#Жизньболь

Просидев на диване без дела, гладя мурчащую, свернувшуюся тугой, теплой булочкой Ежевику, ощущая под ладонью ритмичную вибрацию довольства и мягкость шерсти, Катя кинула рассеянный взгляд на старые настенные часы. Стрелки неумолимо ползли вперед. Тиканье казалось громким в тишине комнаты. Было уже поздно. Глубоко за полночь. Деревня за окном погрузилась в сонное молчание летнего вечера, лишь изредка нарушаемое отдаленными чьими-то шагами на улице или руганью соседей. Ощущение времени расплывалось, как и границы между днем и ночью. Вздохнув, тяжело, как будто поднимая невидимый груз, она встала. Мышцы ног затекли от неподвижности. Мурлыканье кошки сменилось недовольным ворчанием из-за прерванного удовольствия. Мысль о Роме, о его словах, брошенных в трубку как камень – "Я снова в больнице" – о его нарочитой недоговоренности, загадочных паузах, не давала покоя, грызла изнутри, как назойливый грызун, не оставляя места покою. Что с ним? Почему он не говорит? Эта неизвестность была хуже самой плохой новости. Она пошла обратно в спальню, но вместо мягкой, зовущей ко сну пижамы, машинально, почти против воли, надела чистую темную юбку, ощутив прохладу ткани на коже, и заправила в нее свежую, черную, чуть жестковатую рубашку. Одежда казалась броней перед неизвестностью больничных стен. Быстро прошла в коридор, где царил полумрак, нащупала на привычном месте еще теплые, пахнущие улицей ботинки на платформе. Натянула их на босые ноги, ощутив знакомый вес и поддержку. С ключами в руках, холодными от ночной прохлады и собственного волнения, она тихо пробормотала себе под нос, глядя на закрытую, как щит, дверь, за которой оставался дом и спящая кошка: — Палата номер двадцать четыре говоришь… — голос прозвучал чужим, сухим шепотом в тишине прихожей. Смирнова повернула ключ в замке – щелчок прозвучал громко, как выстрел. Замок щелкнул, защелкнувшись с металлическим звуком окончательности. И решительно зашагала в сторону больницы, здания, чьи тускло освещенные окна маячили вдали, как огни чужого корабля в ночи. Улицы были почти пустынны, вымерли. Воздух был прохладным, влажным, пахнущим речной сыростью и пыльцой. Белые ночи делали темноту не такой густой, плотной, небо на севере светилось призрачным сиянием, как зарево далекого пожара. Каждый шаг отдавался эхом в тишине, подчеркивая одиночество этого ночного похода. — Плакал мой режим, — усмехнулась девушка про себя, но усмешка была безрадостной. Она чувствовала прилив адреналина – тревожного, колючего, заставляющего сердце биться чаще, а ноги двигаться быстрее. Смесь беспокойства и решимости гнала ее вперед. И вскоре, почти на автомате, она подошла к знакомому, теперь кажущемуся чужим и недобрым, зданию больницы, к освещенному желтым светом подъезду. Резкий запах дезинфекции ударил в нос еще на подходе. На всякий случай, Катя подошла к полупустой регистратуре, за столом которой сидела усталая медсестра средних лет. Та, не поднимая глаз от какого-то журнала или, возможно, экрана смартфона, скрытого под столешницей, буркнула неохотно, даже не глядя на посетительницу, голосом, лишенным интереса: — Второй этаж, налево, двадцать четвертая, — фраза прозвучала как отбывание повинности. Поднявшись по скрипучей, выщербленной лестнице, где воздух был еще гуще пропитан запахом лекарств и старой краски, Катя нашла нужную дверь с потускневшей металлической табличкой «24». Коротко, но твердо постучала костяшками пальцев по холодному дереву, звук казался гулким в тишине ночного коридора. За дверью царила тишина. — Ну? Кто там ещё? — послышалось из-за двери раздраженно, но узнаваемо – голос Ромы. В нем