Смерти нет

      Эту, за номером 1674, привезли в новый рабочий лагерь под Фюрстенбергом одной из первых — в составе бригады для покраски свежевозведенных бараков — и сразу же, следуя последней инструкции, остригли машинкой, переодели в полосатую робу, заставили собственноручно нашить на одежду треугольник из мягкого черного фетра. По новым правилам подобные метки должны были носить на себе проститутки, алкоголички, марафетчицы, всякое неарийское отребье вроде цыган, но про эту Ильзе знала иное. Она ещё в Лихтенберге заглянула в учётную карточку, и потому сейчас слегка удивилась выбору цвета.       Впрочем, начальству всегда видней: наверное, хотят отобрать у женщин-«старожилов» тот особый статус, что закрепился за ними в тюрьмах и первых трудовых лагерях.       Это ведь только сейчас у властей дошли руки, и в новый лагерь везут кого ни попадя — падших женщин, бездомных, цыганок, всякую шваль да рвань, — а раньше, в Лихтенберге, где Ильзе служила с самого момента его основания, содержали все больше политических — чистых образованных женщин, которые отказывались признавать вину своих мужей или братьев, а бывало, и сами числились членами запрещенных организаций. Эта, за номером 1674, тоже была из таких: укрывала члена коммунистического подполья, пособничала врагам Рейха, а кроме того — соседи показали — несколько лет жила в противоестественном союзе с другой женщиной.       Последнее обстоятельство вызывало у Ильзе Пройсс жгучий интерес. Не просто так, не из пустого любопытства — из-за тягостных снов, которыми искушал ее враг человеческий с самого отрочества. В этих снах Ильзе совершенно не ведала стыда и раз за разом тешила грешное тело. И ладно бы с мужчиной — то от слабости, не от испорченности, — но нет, двурогий искушал ее запретной близостью с собственным полом, и гнусно похохатывал, когда она, взбудораженная грехом, вскидывалась с мокрым подолом ночной рубашки и доканчивала дело уже наяву. Она ласкала себя, представляя все те же постыдные картинки, а после встречи с этой, что тогда еще была без номера, и вовсе попала во власть химеры: все виделось, как та покорно встаёт перед Ильзе на колени и делает всё то, за что их обеих ждёт вечное страдание в адском пламени.       Впрочем, эту-то, может, и не ждёт. Ильзе не была уверена в намерениях Бога относительно протестантов, однако про себя, истую католичку, знала твердо: ждёт, ещё как ждёт. Оттого и радуется так двурогий, оттого и не спасает молитва.       Однажды, ещё в Силезии, она по юности и глупости призналась в мучительных снах ксендзу Стефану, и тот ее пристыдил, велел замуж пойти, не маяться дурью. Пошла — отчего ж не сходить? Прожила с чужим мужчиной трудные десять лет, двоих детишек схоронила, а потом, как муж начал пить и поднимать руку, подала на развод, что в их глубинке считалось делом позорным, неслыханным.       Пришлось уехать, скитаться по городам и весям, работать в полях и на фабриках, угол снимать. Потом вот повезло найти хорошую работу с высоким заработком и бесплатным проживанием — так Ильзе за нее держалась. В Морингеме и Лихтенберге простой помощницей охраны служила, а нынче, в новом лагере, приглянулась помощнице старшей надзирательницы Йоханне и вовсе на повышение пошла — сидит в канцелярии, чужие письма читает, ненужное черными чернилами вымарывает. Благо в школу ходила и грамоте как-никак обучена.       Той, за номером 1674, тоже письма приходят: часто от матери и полюбовницы, редко — от сестры и какой-то зарубежной подруги. Письма от родных Ильзе просматривает бегло, почти не вчитывается — в них обычная родственная забота да описание тех хлопот, которые, они верят, рано или поздно приведут к освобождению. Может, и приведут — Ильзе про то неизвестно.       Закончив с этим, она берется за конверт иностранной почты, достает исписанный незнакомыми словами листок бумаги и просто заливает его чернилами. По инструкции все иноязычные слова и шифры должны быть замазаны. Порядок есть порядок. Со следующим письмом, на котором стоит штамп престижного пригорода Берлина, поступает так же. Никто проверять не станет.       Ильзе представляет, как изменится в лице эта, за номером 1674, получив два липких черных конверта — от подруги и полюбовницы, — и усмехается: такова ее маленькая месть за тот стыдный эпизод, что имел место ещё в Лихтенберге, перед самым отъездом.       Маялась она тогда сильно. А все оттого, что заглянула однажды в умывальню, когда там была эта, да так и застыла на месте, жадно разглядывая совершенное женское тело: худое, смуглое, с небольшой грудью и крепкими ягодицами. Как раз такими полуженщинами-полуюношами искушал ее двурогий во сне, а вот теперь уже и наяву.       Эта, тогда ещё без номера, заметила чужое внимание, прикрыла ладонью треугольник черных волос, повернулась боком, но было поздно: Ильзе уже отравилась ядом запретного плода и жаждала вкусить его вновь.       Ночью в крохотной келейке бывшего монастыря тягостно и душно. Так тягостно и так душно, что невольно позавидуешь исправляемым, которые спят хоть и вместе, но в огромной трапезной. К утру, конечно, тоже не продохнуть, но лучше уж быть там, среди людей, чем здесь — наедине с искушением.       Ильзе в который раз за ночь перевернулась на другой бок, сбросила одеяло, прикрыла саднящие от бессонницы глаза и вновь во всех подробностях представила увиденное давеча в купальне. С трудом отогнала она нехорошие грешные мысли, сползла с узкой койки, встала на колени, зачастила молитву.       Ксендз Стефан говорил, что ей, женщине, надобно искать защиты у девы Марии, но она, зная за собой не только мысленный грех, но и стыдное рукоблудие, всегда предпочитала давидово покаяние.       «Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня, — исступлённо шептала она, отгоняя образы того, что бы она сделала с телом этой, если бы им довелось разделить постель, — ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною…». Она бессильно всхлипнула, опустила голову на скрещенные руки, укусила себя за палец. Двурогий искуситель победил, и теперь нет ей ни прощения, ни отпущения. Пропала, как есть пропала.       А раз так, решила Ильзе, то пусть хотя бы не за мысленный грех — за реальное прелюбодеяние. Эта тоже, небось, томится без ласки своей полюбовницы, как-никак восьмой месяц исправления идет.       Ильзе тихонько спустилась вниз, разыскала нужную койку, сжала худое плечо мирно спящей женщины, и когда та непонимающе вскинулась со сна, приложила палец к губам, качнула головой: мол, следуй за мной. Ничего, последовала как миленькая — куда ей деваться?       В келейке встала у самой двери, стоит, смотрит. Ильзе присела на краешек койки, отвела глаза, хмуро сказала:       — Прибраться бы тут надо. Грязно.       — Ночью? — хрипловатым со сна голосом спросила исправляемая, и Пройсс едва сдержалась, чтобы не влепить ей, непонятливой, крепкую затрещину. На полюбовницу свою, небось, не таким волком смотрит.       — Да, ночью, — с вызовом ответила она и, распустив ворот ночной рубашки, бесстыдно обнажила полную белую грудь и покатые плечи.       Эта испуганно моргнула, отвела глаза.       Отступать было некуда, и помощница охраны пошла напролом. Похлопала ладонью по простыне рядом с собой, ласково сказала:       — Ложись со мной.       Исправляемая молчала.       — Ложись, — настойчиво повторила Ильзе. — Я ведь знаю, ты из таких.       — И что с того? — холодно спросила эта.       — Со мной будет не хуже, чем с другими, увидишь, — чувствуя, как уходит почва из-под ног, растерянно пробормотала Ильзе: отчего-то была уверена, что исправляемая, раздираемая теми же бесами сластолюбия, что терзали ее саму, не устоит, ляжет рядом. — И потом, — она встрепенулась, придумав обмен, — и потом, я могу быть полезна: принесу тебе из лавки бумаги, карандашей — я же вижу, как ты постоянно рисуешь что-то, чертишь. Или из еды что хочешь? Соскучилась по вкусному?       — Перестаньте, — глухо сказала исправляемая. — Бога ради, перестаньте. Есть вещи, через которые переступать нельзя.       А что за вещи такие, так и не объяснила — вышла вон.       