#Жизньболь

Лес… опять он. Непроходимая стена зелени, встретившая её за околицей деревни, казалась одновременно и убежищем, и ловушкой. Каждый визит сюда был попыткой убежать – от мыслей, от тишины дома, от самой себя. Но тишина леса была иной: живой, дышащей, наполненной скрытыми звуками и влажными запахами, которые лишь подчеркивали ее собственное одиночество. Девушка шагала по сырой, холодной земле, ощущая, как влага просачивается сквозь тонкую подошву кроссовок, холодит стопы. С каждым шагом мягкий грунт слегка проваливался под весом, оставляя четкие отпечатки на тропинке, едва различимой среди папоротников и корней. С хрустом переступая через поваленные, скользкие от мха и гнили стволы деревьев, она ловила равновесие, цепляясь пальцами за шершавую кору еще стоящих исполинов. Каждый ее шаг отдавался глухим, приглушенным эхом в звенящей тишине лесной чащи, словно лес внимательно слушал ее вторжение. Воздух был невероятно чистым, резким, обжигающим легкие после спертой атмосферы дома, с едва уловимым, приглушенным запахом далекого болота – сладковатой затхлостью – и густым ароматом прелых листьев, хвои и влажной древесной коры. На душе была только густая, тягучая пустота, тяжелая, как свинец, заполнявшая все внутреннее пространство. Катя чувствовала, как она заполняет ее изнутри, разливаясь холодной волной, вытесняя все остальное – желания, надежды, даже страх. Эта пустота была знакомой, почти уютной в своей предсказуемой тяжести, но от этого не менее гнетущей. Мысли, обычно такие навязчивые, роем кружащиеся в голове, отошли куда-то далеко на второй план, словно приглушенные, поглощенные этим всеобъемлющим лесным молчанием. Они не исчезли, а лишь затаились, как звери в чаще, готовые в любой момент выпрыгнуть наружу. Сейчас же на первый план выходили ощущения: холод земли, шершавость коры под пальцами, влажный воздух на лице. Она глубоко вдохнула, пытаясь втянуть в себя этот холодный, почти лечебный воздух, наполнить им легкие до боли, смыть внутреннюю грязь. Грудь расширилась, холодный поток прошел по дыхательным путям, вызывая легкое головокружение. Нахмурившись, блондинка свернула немного влево, обходя огромный, покрытый бархатистым изумрудным мхом валун, лежащий на пути как спящий великан. Его поверхность была холодной и влажной даже на расстоянии. Задержав взгляд на могучем, причудливо кривом дереве, чьи переплетенные, обнаженные корни напоминали клубок сплетенных змей, Катя зависла, задумавшись. Дерево казалось воплощением упорства и боли, выжившим вопреки всему. Она не заметила невысокий, почти сровнявшийся с землей, скользкий от влаги пень, в который влетела коленом с размаху. — Ёмаё… — выдохнула она, сморщившись от резкой, пронзительной боли, ударившей в кость. Острая волна прошла по ноге. И, повернувшись, тяжело уселась на этот самый пенек, ощутив его твердость и холод даже сквозь плотную ткань джинсов. Шершавая, неровная поверхность впивалась в кожу бедер. Боль в колене пульсировала, отвлекая на мгновение от внутренней тяжести. И словно плотина прорвалась. Мысли, будто сорвавшись с цепи, обрушились на нее лавиной, сметая хрупкое спокойствие. Они сменялись со скоростью света, хаотично перескакивая с одного болезненного воспоминания на другое: лицо Саши перед выстрелом преследующее её во снах, липкий страх в переулке, гулкая пустота квартиры в Питере, холодный металл пистолета в руке, равнодушные глаза врачей. Картины мелькали ярко, остро, оставляя после себя лишь горький осадок. В основном, в последнее время, в ее жизни царили только тяжелая, давящая грусть, гнетущая, как предгрозовая туча, тоска и леденящая, пронизывающая до костей печаль. Казалось, яркие краски навсегда покинули ее мир, оставив лишь оттенки серого и унылой коричневой грязи. Солнце светило, но не грело; цвета были, но безжизненны. От этого осознания, от всей