слышалась глубокая усталость, досада и что-то еще – апатия, может быть. Голос был хрипловатым, лишенным обычной энергии. Катерина приоткрыла тяжелую дверь, скрипнувшую на петлях, и осторожно высунула голову в щель. Внутри пахло лекарствами, йодом и спертостью. — Ну я, — сказала она просто, голос звучал тише, чем она хотела. Рома сидел на кровати, прислонившись к белым, мятым подушкам, в руках у него была толстая книга в потрепанной обложке, но он явно не читал, а просто смотрел в одну точку. Он поднял взгляд, и его глаза буквально округлились от удивления, брови поползли вверх. Он ахнул, но не громко, скорее выдохнул от неожиданности: — Ёп твою мать. Кать, и ты туда же? — спросил он, указывая пальцем на ее заметно укороченные, неровно обрезанные волосы, которые теперь открывали шею и часть ушей. На его лице смешались шок, недоумение и что-то вроде испуга, будто он увидел не ее, а призрак с короткой стрижкой. Его губы слегка приоткрылись. — Да меня задолбали длинные, — Смирнова закатила глаза с преувеличенным, напускным безразличием, пытаясь скрыть смущение от его взгляда. Зашла в палату, закрыла за собой дверь с тихим щелчком. Воздух внутри был тяжелым, пропитанным запахами антисептика, лекарств и чем-то затхлым, как в закрытом помещении без проветривания. Она прошла к кровати, ощущая на себе его неотрывный взгляд, и села на рядом стоящий холодный, жесткий пластиковый стул. Сиденье было неудобным, ледяным даже сквозь ткань юбки. — Вообще, я планирую завтра сходить в парикмахерскую и сделать стрижку покороче, нормально, — пояснила она, машинально теребя прядь новых, коротких волос у виска, ощущая их непривычную жесткость. — Дома я не смогла, получилось криво, — она махнула рукой, как бы отмахиваясь от темы. — Как ты тут вообще? — ее взгляд стал серьезным, заботливым, она вглядывалась в его лицо, пытаясь прочесть состояние. — Так и не сказал что с тобой случилось, — добавила она, глядя ему прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд. — Что за «снова в больнице»? — Ещё покороче? — удивленно поднял брови Рома, откладывая книгу на тумбочку с глухим стуком. Он покачал головой. — Под мальчика что ли? Или как это у вас называется… пикси? — спросил он, все еще не веря глазам, его взгляд скользил по ее голове, изучая новую форму. — Ты же… ну… — он не нашел слов. — Потом увидишь, — парировала Катя с легкой, смущенной улыбкой, чувствуя, как жар приливает к лицу под его пристальным взглядом. Она перекрестила ноги, стараясь принять более собранный вид. — Не уходи от темы. Что случилось? — настаивала она, наклоняясь вперед, кладя руки на колени. — Что у тебя? Почему ты здесь? Говори. — А со мной… — Роман немного призадумался, потирая переносицу, как будто собираясь с мыслями или пытаясь сформулировать что-то приемлемое. Он отвел взгляд, посмотрел на покрывало. — Со мной всё нормально. Видишь, живу и то хорошо, — он слегка улыбнулся, но улыбка была натянутой, не дотягивающей до глаз, где читалась только усталость и глубокая тень боли или беспокойства. — Лечусь. Просто… профилактика, — он махнул рукой, как бы отмахиваясь от важности темы. Катя не выдержала. Вид его натянутой улыбки, отведенного взгляда, эта попытка отмахнуться – все это вызвало волну жалости и раздражения одновременно. Она наклонилась вперед, через пространство между стулом и кроватью, и положила руку на его непослушные темные волосы, нежно погладила, ощутив их мягкость и тепло кожи головы под пальцами. Прикосновение было инстинктивным, желанием успокоить, достучаться. — Вот почему ты такой упрямый… — прошептала она, и в ее голосе прозвучала не только грусть и легкий упрек, но