Много позже, почти десять лет спустя, стоя перед трибуналом, который будет судить ее за несовершенные преступления, Ильзе Пройсс вспомнит эти непонятные слова своей тайной зазнобы, вспомнит и горько пожалеет, что не задержала тогда исправляемую, не уточнила, что же это за вещи такие и кто решает, что они таковы? Ведь она всего лишь честно выполняла свою работу, согласно договору найма, не более. Она охраняла преступниц, «врагов государства» (так им говорили на коротких курсах обучения). Она наказывала нарушивших распорядок лагеря, отправляла на работы тех, кому государство дало шанс на исправление, отбирала тех, кто больше не способен работать. А уж что там с ними делать дальше, решала не она — другие. И тем не менее, видно, это и были те самые «вещи, через которые переступать нельзя»…       Но это будет много позже, не сейчас. Сейчас Ильзе сидит за столом в своем маленьком (зато отдельном) кабинете и вымарывает черным чужие письма.       В дверь коротко постучали и тут же, без приглашения вошли: Эмма, старшая надзирательница лагеря, и незнакомый мужчина — высокий, светловолосый, судя по одежде и повадкам из той постной прослойки общества, который вездесущие англичане нарекли бренчащим словом «middle».       — Вот что, фрау Пройсс, — грубым, прокуренным голосом сказала привычно нетрезвая Эмма, — сейчас Йоханна приведет исправляемую. Этот господин. — Она с рабской угодливостью склонилась всем корпусом к спутнику. — Этот господин хочет поговорить с ней с глазу на глаз. Я предложила ему вашу комнату.       — Конечно, фрау, — ответила Ильзе. Она встала из-за стола и хотела было выйти, но начальница ее задержала:       — Останьтесь. По инструкции исправляемым нельзя находиться с посторонними наедине. — Обратившись к постному господину, она просительно добавила: — Мы не можем сделать исключение даже для вас, господин Мэйси, поймите.       — Я понимаю, — светловолосый мужчина кивнул. — Но надеюсь, все сказанное в этой комнате между мной и фройляйн Хартманн не станет достоянием широкой общественности.       «Ишь ты, общественности», — презрительно подумала Ильзе. И только потом поняла, что постный господин явился в лагерь по душу этой, за номером 1674.       А вот и она сама, явилась не запылилась. Встала у порога, стоит — худая, с уже отросшим ёжиком темных волос, прямая будто палку проглотила. На посетителя даже не смотрит.       — Фройляйн, — обратился тот к ней, когда из посторонних в кабинете осталась только Ильзе. — Фройляйн, присядьте, прошу вас. — Он отодвинул стул, на котором совсем недавно сидела сама Ильзе, и сделал по-хозяйски приглашающий жест.       — Зачем? — сухо поинтересовалась исправляемая. — Думаете, у меня нет сил стоять на ногах?       — Вы неважно выглядите, — спокойно сказал господин Мэйси. — Впрочем, как хотите.       — Зачем вы приехали? — устало спросила эта, за номером 1674. — Что ещё вам от меня нужно?       — Мне ничего не нужно. — Постный господин достал из кармана пиджака конверт и свёрнутую полосу какого-то издания, протянул исправляемой. — Я привез вам это, фройляйн, прочтите.       Исправляемая сделала шаг навстречу посетителю, приняла из его рук письмо и газету, медленно развернула последнюю на второй полосе, внимательно прочла. Ильзе, вытянув шею, разглядела заголовок и вспомнила, что читала эту заметку за завтраком. Ничего особенного в ней нет: так, светские глупости — очередной отпрыск аристократического семейства последовал зову сердца и, презрев выгоду и традиции, женился на «хорошенькой» американке, которая, судя по фото, признаться, была не так уж и хороша. По крайней мере, на вкус Ильзе.       — Что же, — дочитав, обронила исправляемая. Помедлив, она вскрыла конверт, извлекла коротенькую, всего несколько слов, записку. Ильзе осторожно подошла ближе, заглянула через плечо, но прочесть целое предложение на чужом языке не сумела. — Что же, — повторила эта, за номером 1674 — как попугай, ей-богу. — Мои поздравления счастливым молодоженам. Вот только в толк не возьму: от меня-то вы что хотите?       — Разве Эбби вам не писала? — нахмурившись, спросил господин Мэйси.       — Ее письма не пропускает цензура. — Исправляемая усмехнулась так, что у Ильзе ёкнуло сердце — знает, конечно, знает, кто вымарывает письма. — Да и на что они мне теперь? Будем дружить семьями?       — Не говорите пошлостей, фройляйн, — поморщился постный светловолосый господин. — Эбби должна была написать вам о последнем суде. Рейх считает вас исправившейся и достойной свободы. И вам одобрили выезд. Правда, при одном условии.       — При каком? — равнодушно спросила эта.       — При условии, что вы покинете пределы Германии в течение двух недель.       — Вот как?       — Вы согласны?       — А что иначе? — без интереса поинтересовалась исправляемая.       — Иначе? — хмыкнул господин Мэйси. — Для вас не будет никакого иначе, фройляйн, уж поверьте. Вы не можете есть еду, которой здесь кормят. Вам не дают нужные лекарства. У вас постоянные припадки, один тяжелее другого. Я видел вашу медицинскую карту, фройляйн. Если останетесь здесь, в лагере — умрёте, и очень скоро.       Ильзе, услышав эти слова, не сдержалась, тихо вскрикнула, прикрыла рот рукой — вот же въелась в сердце, зазноба проклятая. Исправляемая же долго молчала, затем криво, нехорошо улыбнулась и коротко сообщила куда-то в пространство:       — Я уеду.       Так и исчезла из лагеря, из жизни, из памяти, оставив после себя лишь смутные воспоминания да тягостное послевкусие шести английских слов, смысл которых Ильзе смогла понять только несколько дней спустя — когда в очередной выходной выбралась в город, в публичную библиотеку.       «Ты должна любить, дорогая», — сложила она предложение из выписанных в столбик немецких слов и, не сдержавшись, расплакалась — тихо и горько.       

***

      Сандра сидела на заднем сиденье роскошного автомобиля своего непризнанного Богом и людьми зятя и безучастно рассматривала собственные неухоженные руки. Пальцы у нее тонкие, хрупкие, излишне сухие. Ногти коротко острижены и не знают маникюра. Кожа — разъедена краской, обожжена растворителем, кое-где даже истончилась до пергаментной прозрачности. А вот мякоть ладони — розовая, нежная, едва заметно исчерченная линиями прошлых событий и будущих потрясений. Она внимательно изучила толстый бугристый шрам, оставшийся после схватки с озверевшим штурмовиком, и нехотя перевела взгляд на тонкое, наискось перечеркнутое голубой узловатой жилкой запястье. Тут же — вопреки собственной воле, ведомая беспощадной памятью глупого тела — вспомнила, как Эбби, склонив голову, припадала губами к этой взбухшей венке, жадно ловила ртом трепет чужой жизни, щекотала прядью волос кожу предплечья.       Воспоминание — неожиданно яркое, четкое, словно раскрашенный кадр киноленты, — вызвало такой сильный приступ острой колючей боли, что Сандра на мгновение зажмурилась.       По-хорошему, все это следовало бы забыть. Да-да, нужно найти в себе силы и зачерпнуть горстью из благословенной Леты черного забвенья. Напиться вдоволь неживой водицы, вытравить из ума и сердца самую девочку, обжигающее прикосновение ее мягких податливых губ, неровное горячее дыхание, настойчивые поцелуи, несмелые, милые в своей неуклюжести ласки… Её низкий, чуть хрипловатый голос, самородное золото мягких волос, горький запах омытой дождем полыни…       Ах, если бы только можно было забыть все это!.. Забыть, вырвать из отравленного нутра ноющую боль и глухую тоску, уехать на край земли, перемахнуть за горизонт да там и сгинуть без вести, креста и могилы. Никто не заплачет. Она не заплачет.       Сандра брезгливо поморщилась от того гадкого чувства, какое случается при чрезмерной жалости к собственной персоне, и приложила ладонь к зияющей на месте солнечного сплетения, невидимой обычному глазу ране. Она машинально потерла напряжённые окаменелые мышцы и, пытаясь отвлечься от мучительных воспоминаний, забегала взглядом по неосвещенному салону авто.       Слева тихо сидит Клара — слегка нетрезвая, хмурая из-за очередной безобразной ссоры с любовником. Она небрежно, сминая шелк платья, откинулась на спинку, покусывает ярко накрашенную нижнюю губу, а руки в кожаных перчатках сжимает крепко, до судороги. Спереди, рядом с шофером, нерукотворным памятником самому себе восседает Эрих Штрейссер — массивный, рано облысевший мужчина с жирным загривком, складки которого подпирает жёсткий крахмальный воротничок белоснежной сорочки. Мужчины приглашены в смокингах, женщины — в вечерних нарядах.       