этой нахлынувшей волны безысходности, Смирновой захотелось плакать. И она не стала сопротивляться. Сопротивляться было бесполезно и утомительно. Слёзы, горячие и соленые, навернулись на глаза, переполнили веки и ручьями потекли по ее щекам, оставляя влажные, липкие дорожки. Они текли быстро, не давая времени стереть их, смешиваясь с пылью на лице. Она просто сидела, сгорбившись, поджав ноги, и давала им свободу, чувствуя, как подбородок предательски дрожит, как сдавленные рыдания сотрясают грудную клетку. Плач был тихим, почти беззвучным, лишь прерывистые всхлипы нарушали лесную тишину. Это был плач усталости, потери и бессилия. Просидев так неизвестно сколько времени – минуты или часы слились в одну точку страдания – блондинка вдруг услышала негромкий, нарочито вежливый кашель и приятный, низкий мужской голос, нарушивший ее уединение и тишину. — Извините, я вам не помешаю? Катя резко подняла заплаканное, опухшее лицо, ощутив, как слезы застывают на холодном воздухе. Слева, в нескольких шагах, словно материализовавшись из лесного сумрака, стоял невысокий, но крепко сбитый мужчина, лет тридцати. На нем были поношенные, выцветшие джинсы и простая серая футболка, не скрывающая силуэта коренастого тела. Он смотрел то на Катю, то на другой, низенький, почти скрытый папоротником пенек рядом с ней, который девушка раньше не заметила. Его взгляд был спокойным, без тени осуждения или навязчивого любопытства, скорее отстраненно-наблюдающим. — Не помешаете, — отмахнулась Катя хрипло, голос был сорванным от плача. Снова уткнулась лицом в ладони, стараясь скрыть следы слез, смущенно вытирая щеки. Ей было невыносимо стыдно и неловко перед этим незнакомцем, застигнутым в момент такой беспомощной слабости. Тепло от ладоней на лице было слабым утешением. Мужчина, не спрашивая больше, без лишних слов, беспардонно, но без агрессии или фамильярности, уселся на соседний, свободный пенек. Он устроился удобно, положил руки на колени. Несколько минут он просто молча сидел, смотря куда-то вдаль, вглубь леса, в сторону заходящего солнца, лучи которого пробивались сквозь кроны длинными золотыми стрелами. Он словно давал девушке время прийти в себя, собраться, не торопя и не давя. — У вас явно случилось что-то плохое, раз вы так горько заливаетесь в слезах, — наконец подытожил он тихим, ровным голосом, повернув голову в сторону Смирновой. В его темных глазах читалось скорее спокойное любопытство, чем назойливая жалость или сочувствие. — Это не ваше дело, — пробурчала она в ладошки, голос был глухим и обрывистым. Но потом, словно сопротивление внезапно сломалось под тяжестью наболевшего или под влиянием его спокойной отрешенности, она оторвала ладони от лица и посмотрела на него прямо. Ее глаза были красными, опухшими, веки тяжелыми. — Иногда становится легче, если выговориться совершенно постороннему человеку. Никаких последствий, никаких оценок. Никто не осудит, не даст ненужных советов. Просто… высказать то, что накипело, — он слабо, едва заметно, ободряюще улыбнулся одними уголками губ. Улыбка не дошла до глаз. Катя всхлипнула, смахивая новую, предательскую слезу тыльной стороной ладони. Что-то в его спокойном, почти безэмоциональном тоне, в этой лесной отрешенности, в самом факте его присутствия без давления, сломало ее последние заслоны. Воздух показался менее густым. И она, запинаясь, сбивчиво, путая слова и хронологию, начала пересказывать ему всё. Начала со своего отъезда из города, с того дня, который перевернул всё. Как ее лучший друг, ее якорь, Саша, совершил суицид, застрелившись прямо под ее окном на холодном асфальте. Как спустя время, в темном питерском переулке, ее изнасиловал незнакомец, оставив лишь ощущения грязи, боли и стыда. Как она сама чуть не погибла, глотая горсти таблеток, пытаясь заглушить невыносимую душевную боль, найти хоть какое-то