#Жизньболь

После кошмара в гараже прошла неделя. Семь долгих дней, наполненных тревожными звонками, больничными сводками и тягучей тишиной в квартире Кати. Полину и Олю госпитализировали в разные отделения одной больницы – физические раны заживали, но невидимые оставались. У Оли, по словам врачей, от пережитого ужаса и длительного пребывания в ледяном подвале временно отнялись ноги, требовалась долгая реабилитация. Катя слегла с жёстким нервным срывом и простудой, пропустив несколько учебных дней. Её комната превратилась в берлогу: шторы плотно задернуты, учебники валялись на полу среди смятых салфеток, воздух стал спёртым, тяжёлым от долгого затворничества, пропитанным запахом несвежего постельного белья и лекарств. Мир сузился до размеров экрана телевизора и мучительных воспоминаний, всплывающих в темноте.

***

После обеда, когда мама, наконец успокоившись, что дочь хотя бы ест, ушла на педсовет, Катя наконец почувствовала в себе силы выбраться из дома. Накинула первую попавшуюся куртку, натянула шапку почти до бровей, скрывая светлые волосы, – и вышла в хмурый, промозглый день. Сырой, ледяной воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть после комнатной духоты. Шла без цели, куда глядят глаза, ноги несли сами, пока взгляд не зацепился за знакомую, сгорбленную фигуру у чахлой, заброшенной детской площадки. Рома сидел на облезлой, холодной лавке, громко хрустя сухариками из яркой пачки, уставившись куда-то вдаль. Катя подошла, молча отодвинула его варежкой в сторону и уселась рядом, уставившись туда же – на зловещую полосу чёрного леса на горизонте, откуда недавно вынесли их израненных подруг. Снег под ногами был серым, утоптанным. Рома резко обернулся, оглядел её с ног до головы – помятая куртка, бледное лицо под шапкой, пустой взгляд. — Ты-то чё тут делаешь? — в его голосе сквозило искреннее, почти шокированное удивление. Он явно не ожидал её здесь увидеть, тем более в таком состоянии. — То же, что и ты, — Катя выгнула бровь, не отводя взгляда от леса. Голос звучал хрипло от неиспользования. — Против? — Не... — он протянул пачку сухариков, движение было неловким. — Угощайся. Может, прогуляемся? — вдруг улыбнулся, и в его карих, обычно колючих глазах мелькнуло что-то неожиданно тёплое, понимающее. — А то тут сидеть – задница замерзнет. — Спасибо, — Катя смущённо взяла один сухарик, машинально сунув его в рот. Хруст показался невероятно громким. — Давай, раз предлагаешь. — Она встала, отряхивая снег с джинсов, ощущая странную слабость в ногах после дней без движения. — Бери больше! Не стесняйся, мы ж одноклассники, в конце-то концов! — его улыбка стала шире, почти бесшабашной, попыткой разрядить тяжёлую атмосферу. Он вытряхнул ей в ладонь несколько сухариков. Катя кивнула, краешек её губ дрогнул в подобии улыбки. Впервые за долгое время он показался ей... не противным. Даже симпатичным в этой своей неуклюжей попытке быть рядом. Они зашагали рядом по скрипучему снегу, в сторону, противоположную лесу. Молчание висело не тягостным грузом, а скорее комфортным коконом, где не нужно было объяснять ничего лишнего. Рома задумался, уйдя глубоко в себя, его лицо стало сосредоточенным, пока Катя, глядя под ноги, рассказывала про вчерашний визит к Полине – про бледность подруги, про корсет, про её тихий, сломанный голос. — Эй! Ты меня вообще слушаешь?! — она махнула рукой перед его лицом, прерывая поток слов и его задумчивость. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы он услышал. — Всё слышал... — буркнул он, морщась, но не сердясь. — Про корсет, про то, что она тихая... Тяжело. — Слушай, холодно как-то, — Катя потёрла руки в тонких перчатках, подул резкий ветер, пробирая до костей. — Может, к тебе? Погреемся. Чайку попьем. — Ко мне? — Рома заёрзал, пошарил взглядом по карманам, будто ища отговорку. — Там... бардак немного... Отец не убирался, я тем более... — Он смущенно потер затылок. — Ой, брось! — она фыркнула, прикрыв рот ладошкой, но в глазах промелькнуло что-то похожее на нежность к его смущению. — И у меня не музей! Чего стесняешься? — Взяла его под локоть решительно, чувствуя под курткой его напряженную мышцу. — Веди давай! Замерзла уже. — Ладно, сдаюсь, — Рома сдался под её напором, улыбнувшись в сторону. — Пошли... Только не говори потом, что не предупреждал.