Именно что — в нарядах. Нарядили, как наряжают бесчувственную целлулоидную куклу, и Сандра даже не спорила. За минувшую неделю она передумала все самые черные мысли, разуверилась в самой возможности вымолить у девочки прощение и оттого застыла в безразличии словно муха в вязкой прозрачной живице. Она безропотно стояла перед зеркалом, а сестра с приглашенной прислугой превращали ее безвольное тело в разряженный манекен. Сначала натянули изысканное нижнее белье: черный кружевной пояс, шелковые чулки, бюстгальтер, сорочку из тонкого полупрозрачного батиста. Потом, оглядев с ног до головы, дружно поохали, удивляясь худобе рук и ног, острым плечам, выпирающим ключицам. Единогласно решили: такие откровенные недостатки нельзя подчеркивать, их необходимо скрывать.       Они заставили ее перемерить с десяток платьев, пока наконец не остановились на одном, весьма необычном и оттого почти новом. Клара сшила его на заказ несколько лет назад, когда в Европе случилось повальное увлечение восточной культурой, да так и не носила толком. Скроенное на псевдояпонский манер — прямое, с аккуратным воротником-стоечкой и длинным рукавом — оно не облегало грудь и бедра, скрадывало угловатость, создавало иллюзию женской округлости.       Довольно поцокав, покрутили игрушку и так и этак, заспорили об украшениях. Жемчуг или бриллианты?       «Ни то, ни другое», — хотела было сказать Сандра, но, представив, какое усилие над собой придется для этого совершить, рот так и не открыла. Пусть будет. Хоть жемчуг, хоть бриллианты, хоть папуасские бусы. Теперь, когда все так окончательно и бесповоротно кончено, когда девочка навсегда потеряна, когда бессмертная душа онемела от горя и отчаяния, все эти мелочи не имеют никакого значения. И даже широкий жест Клары, которая, поколебавшись, предложила старшей сестре свои изумрудные серьги, оставил Сандру вполне равнодушной. Да, крупные яркие изумруды, несомненно, шли к этому темно-зеленому, расшитому желто-красными японскими узорами платью, оживляли её неулыбчивое лицо, выгодно оттеняли цвет глаз, но… но все это было совершенно, совершенно неважно.       Сандра смотрелась в зеркало, видела отражение зрелой, безусловно, интересной женщины и пыталась найти в собственной душе хоть какое-то чувство радости или удовлетворения от необычного внешнего вида. Нет, внутри ничего, лишь смертельная усталость, от которой нет никакого спасения.       «Скорее бы кончилось, — с тихим отчаянием думала она всю дорогу до дома господина Мэйси. — Скорее бы кончилось».       Она отвела взгляд от жирного затылка зятя и попыталась незаметно поправить впившийся в нежное место бюстгальтер. Весь этот дурацкий наряд, начиная от пояса для чулок и заканчивая новыми, неразношенными туфлями, причинял ей неимоверное страдание, которое, впрочем, несколько меркло перед перспективой скорой встречи с девочкой.       Незаметно поправить белье, увы, не получилось, и она, наплевав на приличия и чужое мнение о себе, не таясь завозилась на сиденье, пытаясь найти положение, при котором косточки лифа не будут давить на привыкшую к свободе грудь. Кое-как поправилась, выдохнула с облегчением. И пусть Клара сколько угодно смотрит. Ей плевать. И на молчаливое неодобрение единокровной сестрицы, и на ее кислую мину, и на желание хотя бы однажды заставить старшую сестру вести себя так, как того требует общество. Плевать.       Сандра отвернулась от сестры, которая явно собиралась сказать что-то колкое, и невидяще уставилась в темное слепое окно. Шел снег. Нет, не так — бушевала настоящая снежная буря. В конце марта — подумать только. Если бы у неё были силы удивляться, она бы удивилась. Но сил не было, и потому она просто тихонько сидела, покачиваясь в такт движению автомобиля, стараясь ни о чем не думать и, тем паче, ни о чем не вспоминать.       Спустя ещё четверть часа монотонного пути сквозь нешуточную метель шофер, приметив указатель, притормозил и плавно свернул с главной дороги. Автомобиль медленно, шурша хрустким гравием, покатился по широкой аллее — прямиком к большому дому, в котором в этот вечер хозяева впервые принимали гостей. Дом действительно был огромен — как-то совершенно излишне, совсем не по-европейски, — и безнадежно, прямо-таки анекдотически «колониален»: стены центральной части и двухэтажных крыльев сложены из светлого кирпича, широкие окна частят густо, занимают большую часть фасадов, двускатная крыша радует глаз свежей черепицей, а у парадного входа встречает гостей ослепительная белизна четырех колонн греческого портика. Наверное, в обычные дни да при дневном свете этот кусочек «старой доброй Америки» выглядел не столь вычурно и помпезно, однако яркое электрическое освещение и бесчисленное множество неоновых гирлянд, которыми украсили стены, сыграло с благопристойным домом злую шутку: даже сквозь скрадывающую яркие краски снежную пелену он напоминал безвкусную елочную игрушку — из тех, что нынче бездумно штампуют на фабриках, чтобы каждый немец мог украсить рождественское дерево аляповатой безделицей.       — Господь милосердный, какая невозможная пошлость, — пробормотала Клара, выбравшись вслед за сестрой из автомобиля. Она окинула взглядом заснеженный пейзаж, поежилась от прохладного воздуха и, запахнув меховое манто, чуть подалась в сторону любовника. — У этих американцев совершенно нет чувства меры. Ты не находишь, сестра?       — Как и у всех нуворишей, — равнодушно ответила Сандра. Она тоже зябко повела плечами, а потом совершенно машинальным жестом попыталась засунуть руки в карманы несуществующих брюк. Ладони скользнули по шершавости драповой накидки, которую столь любезно одолжила ей Клара, по гладкости шелкового платья, чуть помедлили в нерешительности, сцепились друг с другом и так замерли, выдавая неестественной неподвижностью внутреннее напряжение их обладательницы.       — Пойдём же, Эрих, здесь холодно, — сварливо сказала Клара. Она дёрнула любовника за рукав смокинга, чтобы тот отвлекся от созерцания праздничной иллюминации, и тот наконец подал ей руку. — Ещё немного, и нас занесет снегом по самые уши.       — Джейк играет на бирже, это очевидно, — глубокомысленно произнес господин Штрейссер, предлагая обеим дамам согнутые в локтях руки. — На государственной службе таких денег не заработаешь.       — Ох, да какая разница, — откликнулась сестрица, пытаясь спасти от подтаявшего снега под ногами удлиненный подол своего роскошного платья. — Тратит он эти деньги совершенно бездарно — вот что очевидно. Сандра, надеюсь, ты догадалась взять запасные туфли? Ужасная слякоть.       — Я не промокла, — вяло солгала Сандра. Влекомая зятем, она сделала ещё несколько шагов и вдруг запнулась, встала как вкопанная, разглядывая неожиданное препятствие на том пути, который окончится для нее неизбежной Голгофой.       — В чем дело, Сандра? — спросил Эрих. — Почему вы остановились?       — Так, — ответила Сандра. Она вздохнула и осторожно перешагнула через промокший бумажный фонарик. Его, должно быть, сорвало ветром с дерева на подъездной аллее и по какой-то причине утащило не вверх, в темное ослепшее небо, а сюда — под ноги приезжающим гостям. Пройдет совсем немного времени, и его окончательно втопчут в грязный талый снег — втопчут и не заметят.       «Совсем как меня», — отрешённо подумала Сандра, чувствуя, что ее неудержимо влекут навстречу унижению и позору. Приносить извинения — не стыдно. Стыдно смотреть в глаза женщине, чью первую искреннюю любовь однажды не пожалела, не пощадила. Стыдно лепетать о народившихся чувствах, ожидая великодушного прощения. Стыдно от собственной самонадеянности и глупости. Стыдно. Господь милосердный, до чего же стыдно и горько!..       Сандра, почувствовав, что ей опять не хватает воздуха, крепче ухватилась за рукав своего самозваного зятя, прикрыла глаза и принялась считать ступени пологой лестницы, по которой они поднимались на второй этаж — там, на самом верху, их ждали хозяева дома. На счёт «двадцать восемь» она резко выдохнула, открыла глаза и заставила себя смотреть прямо на девочку. Если уж суждено испить чашу стыда и позора, то нужно сделать это с достоинством, не теряя лица.       