивает там прием в день рождения дочери. Но знаешь, — Клара доверительно понизила голос, — мне кажется, эта девочка в жизни своей ничего слаще морковки не видела, и доверять ей роль хозяйки торжества — не самая лучшая мысль. Такие люди, как Джейк Мэйси, должны дорожить репутацией, разве нет?       — О, я думаю, Эбби справится, — пробормотала Сандра, ошеломленная известием о скорых именинах девочки. «Выходит, я даже не удосужились спросить точную дату, — подавленно подумала она, перестав обращать внимание на безудержную трескотню сестры. — Помнится, она сама как-то обмолвилась, что отмечает именины весной, а я, как обычно, думала о себе или о Раде, или черт знает о чем ещё, — и даже не уточнила месяц. Что же… Ещё одна капля моего равнодушия в глубокую чашу ее терпения, что переполнилась тем роковым вечером». — Сандра тяжело вздохнула и, взглянув на замолчавшую сестру, как можно небрежнее спросила:       — И что же, вы с Эрихом приглашены?       — Разумеется, — кивнула Клара. — Впрочем, как и вся наша семья.       — Неужели? — Сандра покосилась на задремавшую в пути маму, которая за последние несколько лет так сильно сдала, что о посещении каких-либо увеселительных приемов не могло быть и речи.       — Мама не пойдет, — немного нервно подтвердила Клара. — Но отец будет не один — его всегда сопровождает одна… одна женщина. Ты не удивляйся.       — Постараюсь. — Сандра презрительно фыркнула и все же уточнила: — Значит, мне тоже можно пойти?       — Разумеется, — пожала плечами младшая сестра. — Ведь ты же часть нашей семьи.       — Тебе придется одолжить мне платье, — отстранённо, лихорадочно думая о своем, сказала Сандра.       — Весь мой гардероб в твоём распоряжении, — великодушно сообщила сестра. Она подалась вперёд, тронула за плечо неподвижного, словно каменное изваяние, Ёзефа и спросила: — Дорогой, почему мы все время стоим? Откуда на улицах столько людей?       — Сегодня праздник мартовского пива, — чуть помедлив, ответил юноша. — И выходной, к тому же.       — О, так пролетариат празднует! — театрально вскинув руки, воскликнула Клара. — Надеюсь, мы доберёмся до дома хотя бы к ужину!..       До дома, в котором квартировал Эрих Штрейссер, добрались к позднему обеду, и сразу после трапезы разбрелись по своим делам и комнатам. Клара, изрядно приложившаяся к крепкому столовому вину, уединилась в собственной спальне. Уставшая мама прилегла на маленьком диванчике в кабинете зятя. Ёзеф ушел на очередной сбор своей полувоенной юношеской организации, в которой, как выяснилось, занимал уже какой-то важный пост. Сандра же, предоставленная самой себе, немного побродила по доступной части огромной квартиры, а потом принялась распаковывать вещи.       Впрочем, это занятие не заняло у нее много времени, и она, присев на диван в гостиной, принялась обдумывать детали плана, что зародился в ее голове по дороге с вокзала. Признаться, до известия о скором торжестве в честь именин девочки, у нее и вовсе не было никаких здравых мыслей относительно того, где искать встречи с оскорбленной возлюбленной. Разве что нанести визит без приглашения и при неизбежном столкновении с другими членами семьи или прислугой умереть на месте от стыда и неловкости? Или же посещать все мало-мальски светские мероприятия, надеясь на его величество случай? А может, бродить по городу, высматривая знакомый кабриолет? И после подкараулить ее на улице, преградить путь, хватать за руки, умолять выслушать? Господь милосердный, что за глупости лезут в голову!..       Сандра вздохнула, вернулась мыслью к тому немного детскому плану, что созрел в ее раздраженном тоской и надеждой сознании еще в Париже, и покачала головой: Рада права, по трезвом размышлении он не выдерживает никакой критики. И стоит ли вообще посылать курьерской почтой портрет и ландыши зимней выгонки (которые по весне, должно, стоят целое состояние)? Во-первых, Эбби может не принять подарок и цветы от анонимного отправителя (а от известного обидчика — и подавно), а во-вторых, помнит ли она тот давний разговор, что однажды состоялся в маленькой гостиной ее апартаментов в пансионе фрау Хольм? «Как бы вы признались в любви, Сандра?» — спросила она тогда, очевидно волнуясь и, вероятно, ожидая хоть какого-нибудь намека на взаимность своих зарождающихся чувств. Сандра, вспомнив небрежное равнодушие, с которым был дан ответ, глухо застонала и поспешила отогнать от себя постыдные образы навязчивого воспоминания.       О, разумеется, она вложила в портрет девочки всю свою невысказанную, запоздалую, горьковатую на вкус, любовь, которая, почти наверняка не принесет в этот мир радости, но что с того? Почему Эбби должна помнить мимолётный разговор полугодичной давности? Почему должна угадывать то, о чем говорят прямо и глядя в глаза? Только потому, что некая якобы влюбленная в нее особа струсила и вновь предпочла мощеную дорогу иносказательности тернистой тропе откровенного признания?       «Экие нежности, право слово», — с чувством крайней брезгливости к собственной персоне подумала Сандра. Она встала с дивана и решительно направилась к окну — там на высоком маленьком столике стоял изящный телефонный аппарат, богато инкрустированный зелёным камнем и позолотой. Она сняла тяжёлую трубку, поднесла к уху, прокрутила диск. Спустя несколько секунд сквозь тихие щелчки и свист услышала далёкий голос служащей телефонной станции Далема.       — Я не знаю номера, — сиплым от волнения голосом произнесла покрывшаяся холодным потом Сандра — общение с бестелесным телефонным духом всегда давалось ей непросто, а сейчас, перед разговором с девочкой, и вовсе выбило из колеи. — И справочника под рукой нет. Адрес? Разумеется, адрес… Далем. Собственный дом господина Мэйси. Джейка Мэйси, — зачем-то уточнила она, будто бы весь Далем был заселён эмигрантами и телефонный справочник так и пестрил англосаксонскими фамилиями.       — Соединяю, — сообщила бестелесная девушка и тут же исчезла из осязаемого мира, оставив вместо себя лишь громкие тягучие гудки, отмеряющие время с точностью релейного механизма.       — Дом господина Мэйси, — после минутного ожидания вновь заговорила трубка, на сей раз — хорошо поставленным мужским голосом. — Дворецкий у аппарата.       — Добрый день, — скороговоркой пробормотала Сандра, мечтая об одном: бросить трубку на рычаг, а после провалиться сквозь землю куда подальше — в Конго или, скажем, в Аргентину. — Позовите, пожалуйста, фройляйн Мэйси, — взяв себя в руки, попросила она.       — Одну минуту, — отозвался слуга, и эфир опять наполнился шумом и треском пустой линии.       — Я вас слушаю, — спустя короткое (или же, напротив, бесконечно длинное) мгновение сказала на другом конце провода девочка. Сандра, услышав ее чуть хрипловатый низкий голос — такой родной, такой близкий и… такой невообразимо далекий, — испуганно замерла, пытаясь преодолеть внутреннюю оторопь и унять биение вновь провалившегося куда-то в область желудка сердца.       — Я вас слушаю, — нетерпеливо повторила Эбби. — Алло? Говорите. Говорите же… Вас не слышно, алло? God knows what, — пробормотала она по-английски.       Дунув напоследок в трубку, она хотела, наверное, уже прервать связь, и в этот момент Сандра решилась.       — Эбби… — едва слышно сказала она. — Эбби, это я… Сандра… Я…       — Вы ошиблись номером, — после секундной заминки холодно сообщила Эбби и тут же, без колебания, нажала на рычаг телефонного аппарата, оставив бывшую подругу наедине с гулкими короткими гудками, которые, казалось, порождало само одиночество.       Сандра судорожно выдохнула и слепо зашарила рукой в воздухе, пытаясь найти хоть какую-то опору. От пережитого напряжения у нее потемнело в глазах, а столь явное нежелание Эбби узнавать призраков недавнего прошлого повергло в совершенную растерянность — Александрина Виктория Хартманн была, увы, не из тех людей, которые, будучи однажды отвергнутыми, продолжают добиваться внимания и взаимности. Она уступила бы и сейчас — собрала бы вещи и уехала домой, в Париж, научилась бы жить без девочки и, возможно, со временем нашла бы в себе силы забыть ее, — однако тело, тоскующее по ласке и теплу, помнящее нежные прикосновения и горячие поцелуи, вновь взбунтовалось при одной только мысли о возвращении ни с чем, и Сандра, засипев, будучи не в силах сделать свободный вдох, согнулась пополам, а после и вовсе опустилась на пол рядом с кофейным столиком. Она надавила ладонью на солнечное сплетение, пытаясь разогнать сосущую пустоту внутри, и едва справилась с привычным, но на сей раз стократно усиленным, приступом удушья. Эти приступы, сопровождаемые животным страхом и паникой, преследующие ее с того самого момента, как за девочкой захлопнулась входная дверь квартиры на Акациенштрассе, с каждым разом длились все дольше — и потому Сандра не без оснований подозревала, что однажды они сведут ее в могилу.       