***

В прихожей его квартиры пахло чистым ламинатом, вареной картошкой и чем-то уютно-домашним – теплом батарей и старой мебели. Катя сбросила куртку и шапку на вешалку, оглядываясь: небольшая, но аккуратная прихожая, коврик у двери, пара фото на стене. — Уютно тут... — её улыбка была искренней, облегченной после уличного холода. Она провела рукой по гладкой поверхности шкафа. — Спасибо, — Рома расправил плечи, явно довольный её реакцией. Он скинул ботинки. — Моя комната... слева. — Он рванул вперёд по узкому коридору, пытаясь за считанные секунды сгрёбть с пола фантики от конфет, скомканные носки, разбросанные учебники. Катя усмехнулась, остановившись на пороге: — Чего разнервничался? Я тебя не съем. И не оценку за чистоту ставить пришла. — она оглядела комнату: стандартный подростковый хаос – постеры на стенах, компьютерный стол, заваленный бумагами, кровать с мятым одеялом. — Ничего... — он откашлялся, краснея, и судорожно сунул в её руки пару коробок с настольными играми, найденных на полке. — Чем займёмся? Настолки есть... "Монополия", "Уно"... — лишь бы избежать неловкого созерцания беспорядка. — Давай "Уно"! — Катя оживилась, азарт блеснул в её глазах. Она плюхнулась на край кровати, поджав ноги под себя, освобождая место на полу для карт. Рома не отставал – играл жёстко, с азартом, бросал карты с вызовом, но удача сегодня была явно на стороне Кати. Когда её последняя карта легла на стопку с победным хлопком, она вскочила с места с победным криком: — Да! Я тебя сделала! Ха! — Заплясала на месте, смешно тряся распустившимися из косы прядями волос, смех её звучал звонко и свободно, впервые за неделю. Рома надулся, как мыльный пузырь, скрестив руки на груди, изображая обиду. Катя плюхнулась рядом на кровать, неожиданно обняв его за шею одной рукой, потрепала по коротко стриженным, колючим волосам: — Не кисни, проигрышник! Повезет в другой раз! — Просто повезло! Сейчас я тебя... — он не договорил. Адреналин от игры, её смех, её близость ударил в голову горячей волной. Рома внезапно развернулся и навалился на неё, повалив на спину на мягкое одеяло. Катя ахнула от неожиданности, широко распахнув глаза, уставившись в его лицо, внезапно оказавшееся так близко. — Ты что... — её вопрос утонул в его поцелуе. Грубом, неловком, торопливом, но безумно сладком и долгожданном. Катю парализовало на секунду – шок, непонимание, а потом волна тепла хлынула от живота к вискам. Потом она ответила – сперва робко, неуверенно прикоснувшись губами, потом увереннее, впиваясь пальцами в ткань его куртки на спине. От нахлынувших чувств, от этой смеси нежности и дикого возбуждения она прикусила его нижнюю губу до крови. Рома сморщился от боли, но не отстранился – его поцелуй стал глубже, жаднее, требовательнее. Катя, осмелев, первой пустила в ход язык, коснувшись его губ. Он ответил взаимностью, одной рукой неловко расплетая её косу, освобождая волосы, другой гладя щёку, скулу, уголок рта. Его прикосновения, грубоватые от холода и волнения, обжигали кожу, как раскалённые угли. Когда воздуха не осталось, он оторвался, тяжело дыша, опираясь на локоть над ней. Катя инстинктивно потянулась за ним губами, но спохватилась. Упала на спину, закрыв лицо руками, чувствуя, как пылают щеки и уши: — Ёптвоюмать... — сквозь пальцы она украдкой облизнула губы, всё ещё чувствуя его вкус – мятную жевачку и что-то острое, металлическое (кровь?). Сердце колотилось, как птица в клетке. Рома прислонился к стене рядом с кроватью. Смотрел на неё – на её спрятанное лицо, на дрожащие ресницы, на выбившуюся из-под ладони прядь волос. Он знал – ей понравилось. Иначе бы оттолкнула сразу, дала бы в глаз. Его собственное сердце колотилось, как