Но все же не выдержала: когда Эбби, холодно улыбаясь, протянула руку, Сандра, изменившись в лице, отвела взгляд. Она коротко сжала пальцами прохладный атлас перчатки, пробормотала пустые неискренние поздравления и бросилась прочь — в огромную пустоту банкетного зала, подальше от женщины, чье вежливое равнодушие — невыносимо. Кажется, они смотрели ей вслед — недоуменно и чуть насмешливо. Бедняжке Кларе опять придется оправдываться и приносить извинения. Черт с ней — не впервой. И все же, до чего же муторно, до чего же гадко на душе!..       Сандра — оказавшись в ярком свете электрических люстр, в водовороте черно-белых мужчин и разноцветных женщин, в тихом гуле жужжащих каждый свое голосов, одаренная бокалом игристого вина, подхваченная неторопливой мелодией, которую вполсилы наигрывал оркестр, — совершенно растерялась. Она заозиралась вокруг, пытаясь выхватить в редкой толпе хоть одно знакомое лицо, и, верно, вновь совершила бы какую-нибудь непростительную оплошность, если бы на помощь не подоспела Клара. Сестра крепко взяла её за локоть и отвела в сравнительно тихое место у окна. Там окатила удушливой волной недовольства, накинулась с упреками.       — Ты опять за свое, сестра? — сердито выговаривала она, пока Сандра приходила в себя после встречи с девочкой. — Ведь мы же договаривались, помнишь?       — Что я опять не так сделала? — вяло отбивалась Сандра, хотя, разумеется, понимала, что допустила в разговоре с хозяевами дома ужасающую бестактность: не смотрела в глаза, не улыбалась, а поздравления процедила с таким видом, будто приносила соболезнования.       — Ты невыносима, — в бессильной ярости прошипела Клара. — Неужели так трудно вести себя по-человечески? Все, что от тебя нужно — это принести извинения и не лезть, куда не просят.       — Прости, — глухо пробормотала Сандра. — Мне тяжело… тяжело ее видеть. Я растерялась.       — Хорошенькое дело, — зло сказала сестрица. — Значит, спать с ней ты не терялась! А теперь тебе, видишь ли — тяжело!       — Это не твое дело, — угрюмо ответила Сандра. — Не смей.       — Вот как? Не мое дело?       — Не твое.       — После того, что ты позволила себе в моем доме, дорогая…       — В доме твоего любовника, ты хотела сказать?       — Да как ты?.. — Клара задохнулась от возмущения и, верно, отвесила бы перешедшей всякие мыслимые границы сестрице полновесную пощечину, если бы в дело не вмешался подоспевший Эрих.       — Прекратите обе, — перехватив руку любовницы, властно сказал он. — Немедленно.       — Ты же видел, Сандра опять учудила, — морщась от боли в сжатой сильными мужскими пальцами руке, попыталась оправдаться Клара. — С ней никогда не знаешь, чего ждать. Сплошное недоразумение.       — Тогда за каким чёртом ты ее сюда притащила? — заботясь о репутации и потому ласково улыбаясь, но не ослабляя хватки, ледяным голосом спросил Штрейссер. — Судя по твоим рассказам, Сандре место в психиатрической лечебнице, а не на званом ужине.       — Скажешь тоже, — пробормотала Клара, незаметно потирая отпущенную руку. — Это всего лишь наше маленькое семейное дело. Верно, Сандра?       — Верно, — помедлив, ответила Сандра. Она взглянула на своего самозваного зятя, который неожиданно предстал перед ней с новой стороны, с некоторым любопытством и невольно подумала: интересно, сестра с ним по доброй воле или же из страха перед тем диким зверем, что на мгновение выглянул из-под личины благовоспитанного господина? Воистину, в чужое сердце не заглянешь, да и в своей душе зачастую — те же потемки.       Сандра тяжело вздохнула и обернулась к Кларе.       — Можешь не беспокоиться, сестра, — сказала она. — Как только прибудут все гости, и Эбби освободится, я принесу ей свои извинения. После чего уеду, так что за ужином тебе не придется за меня краснеть. Обещаю.       — Я бы хотела присутствовать при вашем разговоре, — ответила Клара, делая официанту знак подойти. — Так мне будет спокойнее.       — Как тебе угодно, — пожала плечам Сандра и, следуя примеру сестры, взяла с подноса бокал с игристым вином. — А покамест я постою тут, вам с Эрихом не обязательно составлять мне компанию.       — Ступай, дорогой, — мягко сказала любовнику Клара. — Я побуду с Сандрой, чтобы она не скучала.       — Надеюсь, вы обе будете помнить, где находитесь, и мне не придется разнимать вас вновь, — сухо ответил Штрейссер. Он обозначил кивком головы учтивый поклон и отошёл к группе немолодых мужчин, которые, судя по горячности и долетающим репликам, обсуждали внешнюю политику Рейха.       — Мужчины иногда бывают невыносимы, — натянуто улыбаясь, сказала Клара. — Не правда ли?       — Тебе действительно хочется знать мое мнение? — кисло спросила Сандра.       — Надо же нам чем-то занять ближайший час — не думаю, что Эбби освободится раньше.       — В таком случае, я лучше помолчу.       — Как знаешь.       И обе сестры надолго замолчали. Младшая с интересом и завистью рассматривала роскошное убранство банкетного зала, прикидывая, сколько денег потрачено на устройство вечера, махала и улыбалась знакомым, время от времени подзывала кого-то к себе, делала комплименты дамам, слегка флиртовала с мужчинами. В общем, приятно проводила время. Разумеется, настолько, насколько это возможно в роли надсмотрщицы над старшенькой, которая, кажется, за все прошедшее время даже не шевельнулась: встала истуканом, одна рука висит плетью, другая — нервически сжимает бокал с шампанским. Смотрит словно бы в никуда, однако приближающуюся фройляйн Мэйси, которая, следуя негласным правилам, обходила перед ужином гостей, заприметила сразу. И тут же подобралась, заметалась, не зная, куда деть глаза и руки. Господь милосердный, неужели и правда так глупо, так нелепо влюблена в эту вульгарную белокурую девицу? И что только они все в ней находят? Ладно молодые мужчины — у них одни прелести на уме, но Сандра уже давно не девочка, и уж, наверняка, как и сама Клара, влюблялась не один десяток раз. А с каждой прошедшей любовью (дело известное!) сердца становится чуть меньше, а цинизма — чуть больше, и потому в зрелом возрасте к выбору спутника жизни нужно подходить с практической стороны: чтобы был умен, богат, имел положение в обществе. А остальное… Остальное — романтические глупости, приводящие к неприятным последствиям. И о чем только Сандра думала, когда вступала в эту сомнительную связь? О плотском удовольствии?.. Клара, представив на мгновение, как может выглядеть близость между двумя женщинами, одна из которых — ее единокровная сестра, мысленно запнулась и тут же поспешила прогнать прочь из сознания эти стыдные, но отчего-то волнующие, картинки. Господь милосердный, если эта ситуация станет достоянием общественности, семье придется бежать из Германии в Аргентину и молиться, чтобы и там никто не прознал об их позоре.       Однако, покамест не стоит так уж сгущать краски. Фройляйн Мэйси, кажется, ныне не слишком-то благоволит Сандре (один Бог знает, что там между ними произошло), и потому есть все шансы предать забвению эту неприятную историю. Ещё бы уговорить старшенькую уехать обратно в Париж…       Клара едва слышно вздохнула и, заметив, что Эбби, отдав долг вежливости очередной группе гостей, направляется к ним, ненавязчиво спровадила свою собеседницу. Она обернулась к Сандре и, жалея только об одном — что не может залезть сестрице в ее непутевую голову, — раздраженно сказала:       — Бога ради, Сандра, не смотри же на нее так, это неприлично.       Сандра, услышав слова младшей сестры, вздрогнула и поспешно отвела взгляд от приближающейся Эбби. Однако после, спустя несколько мгновений, она вновь взглянула на свою девочку и уже не спускала с нее глаз. Девочка была прекрасна.       Сандра, подспудно зная, что нынешняя встреча станет последней, жадно, не обращая внимания на предостерегающее шипение сестры, впитывала в себя каждую деталь облика своей бывшей любовницы. Позже, оставшись один на один с болью и тоской, она сможет утешиться хотя бы воспоминанием. Вызвать в памяти и ещё раз рассмотреть детали. Лицо Эбби накрашено ярко, по-вечернему, и оттого кажется ещё более застывшим, чужим. Ее белокурые волосы собраны в модную прическу, схвачены тонкой паутинкой золотой диадемы. А платье на ней — цвета домашнего персикового вина, из модного искристого материала, который, струясь по фигуре, столь выгодно подчеркивает женское.       