Наконец, восстановив дыхание, Сандра поднялась с пола, медленно дошла до дивана и без сил опустилась на мягкое сиденье. Она нащупала в кармане брюк портсигар, выбила из него сигарету и долго возилась со спичечным коробком, пытаясь добыть огня — тонкие, дурно изготовленные спички ломались в дрожащих пальцах, плевались крупицами раскаленного фосфора, безрезультатно чиркали по шершавой боковой поверхности, оставляя на ней едва заметные глазу, свидетельствующие о телесной слабости отметины.       «Господь милосердный, да что же это? — Сандра, оставив безуспешные попытки закурить, отложила сигареты, с трудом подняла налитую свинцовой тяжестью руку и провела тыльной стороной ладони по холодному, липкому от пота лбу. Отстранённо (как если бы дело касалось не ее тела и самочувствия) отметила неприятное ощущение, оставшееся после касания — словно провела пальцами не по собственной живой коже, но по целлулоидной поверхности бездушного манекена. — Эдак и на прозекторский стол угодить недолго…» — устало подумала она, стремясь привычным сарказмом в адрес своей драгоценной персоны сгладить состояние телесной слабости, однако облегчения не почувствовала: все также подкатывал к горлу тугой комок тошноты, все также кружилась тяжёлая, будто с похмелья, голова, и все та же противная мелкая дрожь оседала в суставах рук и ног.       Сандра прилегла на маленький неудобный диванчик, пристроила голову на круглый валик, спрятала подмышками холодные ладони и, прикрыв глаза, попыталась отрешиться от только что пережитого потрясения. Нужно было вздремнуть, и тем самым привести в хоть какое-то подобие порядка расстроенные нервы, однако и здесь судьба не дала ей спуску: спустя несколько минут в гостиную стремительным шагом вошла Клара.       — О, ты здесь, сестра, — рассеянно сказала она, когда Сандра, тревожно вскинувшись от уже овладевшей ею дрёмы, села на диване. — Я думала, ты у себя — отдыхаешь с дороги.       — Решила прилечь здесь, — хрипло отозвалась Сандра, мучительно соображая, как объяснить сестре столь странное место для дневного сна.       — Разве удобно? — спросила Клара.       Она подошла к небольшому шкафчику темного дерева, что притаился в дальнем углу гостиной, и скованным вороватым движением отодвинула его неплотно прилегающую боковую панель.       — Не слишком, — призналась Сандра, наблюдая за тем, как единокровная сестрица извлекает из образовавшейся ниши початую бутылку французского коньяка.       — Выпьешь со мной? — поинтересовалась она, наполнив на два пальца нечистый стакан, извлечённый из того же потайного места.       — Пожалуй, — неожиданно даже для самой себя согласилась Сандра. Быть может, небольшая порция спиртного поможет ей унять головокружение и дрожь в ногах. — Немного, будь добра.       — А много и нет, — нетрезво усмехнулась Клара. Она передала сестре изрядно облегченную бутылку, дно которой едва покрывала золотисто-коричневая жидкость и театрально развела руками: — Стакана тоже нет, уж не взыщи.       — А в баре? — Сандра кивнула в направлении большого массивного шкафа, за затемненными стеклянными дверцами которого без труда угадывались силуэты разнообразной посуды.       — Бар заперт, — пьяно икнув, сообщила сестрица. — А ключ Эрих забрал с собой на службу. Мужчины такие рассеянные существа, знаешь.       — Вот как, — не особо удивившись, пробормотала Сандра. Она приняла из рук сестрицы бутылку и брезгливо скривилась — на горлышке остались следы жирной помады ярко-красного цвета, которому место скорее на губах шлюхи, нежели приличной женщины. — Эрих, что же, уже запирает от тебя выпивку? — язвительно поинтересовалась она.       — Конечно же нет, Сандра! — возмущённо воскликнула Клара. — Что за глупости ты говоришь? Разумеется, Эрих запирает бар не от меня… от слуг — кто-то из людишек нечист на руку.       — О, разумеется!       — Итак, — после некоторого молчания, во время которого стакан с коньяком был почти опустошен, сменила направление разговора младшая из сестер. — Ты почтишь своим присутствием наш музыкальный вечер в пятницу?       — Разве у меня есть выбор? — криво усмехнулась Сандра, не желая признаваться, что ждёт грядущего вечера как сыны израилевы ждали манны небесной — ведь по словам сестрицы Эбби в последнее время не пропускает ни одной пятницы, а значит, есть шанс увидеть ее и, возможно, даже объясниться, если провидению будет угодно оставить их наедине.       — Ох, конечно же, у тебя есть выбор, — хмыкнула Клара. — Если совсем невыносимо, можешь сказаться больной и не выходить в гостиную. Мне бы не хотелось… не хотелось сцен, сестра. Ты понимаешь, о чем я.       — Со мной давно не случалось подобного на людях, — с некоторым усилием солгала Сандра. — Вообще ничего такого давно не случалось — я принимаю порошки, ты знаешь.       — Неужели? — Младшая из сестер Хартманн с сомнением взглянула на старшую. — А как же утром в вагоне?       — Это другое. Мне стало дурно от духоты.       — Что же. — Клара залпом опустошила свой стакан и, забрав у сестры пустую бутылку, спрятала следы преступления в тайник за фальшивой панелью. — Надеюсь, ты понимаешь, что тебе придется быть в центре внимания весь вечер: многие захотят завязать или возобновить знакомство. И кроме того, правила хорошего тона требуют, чтобы ты встречала и провожала гостей вместе со мной. Справишься?       — Постараюсь. — Сандра, у которой перспектива играть непривычную главную роль в дурном спектакле под названием «Музыкальный вечер у Клары Хартманн» вызывала разве что кислую отрыжку, нервно хмыкнула. — Если станет совсем невмоготу, буду просто улыбаться и кивать всем подряд что твой китайский болванчик.       — Будет славно, если ты все же найдешь в себе силы на несколько любезных слов для каждого из приглашенных, — сухо сказала Клара. — Эти люди кое-что да значат в обществе, со многими нас связывают родственные и дружеские связи, с некоторыми Эрих ведет дела. Пожалуйста, помни об этом.       — До конца дней своих, — едва сдержав ехидный смешок, с серьезным видом заверила сестру Сандра. — И знаешь, возможно, даже завещаю внукам.       — Ох, прекрати. — Младшая сестра досадливо поморщилась и дёрнула плечом. — Твои шутки не всегда уместны, Сандра. Ты совершенно не чувствуешь границ, и, признаться, я беспокоюсь по поводу пятницы — в отрочестве ты частенько выкидывала коленца, которые заставляли маму и папу краснеть.       — Приношу свои извинения, фройляйн Хартманн. — Сандра развела руки и, чувствуя, как против воли загораются малиновым цветом уши и шея, склонилась в лёгком полупоклоне, шутовство которого было призвано скрыть очередную неловкость, допущенную в социальном взаимодействии. — Мне на мгновение показалось, что я пребываю в семейном кругу, а не на светском рауте.       — Господь милосердный, ты неисправима, — устало покачала головой Клара. — Быть может, все же не станешь выходить к гостям?       Сандра неопределенно пожала плечами, достала из кармана портсигар и щёлкнула тугой защелкой:       — Закуришь? — небрежно предложила она, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшим раздражением. Чёртов мир вокруг устроен весьма непросто, а живущие в нем люди устанавливают так много дурацких правил, что следование им зачастую становится серьезным испытанием. Впрочем, это ещё полбеды — намного ужаснее то, что однажды установленные правила могут внезапно измениться, и для большинства эти изменения столь очевидны, что не требуют публичной декларации, тогда как она, Сандра, не заметит их, пока не ткнут носом. Клара права, все выходы в свет заканчивались для старшей из сестер Хартманн одинаково: неуместным жестом, сказанным невпопад словом, недовольством отца и растерянностью мамы, иногда — истерикой и слезами. А ночью, когда гости покидали дом, она искала уединения в чулане под лестницей, где в жертву ритуалу успокоения приносились десятки листов бумаги для рисования.       