забвение. Как в итоге бросила мать одну с отчимом-тираном, сбежав сюда, в эту деревню, в дом, ставший скорее убежищем, чем домом… Голос ее то срывался на визгливую ноту отчаяния, то затихал до шепота, пересыхая, но она говорила, выплескивая наружу то, что годами копилось, давило изнутри, отравляя каждую минуту. Мужчина все это время молча слушал, не перебивая, не проявляя бурных эмоций. Он сидел неподвижно, лишь иногда кивая, словно подтверждая, что слышит. Его лицо оставалось спокойным, маловыразительным. Когда Катя замолчала, иссякнув, выдохнув последние слова, он молча, без спешки, полез в карман своих потертых джинс. Оттуда он достал небольшой, аккуратно сплетенный из ярких ниток браслет и протянул его Кате. — Возьмите. Это браслет моей бывшей жены, — сказал он просто, без пафоса. Браслет был красивым, теплого оранжевого цвета, с мелкими, искусно вышитыми на нем нежными цветочками, похожими на миниатюрные лилии. Нитки были мягкими на ощупь. — Она тоже… переживала тяжелые времена. Очень тяжелые. Говорила, он приносит ей спокойствие… Может, и вам поможет. — Красивый, — прошептала Катя, автоматически, почти не глядя, принимая подарок от незнакомца. Ее пальцы сжали плетеные нитки, ощутив их шершавость и прочность. В этом жесте была какая-то детская надежда на чудо. — Это лилии? — она указала на один из вышитых цветочков, ее голос был тихим, лишенным силы. — Да, — мужчина с той же легкой, отстраненной улыбкой смотрел на немного успокоившуюся, обессиленную Смирнову. Казалось, его просто радует, что поток слез у нее подсох, истерика прошла. Ничего более. — У меня маму зовут Лилия… — девушка невольно, слабо улыбнулась, глядя на браслет. Она осторожно, как что-то хрупкое и ценное, убрала браслет в карман куртки, ощутив его легкий вес. — Удачи вам… и… не грустите больше, — сказал он, мягко, но как-то формально глядя ей в глаза. — Вас ждёт большое будущее. Поверьте, — он слабо улыбнулся в последний раз, кинул прощальный, беглый взгляд на блондинку. После чего встал легко, без усилий, и неторопливо зашагал прочь, в сторону заходящего солнца, чьи лучи уже почти не пробивались сквозь густую листву. Его фигура быстро растворилась между темнеющими стволами деревьев, сливаясь с тенями. Катя моргнула, словно выходя из глубокого транса, из мира боли, в который ее погрузил собственный монолог. Она встала с пня, ощутив онемение и легкое покалывание в затекших ногах. Щёки уже почти высохли, оставалось лишь ощущение легкой стянутости кожи и соленой липкости на ресницах. В порыве слёз и откровений она и не обратила внимания тогда, что последняя улыбка его была какая-то… странная. Слишком застывшая, с едва уловимым, холодным огоньком хитринки в уголках глаз. Но сейчас, в тишине опустевшего леса, это показалось надуманным, игрой воображения и усталости. "Просто странный мужик", — подумала она, отряхивая джинсы. Заходя в свой небольшой, покосившийся деревенский дом, девушка с силой тряхнула головой, словно стряхивая тяжелые мысли, липкую паутину воспоминаний. Она разулась в прихожей, ощущая прохладу половиц под босыми ногами, оставив грязные ботинки у порога, и прошла в гостиную. Запах чистоты и свежевымытых полов ударил в нос. Вчера она наконец-то, в приступе почти маниакальной активности, выдраила дом до блеска, вымыв каждый угол, вытряхнув пыль из самых потаенных мест. Теперь в ее жилище можно было, как говорится, языком по полу пройтись, настолько было чисто и пусто. Этот маленький подвиг в борьбе с внутренним и внешним хаосом приносил слабое, но все же удовлетворение, чувство контроля над хоть чем-то. Плюхнувшись на старый, потертый, но мягкий и знакомый диван, Катя вдруг вспомнила про браслет. Ощущение чего-то инородного в кармане. Она достала его, развернула из скомканной ткани куртки, и принялась внимательно осматривать при желтом свете лампы. Плетение было