#Жизньболь

Луна, огромная, неестественно полная и холодная, висела в бездонном бархате ночного неба, заливая мир призрачным серебром. Этот свет был безжизненным, стерильным, превращая знакомые очертания деревьев в чёрные, искаженные силуэты, а траву под ногами – в мерцающее, фосфоресцирующее покрывало. Прошёл ещё год с тех пор, как всё случилось. Год пустоты, тяжелой, как свинец, заполнившей каждый уголок её существования. Катя ступала по мягкой, прохладной траве, ощущая под тонкой подошвой кроссовок каждую травинку, каждый влажный комочек земли. Воздух был пропитан сыростью ночи, запахом прелой листвы, хвои и далекой воды. Она подняла голову к гигантскому лунному диску, слепящему своей холодной яркостью. Лицо её, бледное в этом свете, казалось маской. — И чё мне дома не сидится? — прошептала она, голос сорвался в тишине, звуча чужим и хриплым. Легкая дрожь пробежала по телу не только от ночной сырости, но и от внезапного осознания собственной иррациональности. И, подчиняясь слепому импульсу, потопала наугад, туда, куда ноги понесут, вглубь спящего, таинственного леса. Куда угодно, лишь бы подальше от давящих стен, от гнетущего молчания пустых комнат. Каждый день старый телефон в прихожей разрывался от настойчивых звонков – питерских, из другой жизни. Ваня. Аня. Их имена вспыхивали на экране, как укоры. Катя машинально, почти не глядя, сбрасывала трубку, бормоча что-то невнятное про дела, неотложные хлопоты. Голос звучал плоским, лишенным жизни. А потом она снова падала посреди гостиной, на холодный, пыльный пол, не включая света. Уставившись в потолок, покрытый тенями от лунного света, пробивавшегося сквозь щели ставень. Смысл бытия упорно ускользал, как вода сквозь пальцы. Дни сливались в серую, безликую муть, лишенную границ. Сколько прошло с приезда в это забытое богом место? Неделя? Больше? Она жила в почти полной, добровольной изоляции: ни света, ни телевизора, только гнетущая тишина, давящая тяжестью на виски и грудную клетку, и собственное дыхание, казавшееся слишком громким в этой пустоте. Мир сузился до размеров темной коробки, где время потеряло свой ход. И вот сегодня – прорвало. Тишина стала невыносимой, стены начали сжиматься. Ей приспичило вырваться на волю, вдохнуть полной грудью ночной воздух, пусть даже он был холоден и влажен. Бежать от самой себя, от призраков прошлого, что шептались в углах. Шаг за шагом она глубже погружалась в лесную чащу. Тени сгущались под кронами старых елей и сосен, лунный свет пробивался лишь редкими серебряными лучами, рисуя на земле причудливые узоры. Тишину нарушали лишь редкие шорохи – то ли зверек пробежал в подлеске, то ли ветка упала где-то вдали. В одной руке у нее болталась тяжелая, пыльная бутылка абсента, откопанная в дальнем, пахнущем землей и плесенью углу дедовского погреба. В кармане потертой куртки – холодный, граненый стакан, отдающий металлом. Выбравшись на вершину крутого склона, откуда внезапно открывался потрясающий вид на озеро, блестевшее под луной как расплавленная, темная ртуть, Катя остановилась. Дышать стало легче. Она расстелила на земле свою старую, потертую олимпийку, смахнула с нее прилипшие хвоинки и плюхнулась на нее, ощутив холод сырой земли даже сквозь ткань. Со скрипом, преодолевая прикипевшую резьбу, она открутила крышку бутылки. Резкий, полынно-анисовый запах ударил в нос. Плеснула мутно-зеленой, почти ядовитой на вид жидкости в стакан. Взглянула на залитую лунным светом гладь воды, темную и бездонную. Сделала глоток. Горько-терпкий вкус обжёг горло, заставил сглотнуть судорожно. Она поморщилась, прокашлялась, поставила стакан на землю перед собой. Тепло разлилось по пищеводу, обещая забвение. — Спят все наверное… — пробормотала вслух, представляя темные окна домов. Прохладный ветерок щекотал