Наверное, и правда не стоит выходить вечером к гостям — ничем хорошим это не закончится. Что, если остаться у себя и передать Эбби записку с просьбой о встрече? Они могли бы встретиться в Большом парке или в одном из кафетериев Кудамма, или в квартире на Акациенштрассе — словом, там, где можно условно уединиться и спокойно высказать все то, что камнем лежит на душе. Если, конечно, девочка вообще захочет хоть что-то слушать.       Сандра представила, как Эбби разворачивает переданную слугой записку, читает мольбу о встрече, брезгливо кривит губы, а после оставляет скомканный лист бумаги на подносе с пустыми бокалами и грязными салфетками… Представила и, вздрогнув, непроизвольно захлопнула портсигар, из которого предлагала сестре угоститься сигаретой. — Так ты закуришь? — спохватилась она, вновь нажимая на кнопочку защёлки.       — Благодарю, у меня свои. — Клара достала из кармана домашнего халата маленькую изящную папиросницу и выбила из нее тонкую пахитоску. Она прикурила от предложенной спички, выдохнула густое облако пахучего табачного дыма, а затем нервно спросила: — Так что ты решила, сестра?       — Я пойду, — твердо ответила Сандра. — И буду паинькой, обещаю.       — Что же… — Сестрица аккуратно достала истлевшую лишь на треть пахитоску из мундштука и с некоторым усилием раздавила ее в пепельнице. — Мне остаётся только надеяться на твою рассудительность, коей у тебя сроду не водилось.       — Брось, — уловив в интонации сестры отсылку к беззаботному детству и юности, одними губами улыбнулась Сандра. — Если я захочу попортить тебе крови, то найду какой-нибудь другой, менее публичный, способ. У меня как будто неплохо получалось, ты помнишь?       Клара усмехнулась и, приняв гордый независимый вид, который, впрочем, слегка портили несвежий макияж и неубранные волосы, нетвердой походкой направилась к выходу из гостиной.       — В пятницу же, не забудь, — бросила она на прощание и, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью.       До пятницы Сандра не находила себе ни места, ни занятия: то бесцельно бродила по огромной, будто бы нежилой квартире, то бралась за книгу или карандаш, то срывалась с места и шла куда глаза глядят, чтобы спустя несколько часов неприкаянных скитаний обнаружить себя перед дверью пансиона фрау Хольм или же у парадного входа дома по Акациенштрассе. Эти места, отмеченные былым присутствием девочки, притягивали ее к себе с такой бессмысленной и неумолимой силой, что она могла идти по улицам с закрытыми глазами — ноги сами несли ее из точки А, где из, казалось бы, обыденных мелочей, взглядов и прикосновений проросло огромное, в груди не умещающееся чувство нежной привязанности, в точку Б, где это чувство, сжатое до размеров сухой прогорклой горошины, поругали, растоптали и предали… Но то из данного. А вот что в этой нехитрой арифметической задачке — из тех, что школьники и гимназисты с лёгкостью решают во втором классе, — требуется найти? Молодую женщину по имени Эбигейл Мэйси? Ее расположение и прощение? Собственный давным-давно потерянный покой? Радость жизни? Смысл бытия? Покаяние? Отпущение? Что? Что?.. И почему почти год назад они вышли из счастливой точки А в злосчастную точку Б вместе, а сейчас она бредёт в полном одиночестве, тщетно высматривая девочку во встречной толпе незнакомцев? И что, черт побери, внезапно случилось с пространственно-временным континуумом? Отчего эти точки, названные и обозначенные людьми, нанесенные на все карты и атласы, имеющие вполне конкретные координаты пересекающихся меридианов и параллелей, на деле оказываются разнесенными во времени и пространстве на миллионы парсеков космической пустоты, преодолеть которую не под силу даже кающейся душе.       Да ещё чертов, чертов туман с северных озер!.. Густой и тяжелый, будто ненавистный молочный кисель, что в доме Штрейссера традиционно подавали к завтраку, — он разливался по улицам и переулкам старого города, обволакивал влагой, оседал невесомой моросью на одежде и непокрытой голове, искажал полупрозрачной мглой привычные ориентиры, заставлял блуждать в знакомых районах, а порой и вовсе сомневаться в реальности происходящего. Совсем как тогда, шестнадцать лет назад, на обширных, подтопленных дождем полях бельгийской Фландрии. Тех самых полях, по которым пускала в галоп своего вороного скакуна укутанная в белый саван Смерть — улыбающаяся, барабанящая дождем по мертвой коже, танцующая под пулеметным огнем, пришедшая взять свое. Тех самых полях, на которых в последние дни войны лежали неубранными тысячи перемолотых войной молодых мужчин — они были одеты в полевую форму разных цветов (впрочем, почти всегда черную от крови и липкой болотной грязи), но при этом одинаково мертвы, одинаково изуродованы, одинаково преданы, ибо ни одной из воевавших, а ныне примирившихся сторон не было дела до покойников, оставленных на нейтральной вспаханной снарядами, выжженной огнеметами земле…       Нет!.. нет! Не думать об этом!.. Не сейчас!.. Только не сейчас, когда душа больна тоской по девочке, когда ум обеспокоен перспективой предстоящей встречи, когда тело, соскучившееся по теплу и ласке, столь уязвимо и бессмысленно мечется из пункта А в пункт Б, стремясь загонять себя до смерти, чтобы ночью лежать в постели бесчувственной грудой мяса и костей.       Все лучше той жаркой ломкой маеты, в плен которой Сандра неизменно попадала, бессонными ночами думая об Эбби. О ее мягких податливых губах. О гибком, чуть влажном от пота, теле. О влаге готового к принятию новой жизни девичьего лона. О горячем неровном дыхании, тихих стонах и невнятном бормотании бесстыдных ласковых слов. В постели девочка всегда говорила на родном английском, и однажды, после особенно страстных занятий любовью, смущённо призналась, что в моменты близости голова у нее становится пустой и гулкой, будто скорлупа незавязавшегося ореха — так что слова чужих наречий теряются в этом космическом вакууме, не успевая не то, что лечь на язык, но даже прозвенеть осознанной мыслью. Сандра тогда лишь самодовольно усмехнулась: пребывание любовницы в подобном состоянии не только во время страстной близости, но и много позже, когда низ живота не сводит сладкой судорогой, а в ушах уже отшумела кровь, льстило самолюбию и давало повод для дурной гордости. Однако после, уже в Париже, в сотый или даже в тысячный раз прокручивая в голове врезавшийся в память разговор, Сандра поняла, что имела в виду Эбби: откровенные признания и искренние слова любви рождает сердце, тогда как разум в таком деликатном деле — неважный советчик.       «Если бы только можно было повернуть время вспять…» — в который раз угрюмо подумала Сандра и рывком села на измятой постели. Большая стрелка часов, дрогнув, вот-вот должна была указать на цифру два, и значит, время плотского искушения миновало, уступая черед самому томительному часу перед рассветом — часу демонов и свирепой тоски, которую может рождать лишь нечистая совесть.       Сандра разгладила влажное белье, взбила истерзанные подушки и, открыв форточку, вознамерилась, нарушая запрет сестрицы, покурить в спальне. Эрих, видите ли, как и фюрер, не выносит табачного дыма, но сейчас он, должно быть, спит сном невинного младенца, а к утру комнату выстудит так, что не останется даже намека на запах. Так что — не обессудьте.       Она выкурила в открытое окно две сигареты и вновь вернулась в остывшую постель. Сейчас бы уснуть, чтобы назавтра не выглядеть египетской мумией отнюдь не первой бальзамической свежести, однако сна не было, и Сандра, свернувшись клубком, устало прикрыв глаза, приготовилась к привычному калейдоскопу постыдных и тягостных воспоминаний, без которого в последнее время не обходилась ни одна ночь.       Раньше подобные карнавалы памяти тревожили ее отрывками ночных кошмаров, в которых она то и дело убивала солдата без лица, или же подкидывали очередное бесспорное доказательство равнодушия Рады, или же, бывало, стыдили грязью наслаждения, полученного при очередном визите в заведение мадам Жозе. Но после бегства в Париж декорации «театра стыда и абсурда» зримо изменились, и нынче Сандра каждую ночь вновь и вновь укоряла себя за слабость, трусость и малодушие. Она бы хотела вспоминать любящий взгляд девочки, ее сияющие счастьем глаза, улыбку и дразнящее цоканье языка, но вместо этого перед глазами вставало искаженное болью лицо любимой женщины, потухший взгляд голубых глаз, некрасиво прыгающий в усилии сдержать рыдания, искривленный страданием рот и по-женски слабый, смазанный удар кулаком, пришедшийся по губам обидчицы.       «Уж лучше бы она тогда избила меня до кровавых синяков, — подумала Сандра. Спасаясь от гадкого видения, она глухо застонала и накрыла голову подушкой. — Все лучше, чем так… По крайней мере, я испытала бы хоть малую толику той боли, которую причинила ей за месяцы нашего знакомства. И это было бы справедливо. А иначе что?.. — Она непроизвольно заскрипела зубами и, перевернувшись на спину, отбросила одеяло — ночная рубашка на ней была влажной от пота, и холодный весенний воздух, проникавший в комнату через открытую форточку, приятно освежал разгоряченное недавним вожделением тело. — Разве можно простить подобное? Разве возможно забыть? Разумеется, нет… Даже по телефону не захотела говорить, сразу повесила трубку. А завтра, на этом дурацком вечере, и вовсе не взглянет в мою сторону. Если вообще сочтет нужным прийти… Что если она не придет?..» — Сандра обеспокоенно вскинулась, уселась по-турецки на постели и, наплевав на нелюбовь Эриха Штрейссера к табачному дыму, зажгла очередную сигарету.       А ведь действительно: Эбигейл Мэйси, предупрежденная звонком о возвращении бывшей подруги, может найти с десяток причин, чтобы не посещать еженедельный музыкальный вечер. И что тогда? Сандра растерянно моргнула, и распаленный самыми худшими ожиданиями ум тут же подкинул ей картину грядущего приема, во время которого она неприкаянно бродит среди гостей, безуспешно высматривая девочку.       «Глупости!.. — встряхнувшись, оборвала она саму себя. — Во-первых, приглашенных будет не так уж много — Клара говорила, что, помимо исполнителей, собирается узкий круг друзей и единомышленников (и что только это значит?). А во-вторых, Эбби довольно чувствительна к шаткости своего скороспелого положения в обществе и потому весьма щепетильна в вопросах внешнего приличия и всяко прислала бы записку, если бы не собиралась присутствовать. Конечно, ещё может сказаться больной, но стоит ли переживать из-за ещё не случившегося?» — Сандра, чей беспокойный ум как раз таки предпочитал беспокоиться обо всем заранее, невесело усмехнулась: до позднего весеннего рассвета оставалось ещё добрых три часа, и за это время она успеет известись не только из-за возможного отсутствия Эбби, но и представляя с разных ракурсов их первую после долгой разлуки встречу. В этих мысленных реконструкциях будет и внимательный, оценивающий взгляд девочки. И неловкое, но полное тайного смысла, понятное только им двоим, молчание. И долгое, длящееся по инициативе обеих сторон, рукопожатие. И разумеется, непростой, но позволяющий объясниться, разговор наедине и робкая надежда на воссоединение…       Ох, все вышло совсем, совсем не так!       Намаявшись ночью, Сандра проспала дурным сном до позднего обеда. Туалет пришлось совершать в спешке, вместе с такой же невыспавшейся, угрюмой с похмелья, невыносимо трезвой сестрой, и, конечно же, та не упустила шанса порядком подпортить старшей и без того не слишком приподнятое настроение. Для начала выяснилось, что зауженные полумужские брюки, столь любимые мадемуазель Коко, уместные лишь в «сомнительном парижском обществе», открывающие на всеобщее обозрение не прикрытые чулками («как можно, Сандра, право слово!..») щиколотки, несомненно, шокируют приличную публику, что нынче соберётся в доме. Негласные правила народного сообщества предписывают женщине (пусть даже и работающей наравне с мужчинами) носить платья свободного кроя и неброской расцветки, а также сочетать длинные юбки и приталенные жакеты средней длины. Под последний милостиво разрешалось поддеть рубашку с неглубоким вырезом или, в случае прохладной погоды, тонкий свитер благородного неяркого тона.       — У меня нет ни юбки, ни платья, ни, тем более, «свитера благородного тона», — угрюмо сообщила Сандра, когда сестра вздумала поучать ее по части внешнего вида. — И чем, скажи на милость, тебе не нравится моя рубашка? Она черная и закрывает руки до запястий, раз уж все твое, так называемое, «народное сообщество» состоит сплошь из евнухов и пуритан.       — Господь с тобой, Сандра!.. — неласково откликнулась занятая собственным гардеробом Клара. — Появляться в обществе в одной рубашке — неприлично. И ладно бы дело было летом — жара на многое позволяет закрыть глаза, — но нынче начало марта, и с утра ещё подмораживало. Хочешь я одолжу тебе свой светло-серый жакет? Конечно, с черной блузой его не носят, но, по крайней мере, ты будешь выглядеть прилично.       — И не опозорю вас с Эрихом, — усмехнувшись, закончила мысль сестры Сандра. Та в ответ лишь недовольно поморщилась — то ли от излишней проницательности собеседницы, то ли от гадкого вкуса во рту, который наутро приключается у всякого, совершающего неумеренные вечерние возлияния.       — Возьми, примерь, — справившись с собой, сказала Клара. Она достала из одного из шкафов своей просторной гардеробной упомянутый жакет и протянула его старшей сестре. — Уверена, тебе пойдет.       — Он мне велик. — Сандра накинула на плечи предложенный удлиненный жакет, взглянула в зеркало и хотела сразу же снять эту не идущую ей вещь, однако, вглядевшись в отражение, передумала: силуэт, обозначенный узкими брюками и летящим кроем великоватого, доходящего до середины бедра жакета, завораживал той смесью свободы и элегантности, которую однажды, много лет спустя, назовут английским словом «style». Даже сочетание черного и светло-серого казалось уместным, да до такой степени, что Сандра, вдохновлённая своим новым образом, гордо вскинула голову: ведь это шанс предстать перед Эбби не тощей ободранной кошкой с голодными глазами, но таинственной незнакомкой! А ведь всем известно, какие чувства вызывают у бывших любовников знакомые незнакомцы?..       — И не забудь надеть под эти ужасные брюки чулки, — спустив сестру с небес на землю, сказала Клара. — Этой весной носят телесные, ты знаешь?       — У меня нет ни чулок, ни пояса, — помолчав, ответила Сандра.       Ее сестрица, как раз занятая облачением в нижнее белье, растерянно замерла, пытаясь осмыслить услышанное, и Сандра поспешно отвела взгляд от ее полуобнаженного, затянутого в неполный корсет бело-розового тела, с которого можно было набросать пару славных физиологических этюдов. Хмыкнув, она развела руками: мол, так уж получилось.       — Ты, конечно, можешь взять кое-что из моего, — придя в себя, неуверенно сказала Клара. — У меня есть пояс, который я надевала всего один раз. — С этими словами сестрица извлекла из недр бельевого шкафа нечто — вульгарно-красное, почти целиком сотканное из жёсткого полупрозрачного кружева, — и в этом нечто Сандра без труда признала одну из моделей чулочного пояса, которая пользовалась наибольшей популярностью у девочек мадам Жозе. — Купила по случаю примирения с Эрихом, — немного смущённо пояснила Клара, заметив, как цинично, одним уголком рта, усмехается ее старшая сестра. — Он не слишком-то удобен в повседневной носке, но свою функцию выполняет исправно.       — Функцию совращения? — приподняв бровь, поинтересовалась Сандра. — Подобное белье одобрено «народным сообществом»?       — Ох, перестань, — возвращаясь к прерванному занятию, пробормотала Клара. — Это же всего на один вечер, а завтра мы съездим в магазин и купим тебе что-нибудь более подходящее. Негоже приличной женщине расхаживать без чулок, милая.       Сандра вздохнула и, уединившись за ширмой, примерила пояс, который, хоть и оказался велик, тут же начал жать и натирать во всех нежных местах. «Интересно, что сказала бы Эбби, если бы увидела меня в этом?» — подумала она, методично пристегивая прищепки пояса к ранту чулок. И тут же, без малейшего усилия, вспомнила ночь, проведенную с девочкой в пустом доме в деревеньке под названием Вогсдорф: как после водных процедур пришлось облачиться в не менее откровенное белье, и каким жадным, изголодавшимся взглядом окинула ее измаявшаяся в ожидании близости Эбби. И какой сладкой была долгожданная близость, и как покорно девочка отдавалась ее рукам и губам, и какие милые глупости шептала перед самым финалом. И как часто в другие ночи в этом жарком прерывистом шепоте звучало — явно или скрыто — слово «люблю».       «Можно ли так любить и не простить? — вновь задалась мучившим ее вопросом Сандра. — И можно ли так любить, а после остыть за неполные четыре месяца? Сама я была предана Раде долгие пятнадцать лет, а разлюбила — не заметила как. Что если и с Эбби та же история: глаза не видят, значит, и сердцу нечем огорчаться?..» — Сандра, поняв, что опять погружается в пучину своего бесконечного рассуждения на тему «любит-не любит», поспешно натянула на чулки брюки и внезапно по-детски загадала: если выдержат вечер, не порвутся, значит, все у них с девочкой будет хорошо — проживется, простится, забудется. Глупо, конечно, но чего не сделаешь, когда до встречи остаётся чуть больше двух часов, и нервы уже не выдерживают томительного ожидания.       Сандра завершила свой нехитрый туалет и наотрез отказались от предложения сестры освежить помадой губы, а также нанести немного краски на щеки: образ таинственной незнакомки, конечно, обязывает, но это уже, определенно, лишнее. И потом, мама Луиза всегда говорила, что красят лицо лишь женщины определенного толка, и в глубине души Сандра была с ней полностью согласна, хотя признавала, что иные представительницы женского пола (например, Эбби) умеют наносить макияж столь искусно, что он лишь подчеркивает природную красоту и свежесть. Клара к таковым счастливицам, увы, не относилась, и потому Сандра поспешила ретироваться.       Она прошлась по квартире и увидела, что в ожидании гостей каждый был занят делом. В закутке рядом с гардеробной служанка натирала тонкими полотняными салфетками и без того прозрачный хрусталь бокалов. На кухне кухарка с помощницей готовили разнообразные постные закуски — многие партийцы, следуя примеру фюрера, отказывались на людях от животной пищи. В гостиной же, где должно было развернуться основное действо, дворецкий с нанятым в помощь официантом расставляли на некотором отдалении от кабинетного рояля ровные ряды мягких стульев — позже на сиденье каждого будет положена бумажная карточка с именем приглашенного. Сандра преодолела недостойное взрослого человека искушение изъять из общей пачки картонку с фамилией «фон Лютцев» и прошла к инструменту. Она открыла крышку, небрежно сыграла одну из тех фривольных песенок, что часто звучали в заведении мадам Жозе, и покачала головой: рояль был безнадежно расстроен. Видно, и правда «музыкальный» вечер ограничится исполнением двух-трех композиций, а остальное время гости посвятят общению друг с другом: мужчины, подкрепившись бренди или коньяком, не без удовольствия обсудят внешнюю политику и текущее положение дел во вверенных им ведомствах, а женщины, угостившись игристым вином, со вкусом перемоют косточки отсутствующим подругам и приятельницам.       Первые гости (из числа близких друзей и родственников) начали приходить за час до назначенного времени, и Сандра, заняв стратегически важную позицию по правую руку от младшей сестры, приготовилась с радушием встретить каждого, кто переступил порог гостеприимного дома Штрейссеров. Она с готовностью пожимала крепкие мужские и слабые женские руки, улыбалась, шутливо раскланивались, принимала лицемерные комплименты и лицемерила в ответ. А после, когда визитеры, удовлетворённые тем, как отыграны социальные роли, скрывались в глубине квартиры, украдкой прикладывала ладонь к области солнечного сплетения: там, под тонким слоем мышц, будто бы поселилось гадкое инопланетное существо — маленькое, холодное, скользкое. Его длинные липкие щупальца творили непотребные вещи: то сжимали трепещущее от волнения сердце — крепко, до замирания и темноты в глазах; то кольцом смыкались на горле, безжалостно перекрывая доступ воздуха; а то и вовсе принимались сладострастно перебирать всю ту внутреннюю требуху, которой оснастил человека Господь.       Сандра знала: инопланетный пришелец, как и она сама, до одури боится встречи с девочкой, — и потому никак не могла совладать с собственным, порабощенным инородной сущностью телом.       «Скорее бы уж пришли, — обессиленно подумала она, когда основной поток гостей схлынул и стало ясно, что хозяйка ждет лишь молодого фон Лютцева да "того американца, который работает на Гёббельса". — Все лучше, чем эта пытка…»       И то ли провидение смилостивилось над Александриной Викторией Хартманн, то ли господин Мэйси педантично подгадал к назначенному времени, но, как только часы в холле гулко пробили пять, в распахнутых дверях квартиры появились двое: мужчина в черном плаще и шляпе с мягкими полями и молодая женщина в небрежно накинутом на плечи меховом манто. Мужчина, оказавшийся тем самым долгожданным американцем, разделся сам, а после помог разоблачиться спутнице. Он отдал верхнюю одежду подоспевшему слуге, пригладил ладонью короткие светлые волосы и, предложив руку даме, повлек ее ко входу к гостиную, где их уже с нетерпением ждала хозяйка дома.       — Джейк!.. — чересчур радостно воскликнула Клара. Она хотела сделать движение навстречу дорогому гостю, но отвлеклась на старшую сестру. Та, до сей поры ведшая себя вполне прилично, сейчас вдруг решила выкинуть пресловутое «коленце»: засунула руки в глубокие карманы своих ужасных брюк и принялась раскачиваться с пятки на носок. — Прекрати немедленно!.. — прошипела она на ухо Сандры, и та, послушавшись, раскачиваться перестала, но руки, крепко сжатые в кулаки, из карманов так и не извлекла. И, господь милосердный, вместо того, чтобы поприветствовать вошедших словом или улыбкой, уставилась на дочь господина Мэйси взглядом загипнотизированного удавом кролика. Клара так и знала, что Сандру не стоило выпускать в люди, но сделанного, увы, не воротишь.       — Моя старшая сестра — Сандра Хартманн, — неестественно улыбнувшись, представила она гостям свою малахольную сестрицу. — Милая, это господин Мэйси, о котором я тебе говорила.       — Очень рад. — Отец Эбби, разумеется, заметил, как хозяйка дома толкает в бок свою странноватую родственницу, но выразил удивление лишь лёгким движением бровей. Склонившись к вялой руке новой знакомой, он сказал: — Наслышан о вашем таланте, фройляйн.       — О, благодарю вас, — через силу пробормотала Сандра, отрывая наконец взгляд от стоящей рядом с отцом девочки. — Вы, должно, преувеличиваете.       — Нисколько. — Господин Мэйси скривил губы в доброжелательной усмешке и едва заметно кивнул в сторону спутницы: — Моя дочь много о вас рассказывала, фройляйн, и, должен признать, вы благотворно влияли на эту маленькую затворницу, ибо после вашего отъезда она совсем было решила похоронить себя в четырех стенах. Эбби, что же ты молчишь и даже не поздороваешься с подругой?       — Сандра, — ровно, без тени какой-либо эмоции в голосе, сказала девочка и, следуя правилам хорошего тона, протянула руку. — Рада тебя видеть.       — Я тоже… Очень, — смешавшись и чувствуя, что краснеет, ответила Сандра. Она осторожно пожала ледяные пальцы бывшей любовницы и хотела продлить прикосновение, задержать ладонь девочки в своей (тем более, что приличия позволяли женщинам это делать), однако Эбби сразу же отняла руку.       — Где же Альберт? — тем временем спросила Клара у внимательно наблюдавшего за дочерью и ее неразлучной в прошлом подругой господина Мэйси. — Разве он не с вами?       — Остался расплатиться за таксомотор и куда-то пропал, — ответила вместо отца Эбби. Обернувшись, она добавила: — Впрочем, вот же он.       Альберт фон Лютцев — юный, красивый, беззаботный, одним словом, именно такой, каким его помнила Сандра, — действительно возник в дверях квартиры, скинул с плеч короткое, полувоенного кроя пальто и, даже не озаботившись тем, упало ли оно в руки слуги или спланировало на пол, стремительно подошёл к группе ожидающих его людей.       — У таксиста не оказалось размена, пришлось прогуляться до цветочного, — сообщил он и, галантно поклонившись, преподнес девочке аккуратный букетик маленьких шипастых роз нежного кремового цвета.       — Благодарю, — ласково улыбнувшись, сказала Эбби. Она выпустила рукав отца и привычным движением ухватилась за предложенный юным оболтусом локоть. — Но все же не стоило.       Альберт жестом фокусника извлек из-под полы пиджака второй, весьма скромный, букет и преподнес его хозяйке дома.       — Клара, вы явно что-то от нас скрываете, — во всеуслышание провозгласил он, чем поверг младшую из сестер Хартманн в кратковременное, но все же заметное глазу, замешательство.       — О чем вы, фон Лютцев? — недоуменно спросила она, принимая цветы.       — О том, что если женщина с каждым днём становится все красивее и моложе… — Альберт многозначительно помолчал, позволяя присутствующим оценить комплимент. — Это значит, что она скрывает от нас, простых смертных, источник юности, из которого черпала сама богиня Геба.       — Вы мне безбожно льстите, Альберт, — кокетливо хихикнув, сказала Клара. Она хотела, как того требуют приличия, сказать что-нибудь приятное в адрес юноши, однако не успела — молчавшая до поры до времени сестрица вновь не удержала себя в руках и довольно громко пробурчала себе под нос:       — Особенно, если учесть, что Геба черпала богам вино, а вовсе не юность. В нашем семейном случае — олеронский коньяк.       — Сандра!.. — воскликнул молодой фон Лютцев, обращая свое внимание на сестру опешившей хозяйки. — Прости мне мою оплошность, я не сразу тебя признал!       — Неужели я тоже помолодела лет на двадцать? — ехидно спросила Сандра, позволяя, тем не менее, юному оболтусу склониться к своей руке.       — Ты выглядишь… необычно, — дипломатично высказался юноша, отчего Сандра сделала неутешительный вывод, что, вопреки стараниям, выглядит как тощая драная кошка. Тощая старая драная кошка в одежке с чужого плеча. — Какая приятная неожиданность — встретить тебя здесь, — меж тем продолжил Альберт. — Эбби говорила, ты в Париже.       — Уже нет, как видишь, — светски улыбнувшись, смягчилась Сандра. Сердце её томительно екнуло: Эбби говорила о ней!..       — Альберт, пойдём, — внезапно прервала затянувшийся обмен любезностями девочка. — Скоро начало, а наши места в первом ряду — если не сядем сейчас, то после будем всем мешать.       — Ох, действительно, — всплеснула руками Клара. — Пора начинать.       Однако начали отнюдь нескоро. Сначала дворецкий с помощником рассадили гостей по местам и предложили им прохладительные напитки. Потом, несмотря на грозное шиканье особо сознательных господ, долго не смолкал навязчивый гул мужских голосов и тихий смех дам. После же две молодые девицы, собравшиеся усладить слух немногочисленных ветеранов исполнением некоей лирической песни, безуспешно пытались подобрать тональность, в которой струны рояля фальшивили чуть менее заметно.       Когда им это наконец удалось, Сандра покинула свой наблюдательный пост в углу гостиной и присела на свободный стул, который предусмотрительная Клара распорядилась поставить в дальнем ряду с самого края — таким образом, непутёвая сестрица могла в любой момент покинуть вечер, не привлекая всеобщего внимания. Однако, не смотря на плохое самочувствие и вполне очевидные намеки Клары, уходить Сандра не собиралась: даже здесь, в нескольких метрах от возлюбленной, она остро чувствовала ее присутствие и ту холодноватую отчуждённость, в которую, словно в рыцарскую броню, была закована девочка.       Сначала, когда Эбби только появилась на пороге дома Эриха Штрейссера, измученная щупальцами гадкого инопланетного монстра Сандра испытала лишь чувство огромного облегчения: слава Богу, свершилось!.. — и это чувство на время застило ей глаза. Она смотрела на юную девушку, пришедшую под руку с Джейком Мэйси, и видела лишь размытый, сотканный из грез и воспоминаний образ, который постепенно, соотнесясь с реальностью, растаял без следа.       Перед Сандрой стояла молодая женщина, внешне действительно похожая на девочку — вот только назвать ее «девочкой» язык никак не поворачивался. Эбби повзрослела. Причем повзрослела стремительно, в одночасье — так взрослеют, испив до дна горькую чашу сокрушительной утраты и невыносимой, ни с кем не разделённой тоски. Да и с кем ее было делить? Ни матери, ни подруги. Эгоистичным по юности мальчишкам сейчас, наверное, и дела нет до старшей сестры — своих важных дел хватает, а мистер Мэйси, занятый службой в министерстве, наверное, даже не заметил той разительной перемены, что приключилась по осени с его единственной дочерью. Лишь отмечал время от времени болезненный вид и отсутствие аппетита, которое начало сказываться на фигуре.       Маленькую, едва заметную, застрявшую в носогубной складке морщинку он, верно, не разглядел бы даже под лупой, тогда как Сандра увидела ее сразу — как только рассеялся не имеющий ничего общего с действительностью морок ложного воспоминания.       Много позже, когда прощение будет вымолено и девочка все же даст ей последний шанс, она попытается стереть эту прочерченную страданием черточку бессчетным множеством поцелуев, но тщетно — маленькая складочка, резко обозначающая при недовольстве или улыбке, так и останется напоминанием о совершенной однажды ошибке. Впрочем, о своей вине Сандра будет помнить всегда. Как и тот миг, когда впервые ощутила всю ее тяжесть — тот самый миг, когда Эбигейл Мэйси предстала перед ней повзрослевшей, закованной в броню холодного отчуждения незнакомкой.       Выходит, пока она, Сандра, с упоением плакалась в жилетку Рады, пока она, Сандра, лелеяла хилые ростки своего надуманного страдания (что, черт побери, мешало ей вернуться в Берлин сразу же, как стало ясно, насколько не мила жизнь без девочки?..) — в то же самое время Эбби в одиночку сражалась с жуткими демонами душевной пустоты, которые, чувствуя беззащитность жертвы, безжалостно пожирали не только ее первую жертвенную любовь, но и все лучшее, что хранит человеческая душа.       Что могла она выставить щитом против этих злобных тварей? Свою дурацкую, не встречавшуюся до сей поры с откровенным намеренным злом, по-детски простодушную доверчивость? Или ту болезненную честность, которая рано или поздно вынудила бы ее положить на алтарь запретной любви свою безупречную репутацию? Или, быть может, те жалкие крохи самолюбия, что остались после унизительной связи с женщиной, которая, не ответив взаимностью, полностью подчинила своей воле, воспользовалась неопытностью в интимных делах, а после оставила задыхаться в душном ощущении беспросветного одиночества?       Нет, не было у девочки ни щита, ни спасения, и потому сейчас она похожа не на саму себя, а на изысканную фарфоровую куклу — творение рук старинного мастера. В детстве Сандры и Клары, несмотря на повсеместное торжество фабричного производства и массовое изготовление изделий из резины и целлулоида, куклы были именно такими — достались в наследство от мамы и мачехи. Сандра до сих пор помнила отстраненно-безразличное выражение керамических, матово поблескивающих разноцветной глазурью ликов, и теперь, много лет спустя, разглядела эту маску фарфорового совершенства на лице Эбби: те же заострившиеся, по моде подчёркнутые румянами скулы; те же красиво изогнутые, но позабывшие улыбку, губы; те же холодные, не искрящиеся радостью, голубые глаза. Да и прочее под стать. Никакой яркой плебейской одежды, лишь бежевая шерстяная юбка и жакет ей в тон — без каких-либо излишеств, будь то складка, лента или оборка. Из украшений — двойная нитка мелкого жемчуга и тонкое серебряное кольцо на безымянном пальце правой руки. Волосы собраны в тугой узел на затылке — ни дать ни взять почтенная матрона, уважаемая мать многочисленного семейства. И это все любящая приодеться и приукраситься Эбби!..       Видно, и правда хочет понравиться пресловутому народному сообществу. Или же… Или же статус будущей жены единственного наследника одной из самых влиятельных семей Германии обязывает ее выглядеть так, как диктует общество и задающая курс на «домашний очаг» правящая партия.       Сандра, запнувшись на нехорошей мысли, похолодела и, чуть сдвинувшись на стуле в сторону, неудобно вытянула шею, чтобы видеть не только кусочек розовой щеки Эбби, но и породистый профиль ее спутника.       «Неужели между ними действительно есть близость, на которую давеча так скабрезно намекала Клара? — думала она, глядя на то, как Альберт то и дело склоняется к самому уху девочки и как та едва заметно кивает головой, соглашаясь с чем-то, что так навсегда и останется тайной. — Нет, этого не может быть. Эбби не могла позволить этому случиться до свадьбы. Впрочем, отчего нет? Ведь со мной она была близка без всяких церемоний и клятв. Хотя это, конечно, другое… Неужели фон Лютцев попросил ее руки, и она ответила согласием? Неужели?.. — Сандра, будучи не в силах сдержать шквал эмоций, который породило это вполне правдоподобное предположение, беспокойно заерзала на стуле, но тут же, поймав грозный взгляд сестры, попыталась взять себя в руки. — Этого не может быть, не может быть, не может быть», — твердила она про себя как заклинание, тогда как исполнительницы с чувством выводили слова известной военной песни.       — Она должна быть моей, не принадлежать никому другому, — заклинала злую судьбу обреченного на скорую смерть пехотинца одна из девушек.       — Так будем жить мы в радости и скорби, пока смерть не разлучит нас, — вторила ей другая.       — Прощай, прощай, прощай, дорогая, прощай, — вступили они обе и, рояль, звеня ослабленными струнами, издал торжественный, но безнадежно фальшивый, последний аккорд.       «Прощай, прощай, прощай, дорогая, прощай, — прошептала одними губами незнакомая с тыловым творчеством и оттого потрясенная до глубины души пришедшимися столь кстати строками Сандра. Зал разразился восторженными аплодисментами, и она вяло внесла свою лепту. — Прощай, моя дорогая, — с обреченностью заводного механизма вновь и вновь повторяла она про себя, хотя обе исполнительницы, воодушевлённые столь явным успехом, уже упорхнули с импровизированной сцены. — Прощай». — Она даже успела прошептать это пронзительно-нежное слово вслух, но вдруг грянули первые аккорды набившей оскомину «Смерти во Фландрии», и она вздрогнула, очнувшись от наваждения.       Сандра снова нашла взглядом девочку и уже не отводила глаз. Эбби сидела не шелохнувшись и, казалось, была нисколько не тронута ни сладкой горечью предыдущей песни, ни жестокими образами Смерти, собирающей богатую жатву на обширных полях бельгийской Фландрии.       Впрочем, немногочисленные ветераны, коих от собравшихся отличало отсутствие ног или рук, тоже сидели со скучающим или откровенно кислым видом: быть приглашенным в дом Эриха Штрейссера — дорогого стоит, однако репертуар, по их мнению, мог бы быть и повеселее. Да и кому в пятничный вечер охота вспоминать о вечной старухе, которая, отбросив косу, сидела в пулеметном гнезде, швырялась шрапнелью, разлеталась осколками, висела клочьями плоти на колючей проволоке, пузырилась в лёгких отравленным газом? Кому, скажите на милость? Для этого есть ночь и привычные неспокойные сны, которые с годами из ярких кошмаров превратились в выцветшую кинохронику проигранной войны.       Пятнадцать лет прошло, а немцы все ершатся, все хорохорятся, не дают покоя ни живым, ни мертвым. Фюрер, вон, в недавнем выступлении по радио обещал взять реванш и пустить немецкие танки по французской земле. Ни один из присутствующих бывших воинов не хотел ни реванша, ни чьей бы то ни было крови — пусть даже и французской. Впрочем, фюрер — болтун известный, до дела у него вряд ли дойдет, но все же, все же…       После «Смерти во Фландрии» к роялю подошёл юноша лет семнадцати и под собственный неловкий аккомпанемент исполнил «У меня был товарищ…», чем нагнал на присутствующих ещё большей тоски, которую не смогла развеять даже бравурная дореволюционная песня «Вперёд, вперёд, на бой!..» — слово «кайзер» в ней было бесхитростно заменено именем нацистского вождя.       Когда стихли жидкие аплодисменты, к роялю подошла сама хозяйка. Она сыграла узнаваемое вступление песни Хорста Весселя, и гости беспокойно задвигались: кто-то вскочил сразу, едва не опрокинув стул, кто-то поднялся на ноги неторопливо — с достоинством или ленцой. Какой-то ничем не примечательный молодой господин вытянулся во фрунт, вскинул руку в формальном партийном приветствии, и почти все последовали его примеру.       Сандра, с любопытством наблюдавшая за происходящим, встала одной из последних — вслед за девочкой, которая, казалось, сделала это с крайней неохотой, тогда как Альберт вскочил одним из первых и одним из первых вскинул руку, приветствуя нацистского героя и фюрера в его лице. Эбби руки так и не подняла, впрочем, как и господин Мэйси — иностранцам прощалось многое. Доверенному лицу Гёббельса — почти все.       Сандра не была ни иностранкой, ни особой, приближенной к власти, однако участвовать во всеобщем фарсе также не стала — напротив, из какого-то дурацкого упрямства глубоко засунула руки в карманы и даже не потрудилась притвориться, что подпевает вместе с собравшимися.       — Хорошо же! — тем же вечером, когда разойдутся гости, а сама она очнётся от вызванного сильнейшим приступом физического и нравственного оцепенения, скажет ей разъярённая Клара. — Ты не знала слова песни, но ты могла хотя бы сделать вид, что разделяешь чувства собравшихся! А не стоять со скучающим видом, засунув руки в карманы — словно ты не в приличном обществе, а в… в пивной… или… на… на трамвайной остановке!.. Твой демарш заметили все! Все, слышишь? И не преминули намекнуть об этом и мне, и Эриху. А после? Господь милосердный, я готова была провалиться сквозь землю со стыда, когда ты побежала вслед за этой девчонкой, дочерью господина Мэйси, снося всех и вся на своем пути.       — Оставь, — угрюмо попросила ее Сандра. — Пожалуйста, оставь.       — Нет, не оставлю, — продолжала кипятиться младшая сестра. — Не оставлю, потому что ты вела себя совершенно, совершенно неприлично. Разве можно так пялиться на людей, Сандра? Ты же чуть не съела ее глазами, эту несчастную фройляйн Мэйси, а после, когда она собралась уходить, устроила отвратительную сцену прямо у входных дверей. Хорошо, хоть Альберт спустился вниз ловить такси, и никто не видел того, что видела я. Какая муха тебя укусила, Сандра, можешь мне сказать?       — Никто меня не кусал, — устало ответила Сандра. — Я… Я всего лишь хотела поговорить с ней наедине, без свидетелей. Мне нужно было так много сказать ей.       — Поговорила? — язвительно поинтересовалась Клара.       — Поговорила. — Сандра скованным движением нездорового человека потерла виски и прикрыла глаза. — Прости.       — Что же… — после томительной паузы, немного смягчившись, сказала Клара. — Признаться, я даже не хочу знать, что из услышанного мной — правда. Понимаю, Ники был из таких, и, должно, его пример… В Париже, я слышала, это не считается чем-то из ряда вон. Впрочем, неважно. Фюрер, знаешь ли, не особо жалует подобные отношения, но делает исключения для ближайших соратников. Рём… и все эти его адъютанты… В конце концов, у всех есть свои слабости, но… но это ведь не слишком-то естественно, сестра, верно?       — Верно, не слишком, — покорно согласилась выхолощенная до предела Сандра.       Она вновь потерла ноющие нудной болью виски и нахмурилась в мучительном усилии вспомнить последние события минувшего вечера. Как она оказалась здесь, в спальне для гостей? Кто раздел ее до нижнего белья и уложил в постель? И отчего таким невыносимым пожаром полыхает левая щека? Сандра приложила холодную ладонь к горящей коже и покачала головой. Последнее, что она помнила более-менее четко — это тронутое брезгливой гримасой лицо Эбби и свое собственное отчаяние от невозможности выразить словами тот ураган чувств, что бушевал внутри грудной клетки.       Она действительно неприлично «пялилась» на девочку весь вечер — выжидала момент, когда можно будет подойти с просьбой о разговоре тет-а-тет. Однако подходящего случая так и не представилось. Когда дворецкий с помощником убрали из гостиной все стулья, и последний, перевоплотившись в официанта, заскользил по залу, предлагая гостям закуски и напитки, Эбби осторожно взяла Альберта за руку — крепко, интимно, чуть выше локтя, — и, встав на цыпочки, что-то прошептала ему на ухо. Наверное, пожаловалась на головную боль или плохое самочувствие. Во всяком случае, молодой человек, изменившись в лице, тут же предложил ей руку и, заботливо придерживая за талию, повел прощаться с хозяйкой дома.       Сандра видела, как Клара, натянув на лицо маску притворного расстройства, держит в своих руках ладонь девочки, как та чуть склоняет голову, одновременно извиняясь за приступ нечаянной слабости и благодаря за гостеприимство, как властно, по-хозяйски, ведёт себя в этой ситуации молодой фон Лютцев, — видела и не могла преодолеть внезапное оцепенение, которое сковало все ее члены, не позволяя внести свою лепту в этот сыгранный как по нотам спектакль социального взаимодействия. Нужно было подойти и с достоинством попросить о разговоре наедине или о скорой встрече, однако она не успела. Альберт с Эбби уже вышли из гостиной в коридор, и именно поэтому пришлось бежать вслед, не разбирая дороги, снося всех и вся на своем пути. Вроде бы, она даже задела плечом беднягу-официанта, и тот, покачнувшись, уронил свой тяжёлый поднос с напитками прямо в ноги гостям. Вроде бы.       Сандра не могла сказать об этом с уверенностью, потому что, вырвавшись из гостиной, оказавшись в тесном пространстве коридора лицом к лицу со своей девочкой, она вновь впала в какой-то странный кататонический ступор, из которого смогла вынырнуть лишь благодаря Альберту.       — Сандра? — удивлённо, но в то же время тая в голосе не находящее выхода раздражение, спросил он. — Ты что-то хотела? — Фон Лютцев накинул на плечи своей спутницы меховое манто, да так и не отнял ладоней, показывая этим собственническим жестом, кто нынче хозяин положения и кому доверил свою дочь господин Мэйси.       — Да, — с усилием ответила Сандра. — То есть, нет. Не от тебя, Альберт. Мне нужно поговорить с Эбби… наедине, если она не возражает. Пожалуйста.       — Эбби дурно себя чувствует. — Альберт чуть сжал хрупкие плечи женщины, которой помог одеться, но та, казалось, этого даже не заметила. — Мы уходим.       — Эбби? — тихо сказала Сандра, попытавшись поймать взгляд девочки. — Пожалуйста, Эбби.       — Спустись вниз, Альберт, — вдруг нарушила свое неясное молчание девочка. — Я здесь недолго, ты как раз успеешь поймать такси.       — Ты уверена? — с плохо скрываемым беспокойством спросил фон Лютцев — будто оставлял вверенную ему юную девственницу не в компании хорошей знакомой, но на растерзание диких варваров.       — Разумеется, милый, — притворно улыбнувшись, ответила Эбби. — Ступай.       Альберт ещё раз окинул недоверчивым взглядом застывшую изваянием Сандру, коротко сжал, словно оказывая поддержку (неужели, знает?..) ладонь девочки в своей, взял с вешалки пальто и стремительно вышел вон, оставляя двух женщин наедине.       Как только он скрылся из виду, Сандра подошла почти вплотную к Эбби, но та тут же сделала шаг назад, сохраняя приличную и комфортную дистанцию. Молчание затягивалось, становилось невыносимым. Сандра в нерешительности топталась на месте — ей хотелось взять возлюбленную за руку, но она не могла решиться, справедливо полагая, что девочке это не понравится. Как и те слова, что невозможно произнести вслух.       — Что же, — наконец нарушила молчание Эбби. — Не думала, что ты так скоро вернёшься из Парижа.       — Да, — неловко ответила Сандра. — Вот, вернулась, — она хотела было добавить «к тебе», но, наткнувшись на холодный равнодушный взгляд голубых глаз, запнулась на полуслове.       — Что так? — Эбби вопросительно вздернула бровь и недобро усмехнулась. — В Париже шлюхи кончились? Или стали не по карману?       — Зачем ты так, девочка? — Сандра страдальчески сморщилась и, сделав маленький шажок вперёд, все же попыталась взять возлюбленную за руку.       — Не называй меня девочкой. — Эбби резко отдернула руку, и фарфоровая маска, в которую за месяцы разлуки превратилось ее лицо, вдруг треснула, покрылась едва заметным кракелюром тонких мимических морщин, исказилась болезненной гримасой. — Не смей.       — Хорошо, не буду, — пробормотала опешившая от непривычной резкости Сандра. — Но ты все равно останешься для меня девочкой. Навсегда.       — Мне безразлично. — Эбби досадливо дернула плечом и чуть повысила голос. — Мне безразлично, кем я для тебя была и кем останусь. Нынче все в прошлом.       — В прошлом? — растерянно переспросила Сандра.       — В прошлом, — устало подтвердила явно опустошенная внезапной вспышкой гнева Эбби. Помолчав, она спросила: — Чего ты хочешь от меня, Сандра?       — Поговорить… Я вернулась, чтобы поговорить. Эбби, пожалуйста, выслушай меня, — взмолилась Сандра. — Прошу тебя.       — Я слушаю, — пожав плечами, все так же равнодушно сказала Эбби. — Ты не могла бы быстрее?       — Я… я не знаю, как выразить это словами, — тихо начала свою нелегкую исповедь Сандра. — Я все время думаю о тебе. Постоянно, каждую секунду. Не могу ничем отвлечься, вспоминаю, как… как у нас все начиналось и как нам было хорошо вместе. Как мы были счастливы…       — Счастливы? — резко перебила ее Эбби. — Разве ты была счастлива со мной? Разве?       — Да, но…       — Видимо, в те дни, когда не было писем от Рады? Или я неправа?       — Зачем ты так? Зачем?..       — А как я должна?       — Я очень сожалею о случившемся, — неуверенно пробормотала Сандра. Она вновь попыталась прикоснуться к девочке — так, должно быть, вел себя поверженный Антей: все тянулся и тянулся к матери-земле, пытаясь через прикосновение вернуть себе силу и саму жизнь. Эбби не желала прикосновений, и Сандра окончательно растерялась: откровенный разговор и так давался ей нелегко, а сейчас и вовсе зашёл в тупик. Следующие слова она произнесла лишь потому, что они должны были быть сказаны. Тусклые, неживые слова: — Я сожалею, что причинила тебе столько боли. — Она почувствовала, как тело вновь становится чужим, «стеклянным», и в этой звенящей клетке, бьётся, не в силах выбраться, ее настоящее «я». — Позволь мне все исправить, прошу. — Новый бессмысленный рывок, удар о стеклянную стену. — Я… я не могу без тебя, дево… Эбби. — Осколки, ошмётки, кровь. — Не могу дышать. И мне… мне очень плохо без тебя. Прошу…       — Слишком много «я» и «мне», Сандра, — устало сказала Эбби, не замечая или не желая замечать, что с собеседницей происходят странные, нехорошие вещи. — Тебе плохо и ты не можешь. — Она замолчала и задумчиво покачала головой. — Знаешь, ещё пару месяцев назад я бы сделала все, чтобы ты не страдала, чтобы тебе было хорошо. Забыла бы себя, родных, друзей. А сейчас… сейчас мне безразлично, что ты думаешь и что чувствуешь. Без-раз-лич-но, — по слогам повторила девочка. — Я все это прожила, выстрадала, выплакала и оставила в прошлом. Мои чувства к тебе будто зараза — корь или оспа — нужно переболеть, а после не расчёсывать шрамы. Пожалуйста, не тревожь меня больше.       И вот тогда-то Сандра окончательно потеряла лицо. Она смутно помнила, как хватала Эбби за мех манто своими окровавленными руками, как пыталась расширить проем в стеклянном коконе, как тащила ее, упирающуюся, внутрь, к себе. Как впивались в обнаженное тело девочки острые осколки, и как она громко пронзительно кричала от боли, не желая попадать в плен разбитого Зазеркалья.       Разумеется, весь этот ужас — лишь порождение больного, сумеречного перед припадком разума, — а на деле она, Сандра, всего лишь вцепилась мертвой хваткой в руку Эбби и, падая, увлекла ее за собой. И счастье еще, что за ними уже несколько минут, оставаясь невидимой, наблюдала младшая из сестер Хартманн — уж она-то видела в исполнении своей сестрицы приступы и похуже. Так что сумела тут же, не привлекая лишнего внимания, принять необходимые меры: она оторвала от потрясенной до глубины души фройляйн Мэйси цепкие окоченевшие пальцы единокровной сестры, позвала дворецкого, который отнес бесчувственное тело в спальню, уложила, укутала, убаюкала. Жаль только, не удалось принести бедняжке Эбигейл миллион извинений.       — И потому ты сделаешь это сама, Сандра, — закончила нравоучением свой короткий рассказ Клара. — В следующую субботу, на приеме в честь ее именин, куда мы приглашены всей семьёй.       — Я не пойду, — угрюмо откликнулась Сандра. Она вновь прикоснулась к горящей огнем щеке и покачала головой: оказывается, падая, стесала о доски пола нежную кожу, и теперь будет ходить неделю с бандитской физиономией.       — Пойдешь, — с нажимом сказала Клара. — Пойдешь, принесешь свои извинения и пробудешь там столько, сколько требуют приличия. И, клянусь, ты будешь делать все так, как я скажу — глаз с тебя не спущу.       — Она не будет мне рада, — устало, не чувствуя в себе сил сопротивляться, пробормотала Сандра. — Как ты не понимаешь?       — Ох, милая, тебе действительно не стоит принимать все это так близко к сердцу. — Младшая из сестер Хартманн подошла к сидящей на постели старшей и осторожно потрепала ее по поникшему плечу. — К счастью, никто не присутствовал при вашем выяснении отношений, и потому можно не бояться огласки. Гораздо хуже то, что ты проявила неуважение к нашим гостям, когда они в едином порыве демонстрировали свою преданность партии. Такое, знаешь ли, не прощают, дорогая.       — Господь милосердный. — Сандра дёрнула плечом и, сбросив чужую руку, вновь укуталась в одеяло. — Мне, собственно, плевать, дорогая.       — Сандра, — строго сказала Клара. — Если ты хочешь жить в Берлине, то тебе придется следить за своим лексиконом — это во-первых. А во-вторых, тебе не может быть, как ты выражаешься «плевать». «Плевать» может быть твоей американской подруге или ее отцу — они иностранцы, им простительно. А ты немка, Сандра!.. И принадлежишь к достойной семье, чистота крови которой не вызывает никаких сомнений… почти никаких. — Клара слегка запнулась, а потом быстро, скороговоркой, смысл которой не сразу дошел до тугодумной после приступа Сандры, сказала: — Послушай, милая, ты же не будешь возражать, если мама удочерит тебя и на бумаге тоже?..