плотным, аккуратным, без торчащих ниток, цветы – вышиты тонко, с явным мастерством. Повертев его на пальце, ощущая гладкость ниток, Катя встала с дивана, потянувшись от усталости. Подошла к старому туалетному столику в углу комнаты, потянула ящик с легким скрипом. Убрала браслет в ящик с другими, редко надеваемыми украшениями, лежавшими без дела: пара старых, потускневших сережек и тоненькая, почти порванная цепочка. Закрыла ящик с легким стуком. Захлопнув ящик, блондинка тяжело опустилась в плюшевое кресло напротив старого телевизора. Пальцы нащупали пульт на подлокотнике. Она щелкнула кнопкой. Экран ожил, замигал. По нему шла какая-то нудная передача про ремонт кухонь, голос ведущего звучал монотонно. Смирнова держалась недолго – через пару минут раздраженно нажала на большую красную кнопку выключения. Телевизор с тихим щелчком и шипением погас, погрузив комнату в глубокий, давящий полумрак, нарушаемый лишь слабым светом лампы на столике. Тишина снова стала сжиматься вокруг, тяжелая и немилосердная. Катя вздохнула, ощущая, как пустота возвращается. Потянулась за телефоном, лежавшим на журнальном столике рядом с пустым стаканом. Может, позвонить кому? Хотя кому? Кому она нужна в таком состоянии? Она пролистала телефонную книгу. Имена и номера мелькали на экране, большинство – призраки прошлой, городской жизни, люди, от которых она сама отгородилась стеной молчания. Взгляд остановился на номере, подписанном просто: «Пятифан». Сердце екнуло. Немного подумав, нервно покусывая нижнюю губу до боли, девушка нажала на вызов и приложила холодный корпус телефона к уху. Размеренные, монотонные гудки раздались в тишине комнаты, каждый звучал громче предыдущего, слегка раздражая, нагнетая напряжение. Наконец, на той стороне послышалось негромкое, чуть хрипловатое: «Алё». — Алло… — Катя ответила и резко замолчала. Ком встал в горле. Все подготовленные заранее фразы, все оправдания, все попытки начать разговор нормально, как будто выветрились из головы вместе с легким вечерним ветерком, который шел из открытого настежь окна, трепал занавески. — Как дела…? — тупо, глупо спросила она и мысленно стукнула себя по лбу: "Блять, Катя, оригинальней некуда!". Пальцы сжали телефон. На другом конце тянулась напряженная, звенящая тишина. Можно было подумать, что парень просто сбросил вызов. Но Катя уловила ровное, чуть слышное дыхание в трубке, опровергающее эту мысль. Она замерла, ожидая, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Не знаю, — наконец послышался знакомый, чуть усталый, отстраненный голос Ромы. — Могло быть и лучше. Ты что-то хотела? — его тон был нейтральным, без злости, но и без капли прежнего тепла или дружелюбия. Холодным. — А…э…ну…кхм… — Катя растерялась окончательно и начала бормотать что-то невнятное, чувствуя, как жарко и стыдно становится. — Я хотела сказать… — она задумалась, а потом вдруг громко, почти выкрикнула куда-то в потолок, не в трубку: — Что. Я. Блять. Хотела. Сказать?! — она зажмурилась и отчаянно стукнула себя ладонью по лбу, пытаясь собрать мысли в кучу. Собралась с духом, глубоко вдохнула. — Короче, прости меня, пожалуйста, — выдохнула она в трубку, голос дрожал, и добавила тише, почти шепотом, сдавленно: — За всё. И снова тишина. Густая, давящая. Где-то из трубки послышался сдавленный звук, словно Пятифан отодвинул от себя динамик или прикрыл его рукой. Возможно, это был короткий, сдержанный смешок? Или усталый вздох? Катя не могла понять. — Да не, я не обижаюсь, — наконец сказал он, и в его голосе появились знакомые, чуть более мягкие нотки, тень прежнего Ромы. — Это всё мелочи, ерунда. Тебе напомнить из-за чего мы вообще поссорились? — спросил он, и в тоне прозвучало что-то вроде старой, привычной колкости, но без злобы. — Не стоит… — блондинка прикрыла глаза ладонью, но невольно, слабо улыбнулась уголками губ. Его