открытые участки кожи на шее и руках, но внутри уже разливалось тепло – алкоголь вступал в свои права, смягчая острые углы реальности, окутывая сознание мягкой дымкой. Схватив почти пустую бутылку, она выплеснула остатки густой жидкости в стакан. Теперь вкус казался привычным, почти своим, обжигающе-терпким, но уже не таким враждебным. Опрокинула содержимое залпом, чувствуя, как огненная волна растекается по телу. Поставила стакан на землю. Поджала под себя ноги, обхватив колени руками, и уставилась в темную, мерцающую даль озера. Веки тяжелели, наливаясь свинцом, сознание уплывало куда-то в теплую, темную воду, унося с собой тревоги и тяжелые мысли... Резкий, оглушительный треск сучка за спиной! Чьи-то сильные, незнакомые руки легли на плечи, чужое тело внезапно прижалось сбоку. Катя дёрнулась всем телом, как от удара током, чуть не свалившись вниз по склону к черной воде. Сердце колотилось бешено, подступая к самому горлу, дыхание перехватило. — Рома! Ты чё, ёбу дал?! — выдохнула она, узнав в лунном свете его профиль, такой знакомый и неожиданный. Голос дрожал от испуга и адреналина. — А как иначе? Уже должна была привыкнуть к моим сюрпризам, — протянул Пятифан, кривя губы в знакомой, чуть надменной ухмылке. Его глаза блестели в полумраке. — А что такая красотка делает одна в лесу, в такую рань? — добавил он, его дыхание было теплым на её щеке. — Выпивает, — пьяная, растянутая улыбка медленно расползлась по её лицу, снимая остатки испуга. Она подняла пустую бутылку, показывая горлышком, как трофеем. Рука слегка дрожала. — Ясно, — спокойно кивнул Рома, его взгляд скользнул по бутылке, потом вернулся к ней. Он достал из кармана потрепанную пачку сигарет, постучал ею по ладони. — А ты чего тут бродишь? — Катя поставила бутылку на олимпийку рядом со стаканом, с любопытством глядя на него. Алкоголь делал её более разговорчивой. — Прогуляться вышел. Душно дома. Или уже нельзя? — в его голосе зазвучала привычная, легкая колючка, иголочка. — Нельзя. Надо дома сидеть и спать, как все нормальные люди, — протянула девушка, зевнула широко, не прикрывая рта, и неловко ткнулась лбом в его теплое, твердое плечо. Запах его одежды – стиральный порошок, дым и что-то неуловимо его – был успокаивающим. — Спать... и не видеть снов... — Ага. И что ещё прикажешь делать? — усмехнулся он, чиркнул зажигалкой, осветив на мгновение свое сосредоточенное лицо, втянул глубоко дым. Оранжевая точка сигареты замигала в темноте. — Ну, например… — Катя задумчиво поковыряла травинку на земле, ощущая её упругость под ногтем. Алкогольная смелость подталкивала. — Меня поцеловать можешь, — пробормотала она, хихикнув сдавленно, почти стыдливо, пряча лицо у его плеча. — Могу, — Ромка повернул голову, его губы мягко, нежно прикоснулись к её макушке. Запах его шампуня смешался с дымом. — Кстати, — продолжил он, его голос стал чуть напряженнее, — Как время в городе провела? Наверняка и замену мне нашла, и друзей новых за три года… да? — спросил он, глядя куда-то в сторону, в темноту озера, одна рука машинально, почти неосознанно перебирала её спутанные от ветра волосы. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неслучайный. — Ну как сказать… — Катя мутно посмотрела в темноту перед собой, туда, где сливались лес и вода. Алкоголь развязал язык, притупил осторожность. — Через год после приезда познакомилась с парочкой… Ваня да Аня. Таскали меня по всяким движухам. Клубы, тусовки, крыши… — Голос её стал монотонным, отстраненным, будто она рассказывала не о себе, а о чужой, малознакомой девушке. — Скучно не было. Один раз… бухали на крыше, ночью. Высоко. Мне скучно стало… или тревожно. Не помню. Пошла гулять по улицам одна. Глупо, да? — Она сделала паузу, глотая ком в горле. — Встретила какого-то типа… Он… вздумал меня