Вот девочка подошла ближе, и Сандра скользнула взглядом по ее обнаженным, чуть припудренным плечам и рукам, задержала внимание на впадинке между ключиц, на короткое мгновение нырнула в неглубокое декольте, проследила одну из тех голубых жилок, к которым так любила прикасаться губами — если начать паломничество с сонной артерии, эта кровеносная ниточка приведет первооткрывателя к полной девичьей груди, к твердому коричневому соску, к сладкой истоме.       Господь милосердный, ведь им же действительно было хорошо вместе!.. И речь не только о постели… Стоит лишь вспомнить совместные уроки, долгие прогулки, задушевные разговоры, глупое хихиканье по поводу и без, уютные объятия, нежные поцелуи — словом, все то, чем была наполнена жизнь после возвращения из судьбоносного путешествия. Неужели она не помнит? Неужели она ничего этого не помнит?.. Неужели для того, чтобы стереть из памяти страшное унижение, положившее конец всему, ей пришлось пожертвовать и дорогими сердцу воспоминаниями? Вырвать их с корнем, обесценить, испепелить огнем всепоглощающей ярости? И что в итоге осталось на том ритуальном пепелище? О чем она думает сейчас?.. Что чувствует?.. Дышит чем?.. И отчего сквозь черную полумаску веселого жизнерадостного Арлекина, столь угодного пресловутому народному сообществу, нет-нет да проглядывает скорбный лик его неудачливого в любви соперника?..       Сандра многое отдала бы, чтобы узнать ответы на эти вопросы, но шанса задать их у нее не было — ни единого. Эбигейл Мэйси приняла в своем доме бывшую любовницу лишь потому, что ее отец ведёт дела с главой семейства Хартманнов, и своим сдержанным поведением лишний раз подчеркивает, что отдает приглашенным дань вежливости — не более.       Вот приблизилась, встала рядом с Кларой, холодно кивнула недавней подруге.       — Надеюсь, вы с сестрой не скучаете? — светски улыбаясь, спросила она в пустоту между сестрами — так, чтобы было неясно, к кому конкретно обращается.       — О, нисколько, — с преувеличенным воодушевлением откликнулась младшая из сестер Хартманн. — Устроить перед ужином le buffet — отличная идея. Можно поприветствовать всех хороших знакомцев, а то ведь никогда не знаешь заранее, рядом с каким старым занудой окажешься за столом.       — Разумеется, — не оценив достаточно рискованной шутки, рассеянно кивнула Эбби. Сняв перчатку, она взяла с подноса официанта полный бокал и наконец взглянула на бывшую любовницу:       — Смею надеяться, ты разделяешь мнение сестры, Сандра?       — Все действительно очень мило, — мучительно покраснев, не зная куда деть свободную руку, пробормотала Сандра. — Я получаю огромное удовольствие от вечера.       — Как и все мы, — вмешалась в разговор Клара. Она заметила, что девочка, с грехом пополам исполнившая роль гостеприимной хозяйки, уже готова откланяться, и поспешно произнесла: — Сандра, дорогая, разве ты не хотела что-то сказать фройляйн Мэйси?       — Да, хотела. — Сандра судорожно вздохнула, вытерла потную ладонь о шелк платья — наверняка останутся влажные следы, но плевать, плевать, — и неуверенно продолжила: — Эбби, я… я должна принести свои извинения за тот… инцидент, что имел место недавно в доме моего зятя. Я неважно себя чувствовала и… вовсе не хотела…       — Думаю, нам лучше забыть о случившемся, — прервала ее нескладные извинения Эбби. Она покосилась на младшую из сестер Хартманн, которая жадно ловила каждое слово этого нелегкого разговора, и неловко добавила: — Как, впрочем, и обо всем. Обо всем, что случилось между нами, я имею в виду.       — Как пожелаешь, — тихо ответила Сандра.       — Как сейчас твое самочувствие? — без интереса, следуя очередному протоколу вежливости, спросила девочка. — Лучше?       — Много лучше, благодарю.       — Что же, в таком случае… — Эбби сделала неопределенный жест рукой в сторону других приглашенных, но Клара вновь не позволила ей уйти.       — Сандра приготовила вам небольшой презент, Эбби, — сказала она, чуть придержав именинницу за локоть. — Его должны были доставить с утра, вместе с другими подарками. Вы ещё не видели?       — Нет, не видела, — покачала головой Эбби. Нехотя включившись в очередную глупую игру, она кисло сказала: — Вы меня заинтриговали. Что же это?       — Это ваш портрет, — сладко улыбаясь, сообщила младшая из сестер Хартманн. — Сандра писала его несколько месяцев и вот закончила, подгадав аккурат к именинам.       — Ох, разумеется, это портрет, — улыбаясь не менее сладко, самым елейным голосом, на какой только была способна, ответила Эбби. — Ведь на что-то иное у вашей сестры попросту нет денег.       — Простите?.. — опешив от бестактности именинницы, шокированно переспросила Клара. — Я, должно, не так вас поняла, фройляйн…       — Оставь, сестра, — внезапно подала голос Сандра. — Пожалуйста, оставь.       — Но, Сандра…       — Бога ради, Клара. — Сандра брезгливо поморщилась и вновь вытерла мокрую ладонь о шелк платья. — Будь добра, дай нам с Эбби перемолвиться парой слов наедине.       — Пожалуйста. — Младшая из сестер Хартманн презрительно фыркнула, гордо вскинула подбородок и, окинув именинницу взглядом, в котором читалось явное превосходство, все же соизволила отойти.       — Эбби, — не смея поднять на собеседницу глаз, тихо сказала Сандра, — я понимаю, что очень сильно обидела тебя… Ты оскорблена и…       — Прости за последние слова, — перебив бывшую подругу, немного нервно ответила Эбби. — Это действительно было очень грубо. Прости.       — Не извиняйся. — Сандра слегка покачала головой. — Не нужно. Моя сестрица своими ужимками и мертвого поднимет. И кроме того, я заслужила подобное отношение, ты же знаешь.       — Все равно, мне не стоило так говорить.       — Это пустяки. — Сандра печально улыбнулась и вдруг почувствовала, как отступает напряжение последних дней, как расслабляются мышцы лица, шеи, всего тела, как на смену черной тоске и беспокойству приходит спокойное светлое чувство, которому не подобрать названия. Быть может, это и есть настоящая любовь — та самая любовь, в которой нет растворения в возлюбленном и, как следствие, забвения самого себя, та самая любовь, что вырастает из огромной благодарности Всевышнему за возможность хотя бы на короткий миг соприкоснуться с божественной природой другого человека.       Переживание этого глубокого, почти мистического чувства стронуло что-то не только в душе Сандры, но и отразилось на ее, казалось бы, уже вылепленном Создателем и обожженном в печи жизненных неурядиц лице. Резкие черты его смягчились, осветились потаённой нежностью, жёсткая вертикальная морщинка между бровей разошлась, разгладилась, и даже глубокая складка у внешнего уголка губ — отчётливо заметная при улыбке или усмешке — растушевалась, почти исчезла, словно невидимый художник, наложив на щеки розовую пастель, небрежно, не слишком заботясь о качестве портрета, размазал ее резиновым валиком. Вот он затронул скулы, и на них тут же заалели два горячих пятна.       Нужно решаться.       Сандра взглянула на Эбби, переступила с ноги на ногу, кашлянула и негромко — так, чтобы услышать могла только девочка, — произнесла слова, которые стало невозможно удержать внутри.       — Я люблю тебя, Эбби, — просто, без надрыва, сказала она. И хотела добавить что-нибудь ещё — что-нибудь лёгкое, ни к чему не обязывающее, чтобы с лица Эбби исчезло выражение этой непонятной болезненной настороженности, — но не успела, их tête-à-tête был прерван, причем самым бесцеремонным образом.       Молодой мужчина, в котором Сандра не сразу признала Альберта, подошёл к Эбби чуть с боку, привлек к себе её внимание, склонился к руке без перчатки. Мог бы и не касаться нежной кожи запястья ртом, но нет — припал жадно, по-собственнически, — а девочка позволила, руки не отняла, лишь слегка нахмурилась и, взглянув исподлобья на недавнюю подругу, нервно закусила губу.       Сандра, чья душа всё ещё была омыта светлым чувством безграничной любви, растерянно замерла, забегала взглядом по молодым людям, по привычке рисовальщика цепляясь к ненужным ныне деталям. Она заметила, что волосы у Альберта жирно блестят — сверх меры намазаны бриллиантином, а над верхней губой пробиваются едва заметные усики — отращивает «под фюрера», не иначе. Смокинг хорошо сидит на его узкобедрой широкоплечей фигуре, но сзади выглажен дурно — топорщится. Запонки — крупные, массивные — украшены россыпью мелких драгоценных камней. На широких тускло-антрацитовых лацканах — ни ворсинки, ни волоска, ни себорейной чешуйки. А рука у девочки — вялая, будто бы и не живая. Тонкие пальцы — без украшений. Длинные ногти окрашены согласно правилам хорошего тона: в центре капелька красного лака, а лунула и кончик — естественные, розовато-белые.       