бешеное, стуча в висках. Первый настоящий поцелуй... и с ней. Не с Полиной, о которой он, казалось, мечтал годами. Странно. Но... почему-то правильно. Он осторожно лёг рядом на спину, ожидая её слова, движения, чего угодно. Катя отняла руки от лица. Повернула голову на подушке. Смотрела на него – на тень длинных ресниц на скулах, на знакомый шрам над бровью, на неожиданно мягкую форму губ в расслаблении. Хотелось коснуться, погладить шрам, провести пальцем по губе. Но она сжалась внутри, смущение сковывало. Он прикрыл глаза, делая вид, что дремлет, давая ей возможность разглядывать без стеснения. Минуты текли медленно, наполненные тишиной и громким стуком сердец. Катя не выдержала – подтянулась на локте и чмокнула его в уголок рта, быстро, как птичка. Рома вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот – расслабился, уголок его губ дрогнул в улыбке. Она перешагнула через него, усевшись верхом на его бедра, упершись руками в его грудь. И снова поцелуй – уже уверенный, властный, ищущий. Рома ответил с той же страстью, обхватив её за талию, вжимая в себя, чувствуя её вес и теплоту через одежду. Его руки скользнули ниже, остановившись на её бёдрах, сжимая их сквозь джинсы. Она вздрогнула от неожиданности, но не остановила. Лёгкие, нервные поглаживания заводили обоих, дыхание становилось чаще. Катя оторвалась от его губ, начала покрывать поцелуями его шею, кусая нежную кожу у ключицы и тут же лаская языком укушенное место. Рома перевернул её, прижав к матрасу своим весом. Его губы опустились на её ключицу, оставляя влажные, горячие метки, спускаясь ниже, к вырезу футболки. Катя впилась зубами в собственную губу, сдерживая невольный стон, закинув руки ему за шею. Когда он поднялся, опираясь на руки над ней, его глаза были полны растерянности, вопроса и такого же дикого желания. Катя покраснела до корней волос, осознав позу, их учащённое дыхание, наэлектризованность воздуха. — Т-ты как? — голос Ромы сорвался на хриплый шёпот. Он не отводил взгляда. — Нормально, — она тихо рассмеялась, нервно, отодвигаясь и садясь рядом, поправляя сбившуюся футболку. Молчание снова сгустилось, но теперь оно было другим – наполненным недавним жаром и неловкостью. Рома осторожно положил голову ей на плечо, ища контакта. — Ром... — Катя осторожно коснулась пальцами его виска, начав аккуратно поглаживать. — Что будем делать? — вопрос висел о будущем. Об их шатком, только что родившемся "после". О том, как это впишется в их искалеченный мир. — В каком смысле? — он насторожился, приподняв голову, встревоженный её тоном. — Ну... потом. Всё это... — она махнула рукой вокруг, имея в виду и комнату, и их поцелуи, и негласную договоренность, витавшую в воздухе. — Как... это будет? Рома поднял голову. Взглянул ей прямо в глаза, серьёзно: — Встречаться? — спросил он прямо. — Тайно. В школе – ни слова. Ни звука. — Он смягчил голос, но в нем была твердость. — Не хочу, чтоб Бяша с Полиной... или твои подружки... — он сделал паузу, видя, как её лицо потемнело при упоминании Полины. — Представь их лица. Ты же сама меня раньше гнобила, называла козлом. А Бяша? Он трепаться начнет, а потом вся школа знать будет. А Полина? — его голос дрогнул. — Я не хочу свой образ... портить. Или объяснять. — Он запнулся, видя, как её взгляд стал отстраненным. — Но я хочу быть с тобой. Вот так. Только так, по-тихому. Ты... согласна? Катя утонула в его карих, сейчас таких искренних и немного испуганных глазах. Его голос звучал как мольба и как обещание одновременно. Она наклонилась к нему медленно, её ресницы прикрыли глаза. Их губы почти соприкоснулись, дыхание смешалось: — Согласна... — её шепот слился с поцелуем. Мягким, долгим, обещающим.