изнасиловать. Помню только начало… Его лицо в свете фонаря. Запах перегара. Помню только ощущения… — её голос звучал странно, мелодично и пусто одновременно, как будто речь шла о чем-то обыденном. Ощущения – холодный асфальт под спиной, боль, отвратительная липкость, всепоглощающий стыд и… странное, предательское отупение, отстраненность. Рома замер. Сигарета застыла на полпути ко рту. Последние слова повисли в ночном воздухе тяжелым, нелепым, чудовищным грузом. Тишина вокруг стала гулкой, давящей. — Ощущения? — Пятифан выпрямился, резко повернувшись к ней всем корпусом. Его взгляд, острый и изучающий, впился в ее лицо, пытаясь прочесть то, что она так спокойно высказала. В глазах мелькнуло непонимание, а затем – вспышка чего-то темного. — Ты так спокойно об этом… как будто это… обычное дело, — голос его был низким, сдавленным. Он резко встал, отряхивая брюки. — Пойдем до магаза. У меня дома жрать нечего, — его движения стали резкими, отрывистыми. Он потянул Катю за руку, почти не глядя на неё. — Не каждый день, конечно… — пробормотала она себе под нос, все ещё находясь в алкогольном тумане и странной откровенности, еле передвигая ноги, покорно брела за ним по склону вниз, к тропинке. — До этого пытались… но не так… приятно было, как в тот раз… — слова вырвались тихо, неосознанно, как эхо того состояния. Рома резко остановился, вырвал свою руку из её пальцев, как от прикосновения чего-то горячего. Он не оборачивался, стоя к ней спиной, напряженный, как струна. — В смысле приятно?! — его голос сорвался, стал низким, хриплым, напряженным до предела. Каждая буква была пропитана яростью и болью. — Едь тогда обратно к своему мужику! Пусть ещё раз сделает тебе приятно! — он почти выкрикнул это, шагнул прочь широким, резким шагом, ускоряя ход, его фигура быстро растворялась в темноте лесной тропы, сливаясь с тенями. — Рома, блять! Я была бухая в стельку! Вообще нихуя не помню! Это год назад было! — крикнула она ему вслед, голос сорвался на визгливую, отчаянную ноту. Слезы предательски подступили к глазам, застилая лунный свет. — Ничего не помню, кроме этого… ощущения! Понимаешь?! — То, что ты была пьяна – не оправдание! — он кричал уже издалека, почти не сбавляя шага, его голос доносился обрывками, искаженный расстоянием и эмоцией. — За год мужик твой никуда не делся, не переживай! Успеешь к нему приехать! — Да зачем мне мужик, если я люблю только тебя?! — слёзы хлынули градом, горячие и соленые, размывая тушь, текли по бледным, холодным щекам. Она задохнулась от рыдания, комок подступил к горлу, сдавив дыхание. Руки бессильно повисли вдоль тела. Она стояла посреди тропы, маленькая и сломленная, всхлипывая в кулак. Шаги впереди смолкли. Затихли. Рома стоял, спиной к ней, неподвижный силуэт в нескольких метрах. Прошло несколько вечных мгновений, наполненных только ее прерывистыми всхлипами и шумом крови в ушах. Потом он медленно, очень медленно развернулся. Подошёл, не глядя ей прямо в глаза. Лицо его было напряжённым, каменным, но в глазах, в их глубине, мелькнуло что-то помимо злости – растерянность, боль, мучительное недоумение. Грубо, почти не глядя, он большим пальцем, с шершавой кожей, смахнул одну крупную слезу с её щеки. Прикосновение было резким, но не жестоким. — Ладно… извини, — пробормотал он глухо, голос хриплый, сдавленный. Взгляд его уперся куда-то в сторону, в темноту деревьев. — Это ты прости… — Катя шептала, уставившись в пряжку на его куртке, не смея поднять глаза. Стыд и отчаянье сдавили горло тисками. — Я правда не хотела тогда… чтобы так… Обстоятельства… Я была одна… и пьяная… и слабая… — слова путались, вырываясь прерывисто. — Забудь, — он перебил её, резко махнув рукой, словно отгоняя муху, а заодно и этот разговор. — Пошли куда шли. Магаз уже открыт, надеюсь, — резко