#Жизньболь

День клонился к закату. Последние багровые лучи солнца цеплялись за верхушки сосен, окрашивая снежное покрывало в кроваво-розовые тона. Катя шла по хрустящему, подмерзшему насту, каждый шаг отдавался гулко в звенящей вечерней тишине. Рядом, увязая в сугробах глубже, плелся Рома, его плечи были сгорблены под тяжестью неведомых мыслей. Тяжелое, гнетущее молчание висело между ними, натянутое как струна, прерываемое только монотонным скрипом валенок по снежной корке и их собственным прерывистым дыханием, вырывавшимся клубами пара. Они упорно двигались к дому Полины, к этому опушке леса, что обычно казался знакомым и почти родным, а теперь, в сгущающихся сумерках, дышал зловещей тайной. Каждая тень между деревьями казалась угрожающей, каждый шорох ветки — шагом невидимого преследователя. Из-за угла последнего дома на улице неожиданно возник Бяша. Он кутался в толстый шерстяной шарф поверх болезненно-бледного лица, казавшегося еще более мертвенным в угасающем свете. Его шаги были вялыми, неуверенными. — О, привет! — его голос прозвучал хрипловато, сдавленно. Он поравнялся, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась кривой и усталой. — Вы к Полинке? Катя вздрогнула, как от удара током, резко обернувшись на звук. Сердце бешено заколотилось, сжимаясь в ледяном комке страха. Увидев знакомое, хоть и изможденное лицо друга, выдохнула — долгим, дрожащим выдохом, больше похожим на стон облегчения. — Ты же болел... — голос её сорвался, звуча неестественно высоко. Она сделала шаг к нему, цепляясь взглядом за его присутствие как за якорь в этом море тревоги. — Полина... она пропала. Вчера вечером. — Слова вылетали тихо, шепотом, будто боялись быть услышанными кем-то еще в затихающей вечерней улице. А в глазах Кати, несмотря на все усилия, уже наворачивались предательские, жгучие слёзы. Она резко сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, нахмурившись, пытаясь сдержать и слезы, и дрожь. — Идешь с нами. Поможешь искать. — Приказ прозвучал не как просьба, а как констатация факта, голос окреп, но в глубине тонул. — Как пропала?! Когда?! — Бяша остолбенел, его большие глаза округлились от шока. Он моргнул несколько раз, словно пытаясь впихнуть эту чудовищную новость в ещё затуманенную жаром и слабостью голову. Бледность его лица стала почти фарфоровой. — Вчера. Вечером. Больше ничего не знаем, — глухо, уставившись куда-то в снег перед ботинками, отозвался Рома, не глядя на друга. Его руки были глубоко засунуты в карманы, но видно было, как они сжаты в кулаки. — Ё-моё... — Бяша провел рукой по лицу, словно смахивая остатки болезни и непонимания. Он сделал шаг к Роме. — Ну, Ромыч, не кисни. Найдем твою Полинку, — он ткнул его кулаком в плечо, стараясь приободрить, но жест вышел скорее неуверенным, чем ободряющим. Его собственные глаза были полны тревоги. Катя наблюдала за ними со стороны, прислонившись к холодной стене дома. В голову лезли живые, пульсирующие кошмары: Полину бьют кулаками, рвут на части невидимые когти, убивают в темноте... Каждая картина была ярче и ужаснее предыдущей. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, к горлу подкатила тошнота. Она судорожно глотнула ледяного, колючего воздуха, пытаясь подавить и подступающую рвоту, и накатывающие волны слез. Холод металла стены проникал сквозь куртку, смешиваясь с внутренним ознобом. Дойдя до опушки леса у самого дома Полины, они замерли как вкопанные. Сумерки сгущались с пугающей скоростью, окрашивая снег в холодную, мертвенную синеву и фиолет. Воздух стал звеняще тихим. Внимательно, с напряжением диких зверей, почуявших опасность, они осматривали каждый темный куст, каждую подозрительную вмятину в снегу, ловили малейший шорох, скрип ветки, шелест. Страх заставлял зрачки расширяться, вглядываясь в сумрак. Решили разделиться — решение было рискованным, но давало