Вот Эбби натянула перчатку, попыталась самостоятельно застегнуть левой рукой, но не сумела. Сдавшись, приняла помощь молодого фон Лютцева.       — Прошу прощения за опоздание, Эбби, задержался на службе. — Альберт обхватил предплечье собеседницы своей широкой мужской ладонью, аккуратно вставил пуговку в петлю и чуть помедлил, прежде чем выпустить руку. Только после этого соизволил небрежно кивнуть Сандре: — Рад видеть, фройляйн. — Однако к руке не склонился и даже не обозначил вежливый поклон — так что Сандра тоже решила не утруждать себя приветствием.       — Ты как раз вовремя, — вымученно улыбнулась Эбби, подтягивая перчатку к самому локтю. — Скоро пригласят к столу. А папа сейчас в курительной комнате, не желаешь присоединиться? — Дождавшись утвердительного кивка, она повернулась к недавней подруге: — Сандра, надеюсь, ты останешься на ужин?       — Нет, не думаю. — Сандра качнула головой. Ей было больно и горько: спонтанное признание в любви не принято и не отвергнуто — попросту пропущено мимо ушей, чтобы избежать неловкой ситуации. — Я всё ещё нездорова, — продолжила она, ещё больше краснея от вынужденной лжи. — И немного устала от суеты.       — Жаль. — Эбби слегка пожала плечами и протянула руку. — В таком случае я распоряжусь подать авто. Стеффен, наш шофер, тебя отвезет.       — Благодарю.       — Что же… Тогда прощай?       — Прощай, — осторожно пожав протянутую руку, сказала Сандра. — Я была рада повидать тебя.       — Я тоже, — рассеянно ответила девочка.       Она отвернулась и привычно ухватилась за подставленный локоть молодого фон Лютцева.       «Сейчас она уйдет, и я больше никогда ее не увижу», — отрешенно подумала Сандра. Она взглянула на бесстыдно открытую глубоким вырезом спину бывшей любовницы, которую ей больше не доведётся покрывать нежными поцелуями, и внезапно решилась. Не думая о последствиях, наплевав на собственную репутацию (от которой и так остались одни ошметки), унизилась до прямой просьбы да ещё в присутствии постороннего.       — Эбби!.. — хрипло окликнула она девочку.       Однако на зов обернулась не только та, которую звали, но и вездесущий Альберт. Причем породистая физиономия последнего, испорченная брюзгливой гримаской, явственно выдавала недовольство и нетерпение.       — Ну что ещё? — отрывисто спросил он.       — Эбби, — умоляюще прошептала Сандра. — Эбби, пожалуйста, ответь мне.       — Мне нечего тебе ответить, Сандра, я уже говорила, — коротко качнув головой, устало сказала девочка. — Стеффен отвезёт тебя домой, а мне нужно идти — гости заждались. Прости.       — За что ты извиняешься перед ней? — ещё успела услышать вопрос недоумевающего фон Лютцева Сандра, а ответ уже не разобрала — он слился с гулом людских голосов, переплелся с минорной мелодией, которую наигрывал оркестр, прозвенел тихим звоном бокалов.       «Теперь уж точно кончено, — оставшись одна, тупо подумала Сандра. — Точнее не придумаешь. И нужно скорее уезжать, пока не случилось ещё какого позора».       Она хотела уйти, но не смогла сдвинуться с места, равно как и не смогла отвести от Эбби взгляд. Быть может, та всё же сжалится над бывшей любовницей и вернется, чтобы поговорить.       Нет, не сжалится. Вот подозвала дворецкого и, кивнув в сторону недавней подруги, что-то сказала — должно быть, попросила подать для фройляйн Хартманн автомобиль. Позаботившись об уходящей гостье, тут же о ней и забыла. По крайней мере, проверять, выполнено ли её поручение, не стала: присоединилась к группе разновозрастных дам и вступила в оживленный разговор с одной из женщин в ярком восточном наряде.       На оставленную в одиночестве подругу ни разу не оглянулась, и потому Сандра, подстегнув себя остатками гордости, сделала над собой страшное усилие и медленно побрела к выходу. У двери обернулась в надежде увидеть, что Эбби все же смотрит ей вслед, но тут же разочаровалась: девочка стояла к ней спиной и внимательно слушала речи какого-то замшелого пня в парадном мундире давно не существующей армии.       «Вот, значит, как», — безэмоционально сказала сама себе Сандра. Она передернула плечами и вышла вон из банкетного зала.       Следующие четыре часа — едва заметные полупрозрачные мазки на полотне жизни — остались в памяти Сандры не цельным воспоминанием, но немногочисленными кадрами немого кино, из которых при всем усердии не получится склеить даже десятиминутную киноленту. На одном из этих кадров она стоит у парадного входа роскошного дома, и очень высокий, слишком молодой для своей важной должности парень в коричневой форме поспешно открывает над ее непокрытой головой купол огромного зонта. Снег — мокрый и пушистый — корчась, тает на черной непромокаемой ткани. На следующем кадре она сидит на холодном кожаном сиденье широкого приземистого бенца, и прозрачные, слегка опалесцирующие в темноте слезы текут по ее застывшему, будто мраморному лицу не встречая преграды. Юный шофер по имени Стеффен, страдальчески морщась, то и дело бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида. За окном — слепая холодная тьма.       Далее — неосвещенный лабиринт чужой квартиры. Рваная карандашная сетка, разбрызганные по листу птицы. Невыносимость самой мысли о встрече с сестрой и ее самозваным мужем. Поспешные сборы, кое-как уложенный саквояж. Ярко-освещенный полупустой по позднему времени вагон трамвая.       Она очнулась уже под дверью квартиры на Акациенштрассе. Долго искала ключ, который в итоге оказался в потайном кармашке саквояжа — сама же положила вместе с паспортом и другими бумагами, и вот же — запамятовала. Ещё один кусочек памяти, которому не найти места в общей мозаике.       Она аккуратно вставила ключ в замочную скважину, провернула на два оборота, потянула дверь и нерешительно переступила порог собственной квартиры, из которой бежала сломя голову пять месяцев назад. Щёлкнул тугой выключатель, и жёлтый электрический свет залил огромную пустоту коридора, безжалостно высветил следы постыдного бегства.       Засохшая грязь на паркете. Сорванный крючок настенной вешалки. Купленный на распродаже венский стул. На спинке его аккуратно висит забытая девочкой перчатка — темно-коричневая, из тонкой мягкой кожи, с красной пуговкой на широкой манжете.       Сандра увидела это материальное свидетельство былого присутствия Эбби и поспешно зажмурилась. Она машинально приложила руку к области солнечного сплетения, однако обычного приступа удушья не последовало. Не было ни привычной острой боли, ни привычной глухой тоски. Внутри тихо и пусто, лишь где-то на самом дне этой абсолютной пустоты едва заметно мерцает серый огонек неожиданной крамольной мысли.       «Что если убить себя? — вяло подумала Сандра, без сил опускаясь на стул. — Вот так вот запросто, без надрыва и драмы, взять и прекратить бессмысленное существование, избавить самое себя от дальнейших мучений и этой страшной звенящей пустоты? Разве будет не к лучшему?» — Сандра устало склонила голову к плечу и только сейчас заметила, что не разулась и не сняла пальто. Она размотала наполовину шарф да так и осталась сидеть — безвольно опустив руки, склонив голову на грудь, вытянув и скрестив в лодыжках худые обтянутые чулками ноги — ни дать ни взять, старая поломанная кукла, верёвочная марионетка…       Оказывается, для того, чтобы убить себя, тоже нужны силы. Нужно подняться на ноги, подойти к окну, открыть, обдирая ногти, деревянную раму. Или же найти верёвку и подтащить стул к крюку для люстры, что торчит в потолке гостиной. Выдержит ли? Или лучше набрать в ванну горячей воды и разрезать вены маленьким ножиком для очинки карандашей? А может, все же спуститься в аптеку за вероналом, принять смертельную дозу и после уснуть глубоким вечным сном?       Она задумчиво цокнула языком и нервно рассмеялась: ни один из пришедших в голову способов самоумерщвления не пришелся ей по душе, однако яркие некрасивые образы собственной смерти несколько отрезвили, заставили всколыхнуться бессмертную душу.       Сандра быстро разделась и поспешно прошлась по всем комнатам, кроме спальни. Везде зажгла верхний свет, словно надеялась, что при горении электрических ламп, имитирующих свечение солнца, будет проще одолеть искушение.       