повернулся, зашагал к дороге, но теперь его шаг был медленнее, и он явно ждал, когда она поравняется, не оглядываясь, но чувствуя её присутствие. Кивнув, хотя он этого и не видел, Катерина поплелась следом, едва волоча ноги, как побитая собака. Алкогольная эйфория сменилась тяжелым похмельем души и тела. Дошли до освещенного желтым, немигающим светом фонаря островка – деревянного здания магазина, казавшегося в этой ночи единственным прибежищем цивилизации. Свет был резким, неприятным после лесной темноты. — Стой тут. Жди. Я сам, — бросил Рома, не глядя на неё, и скрылся за стеклянной дверью, позвеневшей колокольчиком. Оставил её одну в холодном, искусственном свете фонаря, под гул трансформатора где-то рядом. Катя прислонилась спиной к прохладной, шершавой стене магазина. Ноги подкашивались, голова гудела, как улей. Веки были невероятно тяжелыми, слипались. Она сползла на корточки, обхватив колени руками, положив на них голову. Боролась со сном, но алкогольная и эмоциональная тяжесть брали верх. Темнота за краями света фонаря казалась теплой и манящей. Мир сузился до точки под веками. Скрип двери, звон колокольчика. Рома вышел, нагруженный пластиковым пакетом, из которого торчала булка хлеба. Увидел её, засыпающую у стены, съежившуюся комочком. Подошёл, легонько ткнул носком кроссовка в ее кроссовок. — Не спи. Холодно же. На, держи, — он протянул ей большую, тяжелую плитку шоколада в яркой обертке. — Подбодришься. Катя приоткрыла один глаз, потом второй, медленно, с трудом фокусируя взгляд на плитке, а потом на его лице. На губах дрогнула слабая, усталая улыбка. — Мило… — прошептала она хрипло. Попыталась сунуть плитку в карман куртки – не влезла. Оставила в руках, ощущая ее вес и прохладу. С трудом поднялась, опираясь ладонью о шершавую стену. Голова кружилась. — Куда пойдём? — спросила, глядя на него сквозь пелену усталости. — Хм… Без разницы. — Он пожал плечами, перекинул пакет в другую руку. — Главное – с тобой. Вроде как. — Может… к тебе? — предложила она неуверенно. — У меня там… не убрано… бардак жуткий… — её на миг пронзило дежавю. Да, дома был настоящий хаос: разбросанная одежда, немытая посуда, пыль. Недели? Больше? Она потеряла счет дням в своей депрессивной спячке, не видя смысла ни в чем. Мысль о возвращении в эту камеру-одиночку была невыносимой. — Пойдём, — он кивнул. — Только не надейся, что у меня чище. Особенно после вчерашнего… — он отвел взгляд, потупился, потер ладонью затылок. В его позе читалось смущение. — А что вчера было? — Катя шагнула ближе, пытаясь поймать его взгляд, уловить хоть что-то в его смущенном выражении лица. Пошли уже плечом к плечу по дороге, освещенной теперь только луной. — Не важно, — отмахнулся он резко, ускорив шаг. — Раз начал – рассказывай! — настаивала она, вглядываясь в его профиль, освещенный лунным светом. В его сжатых губах, в напряженной линии плеч. — Не важно – значит не важно! Бытовуха! Скука! — его улыбка, когда он всё же глянул на неё, была натянутой, фальшивой, не дотягивающей до глаз. — Ну ладно… — Катя вздохнула, сдаваясь. Вскоре заметила знакомые, облупившиеся очертания его дома, темный силуэт на фоне чуть более светлого неба. — Почти пришли. — Ага, вижу, — буркнул он, откровенно неразговорчивый. Подошел к двери, покопался в карманах, достал ключи. Открыл дверь с привычным скрипом, пропустил её вперёд, в темноту прихожей, пахнущую старым деревом, пылью и чем-то затхлым. — Давненько я тут не была, — Катя разулась, поставив кроссовки у порога, наблюдая, как он возится со шнурками своих ботинок. В темноте его движения были узнаваемыми, привычными. Тяжесть на душе слегка ослабла, сменившись странной смесью ностальгии и тревоги. — Очень давно, — пробормотал Рома невнятно, почти неслышно. Провёл её по короткому, темному