шанс охватить больше территории быстрее. Каждый шаг в одиночку отдавался эхом в груди. Вскоре Рома, ковырявшийся у корней старой, корявой ели, чьи ветви нависали как когти, резко замер. Он затаил дыхание, склонившись ниже. Потом его голос, сдавленный до хрипоты и невероятно резкий, прорезал звенящую тишину леса: — Сюда! Быстро! Катя сорвалась с места, как ошпаренная, спотыкаясь о скрытые под снегом коряги и сугробы. Сердце колотилось бешено, ударяя о ребра, перехватывая дыхание. Бяша, двигаясь быстрее, догнал её, его лицо было искажено предчувствием беды. Они подбежали к Роме, согнувшемуся над чем-то в снегу у самого ствола. — Нашёл? — Катя хватала ртом ледяной воздух, изо рта валил густой пар, застилая взгляд на мгновение. Ноги подкашивались. — Ромыч, чё там? — Бяша прищурился, пытаясь разглядеть в сгущающейся темноте. — Следы, — Рома ткнул пальцем в чёткие, недавние отпечатки сапог, уходящие густой, темной чащу между деревьями. Следы казались слишком поспешными, неровными. — И вот... — его палец, вдруг заметно дрогнув, опустился ниже, указывая на несколько темных, почти черных пятен, вмерзших в снежную корку рядом со следом. Капли были маленькими, но зловещими. — Кровь. Свежая, вчерашняя, не иначе. — Он поднял голову, и в его широко открытых глазах отражался чистый, животный испуг. Синева сумерек ложилась тенями на его осунувшееся лицо. — Пойдём... туда? — Катя кивнула в сторону следов, ведущих в черноту леса. Голос её дрожал мелкой дрожью, которую она не могла унять. Руки похолодели. — Да... — Рома сглотнул ком в горле, с трудом встал во весь рост, отряхивая снег с колен. Он посмотрел на следы, потом на черноту леса. — Пошли. Бяш, ты сзади, гляди в оба, — Его голос звучал чужим, плоским. Они двинулись по зловещему следу. Катя шла, уткнувшись взглядом в снег, выискивая новые темные капли, новые отпечатки, как зачарованная этим мрачным путем. Мысли о том, чья это кровь – Полины? Кто-то ранил её? – она яростно, почти физически гнала прочь, но они возвращались, как навязчивые мухи. Сугробы по мере углубления в лес становились выше, по колено, а местами и выше. Идти было мучительно тяжело, ноги вязли, сердце выпрыгивало из груди от напряжения и страха. Впереди, сквозь редкие, голые деревья, замаячило знакомое, облезлое здание, похожее на гниющего зверя – Чёрный гараж. Его ржавые стены и покосившаяся крыша казались еще мрачнее в сумерках. Рома резко остановился, бросив тревожный, вопрошающий взгляд на Бяшу. Тот уже побледнел сильнее, чем от недавней болезни, его глаза округлились, полные ужаса. — Бяш... — начал Рома, голос напряженный. — Что? Что не так? — Катя насторожилась, ее взгляд метнулся от Ромы к Бяше и обратно к гаражу. Что-то в их молчаливом обмене взглядами леденило душу. — Ребят... — Бяша отступил на шаг назад, к краю леса, его глаза бегали по темным окнам гаража, по зияющему проему ворот. — Я... я тут подожду. На шухере постою. В гараж... не могу. — Голос его сорвался на высокой ноте, предательски дрожа. Он сжал кулаки, впиваясь взглядом в землю. Катя едва сдержала насмешливый, нервный хмык, сорвавшийся с губ. Трусость Бяши в такой момент казалась предательством. — Ладно, раз так боишься... — буркнула она сквозь зубы, но внутри всё сжалось в один сплошной, холодный комок страха, подкативший к самому горлу. Беги, — кричал внутренний голос, настойчивый и истеричный. Беги отсюда! Не заходи туда! — Ты его не знаешь, — резко, почти сердито вступил Рома, прикрывая друга, но в его глазах читалось понимание. — Не в подробностях. Он тут на стреме. Мы — внутрь. Он сделал решительный шаг к зловещему зданию, но Катя вдруг схватила его за рукав куртки и потащила за собой, почти бегом, к темному проему ворот. Ею двигал внезапный, иррациональный порыв – быстрее, быстрее закончить этот кошмар. — Эй! Куда?! — Рома вырвался, остановившись, его лицо