Через несколько минут и правда стало как будто полегче.       Она ушла в кухню и, открутив закрытый вентиль холодной воды, долго и жадно пила из-под крана ледяную, кислую от ржавчины воду. Фыркала, рычала, давилась, но заставляла себя глотать, пока от холода не свело зубы.       В квартире было прохладно — разве что пар изо рта не шел — но Сандра, разгоряченная внутренней борьбой с нечистым, вспотела, словно загнанная лошадь. Не думая и не рассуждая, не заботясь о сохранности чужой вещи, она разорвала ворот ненавистного платья и засунула голову под тугую струю воды. Потом, опьяненная свободой, рванула ткань дальше — так, что в прореху поместилось острое плечо, затем — другое. Змеиным движение она выскользнула из остатков шелкового платья, освободилась от бюстгальтера, стянула чулки и пояс. Стояла перед раковиной обнаженная, тряслась будто в ознобе, смывала пот, ногтями соскребала стыд и позор минувшего вечера.       Впрочем, быстро опомнилась. Закрутила кран, кое-как обтерлась ладонями и шелком, разыскала в саквояже теплую пижаму, оделась.       Только после этого решилась зайти в темную спальню, и там, не зажигая света, повалилась на небрежно застеленную кровать.       Она укуталась в одеяло, уткнулась носом в едва пахнущую девочкой пыльную подушку, забилась, затряслась всем телом, исторгая из груди безутешное сухое рыдание. Обманчивая черная пустота, в которую она чуть было не нырнула с головой, вдруг вновь обернулась невыносимой острой болью, но не в чревном сплетении, как обычно, и даже не выше — в области разбитого сердца — а там, где ей в общем-то быть не полагалось — в висках и затылке.       Сандра глухо застонала и сползла с кровати. Медленно, стараясь не наткнуться на неразобранные покупки, которые Эбби сделала к новоселью, побрела в коридор. Там, опустившись на колени перед саквояжем, принялась искать порошок от головной боли. Найдя, высыпала в рот содержимое сразу двух пакетиков и судорожно сглотнула сухое.       Она прислонилась горячим лбом к холодной, оклеенной тканевыми обоями стене и, не сдержавшись, заскулила от боли и безысходности.       «Господь милосердный… Прошу, пусть все это закончится… — в отчаянии прошептала она, обращаясь к Всевышнему так, как обращается к нему всякая тварь — как к последней надежде и последнему утешению. — Пусть лекарство подействует, — в полубеспамятстве бормотала она. — А потом, клянусь, я встану, оденусь и схожу в аптеку. Куплю снотворного и приму лошадиную дозу, чтобы уснуть и закончить тем самым этот бесконечный тягостный день… Пожалуйста, Господи, дай мне на это сил!..»       И то ли молитва была услышана, то ли вещество порошков, наконец, растворилось в желудке и, просочившись в кровь, добралось до спазмированных сосудов, но Сандре внезапно полегчало. Боль не отступила — нет, вовсе нет, — но из острой стала вязкой и тягучей, вполне терпимой.       С этим уже можно было жить, и суеверная Сандра принялась суетливо и бестолково выполнять данные Богу обещания. Она обулась, натянула пальто, обмотала шею шарфом, и только потом догадалась взглянуть на часы. Короткая стрелка застыла между часом и двумя, длинная доходила к шести. Половина второго ночи. Все аптеки, разумеется, закрыты. Значит, придется обойтись без снотворного.       Сандра вновь разделась и прошла в спальню. Там включила свет и сменила несвежее, пахнущее девочкой белье. Улеглась. Прикрыла глаза и тут же, атакованная образами минувшего вечера, открыла их вновь. Думать об Эбби, о своем признании и ее равнодушии было невыносимо и почти физически больно. Хорошо хоть, можно зацепиться сознанием за тихое тиканье часов брата, сосредоточиться на счёте секунд, дождаться, пока из мира исчезнет вся суета и останется лишь плотная тишина ночного времени суток да звенящий цокот секундной стрелки.       Мягкое дребезжание дверного звонка Сандра распознала не сразу. В том дремотном тумане, в котором пребывало ее сознание, не было ни стен, ни дверей, ни электрических приспособлений для сигнализации о приходе гостя. Однако и распознав, она не стала торопиться на зов. Кому и что, спрашивается, могло понадобиться от нее посреди ночи? Разве что управляющему (как, бишь, его фамилия?) взбрело в голову заглянуть в пустующую квартиру, в которой неизвестный зажёг весь электрический свет?       Сандра вяло чертыхнулась на беспокойного соседа, встала и пошла открывать — этот точно не угомонится.       На всякий случай она взглянула в незаколоченную почтовую щель и оторопела: за дверью, в полумраке лестничной клетки, зябко кутаясь в меховое манто, стояла девочка. То есть не девочка, разумеется, а фантом ее, вызванный к жизни сожалением о прошлом и тоской по несбыточному будущему. Фантом, призрак, видение, тень… А как иначе? Сейчас глухая ночь, и Эбби не может быть здесь. Она давно спит ангельским сном в одной из спален того игрушечного дома, из которого несколько часов назад вежливой холодностью и равнодушием прогнала свою бывшую любовницу.       Все эти мысли пронеслись в голове Сандры за долю секунды. Она даже не успела решить, как быть — то ли отступить вглубь квартиры, то ли продолжить наблюдать за порождением своего больного разума, — как вдруг фантом девочки ожил, нетерпеливо переступил с ноги на ногу и вновь протянул руку к кнопке электрического звонка.       «Я схожу с ума», — подумала Сандра. Она провернула в замке ключ и несильно толкнула дверь. Бестелесный призрак, оказавшийся не таким уж бестелесным, придержал створку, выступил вперёд.       «Да это же и вправду Эбби», — наконец, сообразила Сандра. Девочка стояла на пороге в таком виде, словно сбежала с приема в честь собственных именин в самый разгар праздника — в том же платье цвета персикового вина, с той же невесомой диадемой в уже несколько неаккуратной причёске, в бальных, отнюдь не погоде, туфлях. Вид у нее был такой измученный и такой потерянный, что у Сандры от жалости сжалось сердце. Она сделала порывистое движение навстречу возлюбленной, но наткнувшись на ее холодный настороженный взгляд, запнулась, замерла на месте.       Какое-то время они стояли молча, глядя друг другу в глаза, затем Эбби вздрогнула, зябко повела плечами и устало спросила:       — Позволишь войти или будешь держать меня на пороге?       — Нет… То есть, да, конечно, да… — запутавшись в утверждениях и отрицаниях, поспешно ответила Сандра. — Проходи, прошу, — засуетившись, пригласила она. — Я не думала, что ты придешь… и мне… мне негде принять… Ну да ты знаешь…       — Признаться, я тоже не думала, что приду, — переступив порог, все с той же усталой пугающей обреченностью сказала Эбби.       Она была бледна, её покрасневшие то ли от слез, то ли от чрезмерного утомления глаза, лихорадочно блестели, и Сандра, не смотря на всю свою неспособность влезть в чужую шкуру, вдруг почувствовала, насколько девочка физически и нравственно истощена, прямо-таки выхолощена до последнего предела.       Надо было что-то сказать или что-то сделать, но Сандра не знала, что именно. Она нервно кашлянула, переступила с ноги на ногу и чуть посторонилась, приглашая пройти.       Эбби скинула туфли и, оставив на паркете вереницу влажных следов, прошла в пустую, гулкую без мебели гостиную, где остановилась прямо посередине, аккурат под тем крюком, на который несостоявшаяся самоубийца не так давно мысленно забрасывала верёвку.       Вновь помолчали. Эбби, сложив руки на груди, безучастно смотрела в темное незанавешенное окно, Сандра же, опустив голову, тупо рассматривала ее узкие, обтянутые мокрыми чулками ступни. Мокрыми!..       Сандра встрепенулись и взволнованно сказала:       — У тебя промокли ноги. Ты что же, шла в туфлях прямо по снегу?       — Да, — едва заметно пожав плечами, ответила Эбби. — Пришлось выйти через черный ход и пробираться к гаражу садом.       — Зачем? — тихо спросила Сандра. — Разве ты… разве мы… — Она не нашлась с формулировкой, и невысказанный вопрос повис в воздухе.       Эбби нахмурилась и вновь дернула плечом, словно пытаясь освободиться от невидимых пут.       — Я что-то почувствовала, — сухо ответила она. — Что-то очень плохое, и это плохое было связано с тобой. Я телефонировала в дом твоей сестры, и она… она была очень груба со мной. Очень. — Эбби немного помолчала. — Наговорила мне много неприятных слов и только потом соизволила сказать, что ты собрала вещи и уехала в неизвестном направлении. Что, в общем-то, в твоём духе — так она выразилась.       — Ясно. — Сандра, несколько обескураженная той бесстрастной механистичностью, с которой девочка отчиталась перед ней, беспомощным жестом потерла переносицу. — И поэтому ты приехала сюда?       — Да.       — Что же. — Сандра неловко развела руками. — Как видишь, со мной ничего дурного не случилось. Должно, тебе привиделось от усталости.       — Должно, — вяло согласилась Эбби, после чего опять надолго замолчала.       — Нужно снять чулки, иначе ты простудишься, — пережив эту очередную мучительно-долгую минуту молчания, неуверенно предложила Сандра. — Снимешь?       — Да.       — Я сейчас, — вдруг засуетилась Сандра. — Подожди минутку. — Она бросилась в коридор, оставив Эбби одну. — Вот. — Вернувшись, она протянула девочке полосатые чулки из тонкой шерсти и, заметив, как в настороженных глазах подруги мелькнуло нечто, похожее на изумление, смущённо пояснила: — Я сохранила. Ты наденешь их сейчас?       — Да, пожалуй, — не слишком уверенно согласилась Эбби, и Сандра вновь бросилась в коридор — на сей раз за стулом.       — Вот, присядь. — Она бережно усадила девочку, а затем опустилась рядом с ней на колени. — Ты позволишь мне?.. — тихо спросила она, не поднимая глаз, дрогнувшим голосом. Была уверена в категоричном отказе и вся внутренне подобралась, чтобы пережить очередное разочарование, но Эбби молчала. В мертвой тишине ночи было слышно ее лёгкое дыхание, шелест платья, сухой треск наэлектризованных волос.       Сандра несмело, в любой момент ожидая грубого окрика, положила руку на лодыжку девочки, провела ладонью по гладко-шелковой голени, скользнула под платье. Она огладила ласкающим движением внешнюю сторону бедра Эбби, коснулась узкой полоски нежной горячей кожи между поясом и чулком, непослушными пальцами расстегнула застежку, другую, третью. Потом запустила под платье вторую руку и нарочито медленно, наслаждаясь долгим прикосновением, спустила шелк к округлой косточке щиколотки.       Эбби сидела неподвижно — откинувшись на спинку стула, прикрыв глаза, положив сцепленные руки на колени.       Сандра осторожно, преодолев едва заметное сопротивление, взяла её руки в свои, повернула их нежной изнанкой вверх и, склонившись, бережно коснулась губами изрезанной линиями мякоти — сначала на одной ладони, затем на другой. Напрашиваясь на ласку, она прижалась щекой к холодной безвольной горсти возлюбленной, и та, вопреки ожиданию, не оттолкнула. Напротив, ласково очертила овал лица своей непутевой подруги, коснулась её приоткрытого рта, невесомым движением мазнула по шее, а после зарылась чуткими пальцами в мягкий шелк волос и принялась — одну за другой — вытаскивать шпильки из остатков прически.       Сандра, осмелев от этих недвусмысленных действий, вновь скользнула рукой под платье девочки, погладила внутреннюю сторону ее бедра, ладонью ощутила жар и томление девичьего лона. Она уткнулась лбом в колено Эбби и тихо прошептала:       — Хочу быть с тобой сейчас… очень…       Тут же, испугавшись, что Эбби не примет ее желание близости, вскинула голову, попыталась поймать взгляд возлюбленной.       — Не здесь, — еле слышно ответила Эбби.       — Пойдем в спальню?..       Эбби кивнула, и Сандра, легко вскочив на ноги, взяла ее за руку, подняла со стула, увлекла за собой. В спальне, в благословенном полумраке, она остановилась рядом с постелью, прижала к себе девочку, принялась покрывать беспорядочными поцелуями ее лицо, шею, обнаженные плечи. Задыхаясь, она жадно ловила ртом дыхание своей юной любовницы, скользила ладонями по гладкому материалу платья, пыталась вслепую расстегнуть мелкие пуговки на спине.       — Да что же это? — неуверенно пробормотала она, нащупав какую-то сложную паутинку из завязок и резинок, которая была прикреплена к платью изнутри. — Как это?..       Она несколько раз дернула за разные части незнакомой системы крепления нижнего белья и умоляюще взглянула на Эбби.       — Быть может, ты сама? — шепотом спросила она.       Девочка молчала. Да и вообще вид у нее был такой безучастный, такой отстраненный, словно она и не собиралась заниматься любовью здесь и сейчас. Может, и правда не собиралась… Тогда зачем позволила отвести себя в спальню? Зачем отвечала на поцелуи? Зачем подавалась навстречу жадной ласке?       Сандра несколько растерялась от несвойственного любовнице хладнокровия и вновь принялась бессмысленно дергать веревочки и резинки, которыми полукорсет был прикреплён к платью. Ясное дело, эти адские приспособления нужны для того, чтобы белье внезапно не показалось в одном из вырезов открытого платья, но что ей с этого понимания? Ей хочется наплевать на все застёжки мира, грубо сорвать с девочки платье, прижаться к ней всем телом, покрыть поцелуями каждый миллиметр её влажной кожи, заставить стонать и просить о большем.       Вот только сама девочка — холодновато-сдержанная, сосредоточенная — похоже, не очень-то этого хочет. По крайней мере, сейчас. Но, быть может, потом, когда они обе обнажатся и лягут в постель, память тел сделает свое дело, и вся эта мучительная ситуация как-нибудь разрешится.       Сандра судорожно вздохнула и принялась терпеливо отстегивать веревочки, резиночки и крючочки. Справившись, она аккуратно стянула платье девочки вниз и подступилась к шнуровке полукорсета. Тут уже не сдержалась: припала жадно к обнаженной спине любовницы, пересчитала губами каждый её позвонок, каждую впадинку между. Потом опустилась на колени, освободила девочку от корсета и чулок, обхватила руками за талию, оставила на ягодицах горячий след поцелуя.       — Ты прекрасна, — встав на ноги и обняв девочку со спины, прошептала она в самое ухо возлюбленной. — Ты прекрасна, слышишь?       — Мне холодно, — еле слышно ответила Эбби, и Сандра, внутренне чертыхнувшись (чертово отопление! В квартире и правда каток заливать можно), подтолкнула свою юную любовницу к постели.       Уложила, укутала одеялом. Потом быстро стянула с себя пижаму и нырнула следом в тесное горячее пространство, где двое, сплетаясь руками и ногами, становятся единым целым.       Сандра прижалась к своей девочке всем телом, наощупь нашла ее лицо, принялась покрывать его короткими исступленными поцелуями.       — Я люблю тебя… — шептала она, гладя мягкие спутанные волосы любовницы, лаская ее плечи, руки, спину, пытаясь заглянуть в блестящие в полумраке глаза. — Я люблю тебя, слышишь?.. Пожалуйста, милая… Пожалуйста, скажи мне что-нибудь… не молчи… Пожалуйста… Ты не хочешь?.. не хочешь?.. Мне перестать?..       — Как ты могла?.. — вдруг тихо всхлипнула Эбби. — Как ты могла со мной так?.. Как?..       — Прости… Прости меня… — в отчаянии взмолилась Сандра. — Милая моя, родная… Прости…       — Мне так пусто было… так страшно… — сдерживая рыдания, выдавливая из себя каждое слово, сказала девочка. — Я себя… ненавидела… И тебя… А ты… ты… Черт бы тебя побрал, Сандра!.. — и будучи больше не в силах сдерживаться, Эбби закрыла лицо руками и разрыдалась — теми безудержными очищающими рыданиями, от которых становится чуть легче на душе.       Сандра, до глубины души потрясенная всем происходящим, не имея возможности выполнить ритуал успокоения, в растерянности смотрела на слезы возлюбленной и, кажется, впервые в жизни чувствовала чужую боль как свою собственную. Ее гордая смелая девочка оказалась столь уязвима и столь беззащитна, что это сводило с ума, бередило сердце, роднило душой намного больше, чем сплетение разгоряченных тел.       Она крепко обняла девочку, отгородила собой от всего мира, собрала губами горькую соль. И еще долго утешала, качала, баюкала, заслоняя от жестокого мира. Теперь так будет всегда.       — Скажи мне это, — вдруг сонно попросила Эбби.       — Я люблю тебя, — шепнула ей на ухо Сандра.       — Надолго ли?       — Надолго. Насовсем. Навсегда.       — Врешь ведь, — пробормотала Эбби.       — Навсегда, — тихо, словно сокровенную клятву повторила Сандра, но девочка уже не слышала. Она крепко и безмятежно спала в объятиях любимой женщины, не подозревая, что вместо обещанной вечности впереди ее ждут всего четыре года бесстыдного счастья. А спустя ещё девять черных месяцев не останется ничего — лишь короткая фраза на родном языке.       You have got to love, darling.