коридору, мимо закрытой двери в другую комнату, в свою спальню. Даже в полутьме, проникающей через незадернутое окно, беспорядок был заметен и ощутим: одежда на стуле и частично на полу, книги и бумаги вперемешку на столе, пыль на поверхностях. Воздух был спертым. — Фильм глянем? Или… твои варианты? — он махнул рукой в сторону экрана телевизора, стоявшего на тумбочке напротив кровати. Его голос звучал нормально, но в нем чувствовалось напряжение, попытка вернуться к обычному руслу. — Мне всё равно, — Катя зевнула, прикрыв рот ладонью, и плюхнулась на старую пружинную кровать, которая застонала под ней жалобным, металлическим скрипом. Тело благодарно утонуло в неровностях матраса. Усталость навалилась с новой силой. — Не спи! Фильм смотрим. Какой жанр предпочитаешь? — он уже копался в телеке, щелкая кнопками пульта, свет экрана освещал его сосредоточенное лицо. — Ну… ужасы… драму… фэнтези… — перечисляла она на автомате, чувствуя, как абсентная волна накатывает с новой, теплой силой, окутывая сознание ватой. Веки снова стали тяжелыми. — Что угодно… Лишь бы не скучно… — Выбирай конкретнее, — настаивал он, прокручивая список. — «Астрал»? — всплыло первое название из списка в памяти, ассоциирующееся с чем-то напряженным. Подходящим настроению. — Давай, — Рома быстро нашёл фильм, запустил его. Устроился рядом, на краю кровати, стараясь не слишком раскачивать пружины. Приглушенные, тревожные звуки саундтрека заполнили комнату. Катя вспомнила про шоколад. С шуршанием развернула фольгу, отломила большой угол плитки, почувствовав сладкий, насыщенный запах какао. Принялась жевать, ощущая, как сладость и жирность обволакивают язык, приглушая горьковатый привкус абсента. — Ой, а дай-ка кусочек! — Рома потянулся к плитке в её руке, не дожидаясь ответа, его пальцы почти коснулись шоколада. — Ээээ… — она инстинктивно отдернула руку к груди, прикрывая шоколад. — Обойдёшься! — посмотрела на него с внезапным, детским вызовом в глазах, подчеркивая своё право на эту маленькую слабость. Уголки губ дрогнули. — Вот так и покупай вкусняшки. Всё, больше не буду, — заявил он обиженно-детским тоном, отворачиваясь к экрану, но краем глаза наблюдая за ней. — Ну и пожалуйста! — Катя закатила глаза с преувеличенным презрением, демонстративно отвернулась к экрану, откусив ещё большой кусок. Жевала агрессивно, с хрустом, выражая в этом жесте всю накопившуюся усталость и обиду. — Даже спасибо не сказала, что вытащил, шоколад купил, — пробурчал он себе под нос, глядя на мерцающие на экране тени. — А ты меня по-человечески поцеловать не можешь! — фыркнула она, с набитым ртом, крошки шоколада оседали на куртке. — Вот и вся благодарность! — Могу. Но не буду, — упёрся Ромка, уставившись в экран с преувеличенным вниманием, скрестив руки на груди. Его поза была закрытой. — Больно надо было! — буркнула она, уже тише. — Ты меня вообще ни разу сама не поцеловала! — Не пизди! — Катя возмущённо вскинула руки, чуть не выронив драгоценную плитку. Шоколад треснул. — Я тебя целовала! И не раз! Сама! — её щеки вспыхнули. — Да? — он медленно повернулся к ней, скептически приподняв бровь, в его глазах мелькнул вызов. — И когда же? Конкретно? Не припоминаю такого. Уверен – не было. — А наш второй поцелуй не припоминаешь? А? — её глаза сверкали в полутьме комнаты, отражая свет экрана. Голос звенел от обиды и пьяной уверенности. — Не помню. Уверен – не было. Ты что-то путаешь, — он пожал плечами, скепсис в голосе звучал как последняя капля. — Ну раз так… Я домой. — Катя резко поднялась с кровати. Пружины жалобно заскрипели, протестуя. Она не глядя сунула полуразломанную плитку шоколада в карман и направилась к выходу из комнаты, спотыкаясь в полутьме о край ковра. Спина была прямая, но в этой прямоте читалась обида и усталость.