тон стал чуть теплее, человечнее. Она почувствовала легкое облегчение. — Не буду… — он помолчал, пауза затянулась. — Кстати, у тебя же скоро день рождения, да? — голос снова стал серьезным, деловым. — Боюсь, я не смогу прийти. Улыбка мгновенно спала с лица Кати, как будто ее стерли. Сердце неприятно, болезненно сжалось, упало куда-то вниз. Внутри все похолодело. — Да? — она постаралась, чтобы голос не дрогнул, звучал ровно, но это далось с усилием. — Жаль… Могу узнать причину…? — спросила она, пытаясь скрыть разочарование и тревогу. — Ты реально не знаешь…? — в его интонации явно читалась растерянность, даже легкое удивление. — И тебе даже Полина с Антоном не рассказали? Они же в курсе, — добавил он, и в голосе послышалось непонимание. — Нет, — ответила Катя быстро, нахмурившись. — Я их в последнее время не видела даже, — она все еще не понимала, к чему он клонит, почему не может просто, прямо сказать причину. Это начинало нервировать, нарастало раздражение. "Скажи уже!" — Если коротко, — он сделал ощутимую паузу, будто собираясь с мыслями, взвешивая слова. — Я снова в больнице… Девушка замерла, словно в нее ударили током. Телефон чуть не выскользнул из внезапно ослабевшей руки. Воздух перестал поступать в легкие. Она не знала, что сказать, как реагировать. В голове пронеслось: "Опять? Что случилось? Почему?" — А что случи… — начала Екатерина, но ее резко, грубо перебили. — Сейчас, Кать, подожди… — она отчетливо услышала, как он отодвигает телефон от рта. Его голос стал приглушенным, обращенным к кому-то в комнате, за дверью: — Заходите! — и сразу после этих слов, прежде чем она успела что-либо понять или сказать, в трубке раздались короткие, отрывистые гудки. Он сбросил. Связь прервалась. — Ага… — пробормотала девушка глухо, тупо глядя на погасший экран телефона. Она встала с кресла, ощущая странную, ледяную пустоту внутри, и медленно, как автомат, пошла в сторону кухни. Отложила телефон на кухонный стол с гулким, резким стуком. Машинально открыла холодильник. Яркий свет ослепил. Оттуда она достала холодную кастрюлю с вчерашним борщом, поставила на стол с глухим стуком. Налила себе полную тарелку густой, остывшей жидкости. Сев на стул, ощущая его холод через ткань, она начала неспешно есть его холодным, почти не ощущая вкуса, лишь консистенцию овощей и холод бульона. Холодная ложка неприятно, громко звенела о фарфоровые края тарелки, звук резал слух.

***

Бросив ложку в пустую тарелку с глухим, финальным стуком, Катя подперла рукой тяжелый, усталый подбородок. Уставший, потухший взгляд блуждал по знакомым, давно надоевшим предметам кухни: занавескам в горошек, пылившимся на подоконнике, старой микроволновке с потертыми кнопками, столу со сколом на углу, о который она постоянно задевала коленом. Взгляд невольно зацепился за бутылку коньяка, одиноко, как маяк забвения, стоявшую на верхней пыльной полке шкафа. Темно-янтарная жидкость манила обещанием покоя, тумана для мыслей. Она поймала себя на том, что слишком долго, почти гипнотически на нее смотрит, ощущая знакомое, опасное желание. Резко помотав головой, словно отгоняя навязчивую, ядовитую мысль, девушка встала из-за стола. Тарелка звякнула о ложку. Она пошла в гостиную, чувствуя тяжесть холодной еды в желудке. Катя недолго сидела на диване, бесцельно переключая каналы телевизора. Мелькали лица, реклама, краски – все это не оставляло следа в сознании, лишь раздражало. Заскучав, вернее, не находя себе места от гнетущих мыслей о Роме в больнице, о своем одиночестве, о приближающемся дне рождения, девушка поднялась, ощущая беспокойство в ногах. Пошла в коридор. Натянула на ноги свои любимые, удобные черные ботинки на платформе, почувствовав их знакомый вес. Выйдя из дома, она ощутила, как в лицо ударил прохладный вечерний ветерок, пахнущий скошенной травой, землей и приближающейся