исказилось от непонимания и раздражения. — Торопимся! Или тебе плевать?! — Катя не оборачивалась, ее взгляд был прикован к черному прямоугольнику входа. Дыхание спирало. — Плевать?! — он фыркнул, но резко обогнал её, шагнув первым к воротам. Его тень удлинилась на снегу. — Хвататься не надо. — Какие недотроги, — она скрестила руки на груди, поравнявшись, пытаясь скрыть дрожь в руках. Голос звучал натянуто. — Доставай-ка лучше свою бабочку. Мало ли кто там ещё... — прошипела она, кивнув на карман его куртки. В глазах мелькнул немой ужас перед тем, что могло ждать внутри. Рома нахмурился, но послушно достал из кармана складной нож. Механизм щёлкнул громко в тишине, лезвие блеснуло тусклым стальным отблеском в скудном свете угасающего дня. Они подошли вплотную к ржавым, покосившимся воротам. И тут, сквозь толщу металла и тишину, услышали. Слабый, приглушенный стеной... плач? Стон? Знакомый, до мурашек, голос? — Тише, — Рома прижал палец к губам. Голос его был низким, ледяным, не терпящим возражений. — Как мышь. Или он услышит. Катя кивнула, сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди и упадет в снег. Она потянулась к скрипучей, обледенелой ручке ворот, пальцы скользили по холодному металлу. Рома глубоко, шумно вдохнул, готовясь: — Открывай. Катя дёрнула ручку на себя изо всех сил. Ворота с противным, протяжным скрежетом ржавых петель поддались, открыв зев черной, непроглядной пустоты. Она инстинктивно отпрыгнула в сторону, пропуская Рому вперёд, в эту пасть. Руки её дрожали так сильно, что пальцы немели, теряя чувствительность. Холодный пот выступил на спине. Рома мельком глянул на её перекошенное страхом лицо, бледное в синеве сумерек. Потом, сжав нож крепче, шагнул в зияющую черноту гаража. Катя вжалась в его спину, шагая следом вплотную, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной, давящей тьме, наступавшей со всех сторон. Пахло старой ржавчиной, прогорклым машинным маслом и... чем-то сладковато-металлическим, знакомым и пугающим – запахом крови. Темнота была физической, осязаемой. — Слышишь? — шёпот Ромы был еле различим, казалось, его поглотила тишина. — Да, — Катя прошептала в ответ, замирая. Её глаза, постепенно привыкая к темноте, уловили узкую, дрожащую полоску тусклого света под дверью в глубине гаража. И голос! Знакомый голос! Полины! Сердце Кати рванулось вперед. Она рванула, обогнав Рому, и прижалась всем телом к холодной, обшарпанной металлической двери, откуда доносился звук. — Вы там?! — её шепот был отчаянным, срывающимся. — Держитесь! Мы вас вытащим! — она зашептала в щель под дверью, судорожно пробуя дёрнуть ручку. Неподвижно. Намертво. — Чёрт! — бессильный стук кулаком по металлу. — Блять! Заперто! — Рома зашипел громче, отталкивая её от двери, его собственный страх прорывался наружу. Он тряхнул головой, сжимая нож. — Думай, Рома, думай! — он замер, озираясь в темноте. — Тише! — Катя шикнула на него, яростно дёргая ручку снова, чувствуя, как нарастает паника. Бессилие охватывало её, грозя параличом. Она стукнула кулаком по двери, боль пронзила костяшки. — Надо что-то... отмычку! Что угодно! Гвоздь! Проволоку! Рома метнулся, нащупал в темноте на полу возле стены длинную, тонкую металлическую стружку – обрезок чего-то. Упал на колени перед замочной скважиной, тыча в нее стружкой. Пальцы скользили, дрожали от холода и напряжения. Время тянулось мучительно, каждая секунда – вечность. Каждый скрежет металла о металл, каждый неудачный поворот отзывался оглушительным эхом в звенящей тишине гаража. Страх, что сейчас сзади, из черноты, появится кто-то, сжимал горло, мешая дышать. Щелчок! Неожиданно громкий, такой желанный! Рома рванул дверь на себя. Она с визгом открылась. В маленькой подслеповато освещенной комнатке тусклой лампочкой сидела Оля. Вся перемазанная в запекшейся, темной крови, лицо в синяках и ссадинах, руки грубо связаны за спиной. Глаза, полные ужаса и слез, широко раскрылись при виде них. — Ребята! — её голос сорвался в рыдании, облегченной истерике. Она дернулась к ним, но веревки держали. Рома бросился к ней, перерезая верёвки на её запястьях ножом. Катя выхватила у него из рук металлическую стружку и кинулась к соседней, такой же металлической двери. Ещё несколько отчаянных, точных движений дрожащими пальцами – и второй замок сдался с таким же громким щелчком. Она ворвалась в комнату. И застыла как вкопанная, рот открылся в беззвучном крике. Полина лежала на грязном, застывшем цементном полу в луже темной, почти черной, запекшейся крови, похожей на нефтяное пятно. Колготки порваны в клочья, обнажая исцарапанные, синие от гематом ноги. Школьная форма (та самая, в которой она ушла) была разорвана на груди и спине, лоскуты ткани прилипли к телу; из свежих, глубоких царапин на боку и плече сочилась алая, пугающе живая кровь. Губы распухли, разбиты в кровь, весь подбородок и шея были в бурых, запекшихся подтеках. Глаза, огромные, мутные от невыносимой боли и, возможно, шока, с трудом сфокусировались на Кате. В них мелькнуло слабое, почти невероятное узнавание. — Катя..? — хриплый, разбитый звук вырвался из её перебитых губ. Голос был чужим. — Сон...? — Нет! — Катя сорвалась с места, голос её прозвучал дико, разрываясь между рыданием и криком. Она рухнула на колени рядом, снег с ботинок пачкал пол. — Не сон, Полиночка, не сон! Мы здесь! — она бросилась к ней, рыдая, пальцы скользили по скользким от крови узлам грубых верёвок на запястьях Полины, не слушались. — Рома! Помоги! Сюда! — закричала она, не в силах справиться с узлами и охватившей ее паникой. Рома стоял на пороге, вжавшись в косяк, как пригвожденный. Лицо его было пепельно-серым, мертвенно-бледным. Вид Полины, искаженный болью и кровью, казалось, парализовал его, выбил почву из-под ног. Он смотрел, не мигая, его рука с ножом бессильно опустилась. — Д-да! Сейчас! — Он встряхнулся, как после сильнейшего удара, оттолкнул едва освобожденную, шатающуюся Олю в сторону Бяши, который робко заглядывал из коридора, и кинулся к Полине. Он дико, почти не глядя, работал ножом у её запястий, перепиливая веревку, его руки тряслись. — Я... не сплю? — Полина с трудом, мучительно повернула голову в сторону Ромы, сплюнув на грязный пол темный сгусток крови и слюны. Движение далось невероятной ценой. — Точно не спишь, — Рома перерезал последнюю веревку. Голос его был хриплым, чужим, полным боли и ужаса. Он бросил нож, он звякнул на цементе. — Поверю, — слабая, кривая тень улыбки мелькнула на её изуродованном лице. Она попыталась приподняться на локтях, опираясь на Рому. Из глубокой раны на боку, скрытой под лоскутом формы, хлынула свежая, алая струйка. Она вскрикнула, коротко и пронзительно, теряя сознание, тело обмякло. Катя подхватила её под мышки, закинув вялую, безжизненную руку подруги себе на шею. Вес Полины был невыносимым. — Катюша... — Полина мутно, сквозь пелену боли и слабости, посмотрела на неё. Глаза были стеклянными. — Спасибо... Если... если я умру... — каждое слово давалось с невероятным трудом, выходило хриплым шепотом, прерываемым кровавыми пузырями на губах, — деду скажи... уехала... — она снова сплюнула кровь. — Молчи! Глупости! — Катя, рыдая навзрыд, попыталась поднять её, увлечь к выходу, упираясь ногами в скользкий пол. Тело Полины было невероятно тяжелым, безвольным, как мешок. — Врачи помогут! Держись! — Она впилась пальцами в ее бок, пытаясь найти опору, и рванула к выходу из этой камеры пыток, уводя подругу прочь, к черному прямоугольнику двери в основной гараж. В ушах стоял непрерывный звон, заглушающий все, а впереди была только непроглядная чернота гаража и спасительный, желанный холод улицы, видневшийся где-то вдали, за воротами. Каждый шаг был пыткой, каждый вздох – борьбой.