ночью. Воздух был свежим, но не приносил облегчения. Вздохнув полной грудью, блондинка направилась гулять по тихой деревенской улице, куда глаза глядят. Фонари уже зажглись, отбрасывая длинные, искаженные тени на асфальт. В окнах домов теплился желтый свет. Вдалеке, у забора одного из аккуратных домиков, она заметила девушку. Ярко-рыжая, почти огненная копна волос, большие круглые очки в тонкой оправе. Катя буквально почувствовала на себе ее пристальный, изучающий, немигающий взгляд. Как будто ее разглядывали под микроскопом. Остановившись, Катя нахмурилась и сама посмотрела ей прямо в глаза через дорогу, пытаясь понять, что ей нужно, кто она такая. Чувство неловкости смешалось с раздражением. Рыженькая, не смутившись, уверенно подошла к Смирновой, перейдя улицу, и протянула руку в знак приветствия, широко, открыто улыбаясь, обнажая ровные зубы. — Привет, меня Варей зовут. Светловолосая стояла в легком недоумении, переводя взгляд то на протянутую руку, то на незнакомое, улыбающееся лицо Варюши. "Запишу в список странных знакомств, пожалуй… На втором месте после Саши", — мелькнула мысль, и тут же нагнали знакомую, острую тоску и боль от воспоминаний о погибшем друге. Но Катя быстро встряхнулась, отогнав призрак. Собравшись, блондинка в ответ, чуть нерешительно, пожала протянутую руку. Ладонь у Вари была теплой, мягкой и немного потной от жары. — Эм… привет, я Катя.. — Смирнова попыталась изобразить слабую, вежливую улыбку, но получилось натянуто, криво. — Приятно познакомиться. Слушай, а ты та самая? Ты Рому Пятифана знаешь? — вопрос девчушки прозвучал неожиданно, прямолинейно и странно. Улыбка не сходила с ее лица. — Знаю… — настороженно протянула Катя, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — А в смысле "та самая"? — она нахмурилась и отпустила руку Вари, скрестив руки на груди защитным жестом. — Рома мне рассказал, — с той же открытой, бесхитростной улыбкой произнесла рыженькая, явно не чувствуя подвоха или неловкости ситуации. Она смотрела на Катю ожидающе. — Хм, — Катя склонила голову набок, ироничная, скептическая улыбка тронула ее губы. — И что же он тебе еще рассказывал? — спросила она, стараясь звучать нейтрально, но в голосе прозвучала колкость. — Рассказывал что скучает, — охотно, как будто ждала этого вопроса, продолжила Варя. — И еще, что ты хорошая, очень хорошая, — она кивнула, словно подтверждая свои слова, глядя Кате прямо в глаза. Екатерина лишь кивнула в ответ, не зная, что сказать. Чувство неловкости нарастало. — Ну… ладно. Была рада. Пока, — распрощавшись с девушкой коротким кивком, Катя пошла дальше по улице, направляясь куда глаза глядят, стараясь не оборачиваться. Она не заметила, как вышла к местной небольшой больнице, знакомому белому одноэтажному зданию с потускневшей синей вывеской. Фонарь у входа мигал. Недалеко от входа, в круге света фонаря, ее окликнул знакомый голос. — О, Смирнова, здрасьте. Катя обернулась, щурясь от света. — Привет… Антон, — она удивленно смотрела на тёмноволосого Петрова, который явно был блондином в последний раз, когда она его видела. Темные волосы резко изменили его облик. — Покрасился, что ль? — спросила она, указывая взглядом на его голову. — Неудачный эксперимент, — с легким вздохом ответил Антон, снимая очки и убирая их в карман рубашки. На его плече лежало что-то небольшое, стеклянное и подозрительно похожее на крошечного, хрупкого человечка. Стекло ловило свет фонаря, мерцая холодными бликами. — А это что..? — с неподдельным любопытством протянула Катя, указывая на странную фигурку. Она прищурилась, чтобы рассмотреть получше. — Но-но-но, полегче, — предупредил Антон, слегка прикрывая стеклянную фигурку ладонью, как бы защищая ее. — Стеклянного человечка не трожь. Он нервный. И кусачий. — Извини… — Катя отдёрнула руку, которую уже непроизвольно протянула. — Кстати, тебе идет тёмный цвет, — добавила она, разглядывая его, пытаясь перевести разговор. Темные волосы действительно делали его лицо более резким, загадочным. — О, привет, Полин, — она заметила идущую к ним из тени Полину. Девушка была в белой медицинской маске, закрывавшей нижнюю часть лица, оставляя на виду лишь серьезные глаза. — Слушай, это хоть и не обидно, — продолжил Антон, смотря на свою стеклянную ношу с отцовской нежностью и осторожностью, — Но стеклянный человечек и укусить может. Я вот про что говорю, — он перевел взгляд на Катю, его глаза были усталыми, но живыми. — Как дела у тебя? Столько лет не виделись. — Как видишь, жива… вроде, — ответила Катя, переводя взгляд с Полины на Антона, пытаясь уловить ее настроение под маской. — Ооо, кстати, у меня же день рождения скоро! — вдруг вспомнила она, уловив момент. — Придете? Если, конечно, без стеклянных гостей, — кивнула она на человечка, стараясь звучать шутливо. — Если получится, я приду, — улыбнулась Полина глазами, хотя маска скрывала ее рот. Голос ее звучал немного глухо, приглушенно тканью. — Э, да, наверное, — кивнул Антон, поправляя стеклянного человечка, который, казалось, задремал. — Кстати, тут еще куча всего без тебя произошло. Если ты к Роме, то он тут, в больнице. В палате лежит под номером двадцать четыре, вроде, — он указал большим пальцем за спину, в сторону здания. — Надеюсь, у меня кроме вас некого приглашать… — Катя натянуто улыбнулась им в ответ. Мысль о пустом доме и тишине в день рождения была невеселой, гнетущей. — Если сможем, то придём, — кивнул Антон, глядя на мерцающую фигурку на плече с легкой усмешкой. — А как ты его сделал? — с искренним, детским интересом спросила Катя, приглядываясь к сложным граням, игре света внутри стекла. — Он такой прикольный. — Щас укушу, — раздался тоненький, звенящий, как хрусталь, голосок, исходящий от стеклянной фигурки. Он сонно потянулся, и крошечные ручки-отростки блеснули. Антон хмыкнул. — В огненный круг бросил кусок заговоренного стекла из зеркала Душ. Что-то ещё? — ответил он уклончиво, но с легкой гордостью в голосе, как изобретатель. — Ахринеть, — улыбнулась Катя, несмотря на тревогу. — Я бы хотела себе такого. Хотя бы посмотреть поближе. — Кусается, — предупредил Антон уже серьезнее. — И эксперименты любит ставить. Над людьми. Или над хозяином. Как видишь, — он указал пальцем на свои темные волосы, — Я стал брюнетом. Не по своей воле. И глюки теперь еще больше. А еще видения, бля, — он потер виски, и в глазах мелькнула усталость. — Но есть и хорошие стороны. Делает косички к примеру, — Антон тронул свою короткую, небрежно собранную косичку на затылке. — И магию легче учить с ним. — Хах, зато жить не скучно, — усмехнулась Смирнова, вспоминая свой пустой, тихий дом, где единственным собеседником была тишина. — Это да, — согласился Антон, глядя на человечка с привычной снисходительностью. — Он нередко меня чернокнижником называет или… отцом, — он снова хмыкнул, но в этом смешке было что-то теплое. — Это… мило, — сказала Катя. — Я про второе, если что, — уточнила она, переводя взгляд на молчаливую Полину, стоявшую чуть в стороне. — Полин, а почему ты в маске? Заболела? — спросила она, глядя на закрытое лицо подруги. — А…э…да. Да, заболела, — девушка слегка отвела взгляд, поправила маску, подтянула ее повыше к переносице. — Не хочу никого заразить. Просто простуда. — Скорейшего выздоровления, — заботливо, искренне произнесла Смирнова. — Ну ладно, я пойду тогда, мне еще приготовить ужин надо, — Катя помахала рукой и зашагала в сторону своего дома, оставив их у входа в больницу. — Пока, — послышалось от Полины. Она помахала ей рукой, но когда заметила, что рукав куртки сполз, обнажив кисть с неестественно длинными, острыми, почти когтистыми ногтями странного синеватого оттенка, быстро убрала руку в карман. Катерина этого не заметила, так как уже шла спиной к ним, погруженная в свои мысли о Роме в палате 24. Дойдя до дома, девушка поняла, что уже совсем стемнело. Небо стало глубоким синим бархатом, загорелись первые бледные звезды. Воздух наполнился вечерней прохладой. Зайдя в дом, она разулась, ощутив блаженство босых ног на прохладном полу, и, тщательно помыв руки с мылом под струей холодной воды, пошла на кухню. Смирнова решила не заморачиваться. Усталость брала свое. Просто вскипятила чайник, дождалась его громкого шипения и свиста. Залила кипятком доширак в глубокой миске. Пока лапша набухала, издавая легкий пар и запах искусственных специй, она рассеянно смотрела в открытое окно на темный, таинственный сад, на очертания деревьев против ночного неба. Съев половину горячей, соленой лапши, Катя услышала настойчивый, гулкий стук в дверь. Раздался второй, более нетерпеливый. — Кого там принесло… — нахмурилась она, вытирая рот бумажной салфеткой, чувствуя раздражение от прерванного ужина. Пошла открывать. — Кто там? — громко спросила, прильнув к холодному стеклу глазка. В полумраке крыльца стоял мужчина в темной куртке с логотипом курьерской службы. В руках – пластиковая переноска для животных. За решетчатой дверцей мелькнуло что-то черно-белое. Не дождавшись ответа, блондинка распахнула дверь, сердце неожиданно забилось чаще. Радость, теплая и яркая, вспыхнула в ее глазах. — Ну наконец-то! — Катя почти вырвала переноску из рук ошарашенного мужчины и, кинув короткое, скомканное: "Спасибо, всего доброго!", захлопнула дверь перед его носом, не дослушав возможных вопросов. Сердце колотилось от предвкушения, от радости встречи. Пройдя в гостиную, девушка поставила переноску на пол у дивана и осторожно, дрожащими пальцами, открыла защелку дверцы. Из нее вальяжно, с достоинством королевы, вышла красивая кошка чёрно-белого окраса – ее американская короткошёрстная, Ежевика. Она потянулась, выгнув спину дугой, зевнула, обнажив острые маленькие зубки. — Ежечка! Солнышко моё! Я так скучала! — Смирнова счастливо, но осторожно подхватила кошку на руки, прижала к груди, ощущая ее теплый, живой вес, мягкость шерсти. Кошка издала лишь короткое недовольное «Мя», но потом, почувствовав знакомые руки, знакомый запах, расслабилась и замурчала громко, глубоко, тычась холодным, влажным носиком в щеку девушки. Мурлыканье заполнило комнату, наполнив ее жизнью. Положив кошку на диван, где та немедленно начала обнюхивать новую обстановку, топчась лапками по пледу, Катя пошла в спальню, чтобы переодеться в пижаму. Ночь на дворе, пора спать, хотя мысли о Роме не отпускали. Она натянула свою старую, растянутую, но любимую широкую футболку с выцветшим принтом и свободные, мягкие пижамные штаны. Зашла в ванную. Почистила зубы мятной пастой, ощущая свежесть во рту. Умыла лицо холодной водой, чувствуя, как она освежает кожу. Смотря на свое отражение в зеркале над раковиной, она увидела, как длинные, выгоревшие пряди светлых волос снова лезут в глаза, цепляются за ресницы. Сначала Катя спокойно несколько раз заправляла их за уши, но они тут же выскальзывали. Но когда они выскользнули в очередной раз, прямо во время умывания, она психанула. Раздражение накопившейся усталостью, переживаниями, на себя – выплеснулось наружу. Быстро сгоняла на кухню, схватила большие, тяжелые острые ножницы для мяса. Вернувшись в ванную, встала перед зеркалом. Взяла прядь у виска... и решительно отрезала. Прядь белых волос беззвучно упала на белый кафель пола, легким перышком. Потом еще. И еще. Она резала, почти не глядя в зеркало, пока волосы не стали едва доставать до плеч, открывая шею и лицо. Получилось не идеально, рвано, неровно, но смотрелось... свежо, по-другому. "Завтра запишусь в парикмахерскую", — подумала она, сметая соринки волос с раковины мокрой ладонью. Отражение в зеркале казалось чужим, но решительным.