и усталость от его стен. — Рассказывать ничего не хочешь. Я же волнуюсь, Ром. Иначе бы не пришла сюда ночью, — ее пальцы замерли у его виска. Пятифан вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был усталым, измученным, но в нем появилось что-то теплое, смягчившееся, растаявшее под ее ладонью. Глаза стали глубже, человечнее. — Я не хочу говорить о своих проблемах, Кать. Честно, — его голос звучал тише, искреннее. — Это… слишком личное. Низко как-то. Стыдно, что ли. Будто жалуюсь, — он потупился, потом снова встретился с ее взглядом. — Лучше расскажи о себе, как жизнь? Что нового? — перевел он разговор, пытаясь улыбнуться ободряюще, но получилось скорее печально. — Хоть что-то хорошее? — добавил он, как будто ища соломинку. Катя зажмурилась на секунду, ощущая ком разочарования в горле, и покачала головой, убирая руку, чувствуя легкую обиду на его закрытость, на эту непреодолимую стену. Она откинулась на спинку стула. — У меня всё так же, нормально, — открыла глаза и посмотрела на парня, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, кривой. — Сегодня кошку мою наконец привезли с города, Ежевику, — голос ее оживился, говоря о кошке. — Ты же помнишь, я рассказывала про нее. Она тут, дома, спит сейчас, наверное, — добавила она, стараясь говорить о хорошем, уцепившись за эту ниточку нормальности. — Здорово! — лицо Ромы осветилось искренней, внезапной радостью, улыбка стала настоящей, широкой, растянув губы и заставив блеснуть глаза. — Познакомишь как-нибудь? Когда выйду? — спросил он с оживлением, его поза распрямилась, будто глотнул свежего воздуха. — Конечно, — Катя улыбнулась уже по-настоящему, глядя в его живые теперь глаза, радуясь его реакции, этому проблеску прежнего Ромы. — Обязательно познакомлю, — сказала она просто, чувствуя, как тепло разливается внутри от его отклика. Наступила небольшая пауза. Рома смотрел на нее, его взгляд стал мягким, изучающим. Он скользнул по ее лицу, по коротким, светлым волосам, открывшим изящную шею и скулы, придававшим лицу новую, более открытую выразительность. — Какая же ты у меня красивая, — тихо сказал он, почти прошептал. Слова прозвучали неожиданно искренне, без тени подвоха. — Улыбайся почаще, а? Тебе идет. Очень, — он сам слабо улыбнулся, и в этот раз улыбка коснулась глаз, сделав их теплыми. Он осторожно, почти робко, как будто боится спугнуть, протянул руку и провел пальцами по ее макушке, чуть касаясь кончиками коротких волос, как бы проверяя реальность стрижки, ощущая ее текстуру. Прикосновение было легким, теплым, пробежавшим током по коже головы. Девушка почувствовала, как жар мгновенно разливается по щекам, заливает лицо, шею, до самых мочек ушей. Кровь прилила к коже, заставив ее гореть. Она опустила голову, пытаясь скрыть навернувшийся румянец за внезапно ставшими слишком короткими прядями волос. Но короткие волосы, как жидкая, редкая занавеска, упали ей на лицо, лишь частично скрыв пылающую красноту, но не скрыв красноты ушей и шеи. Она сжала руки на коленях. — Ну ты чего? — Рома немного наклонился к ней через край кровати, пытаясь заглянуть под волосы, поддеть, вернуть ее взгляд. Его голос звучал ласково, с легкой, доброй издёвкой. — Стесняешься? — он мягко тронул ее подбородок, пытаясь приподнять лицо. — Кать? — Ничего.. — она заставила себя поднять голову, но лёгкий румянец всё ещё горел на щеках алым пятном. Она чувствовала его жар, как будто лицо обожгло солнцем. Глаза не хотели встречаться с его взглядом. — Просто… не привыкла к таким словам, — призналась она тихо, голос дрогнул. — Ой-ой-ой, — засмеялся он тихо, по-доброму, беззлобно. — Оказывается, это так легко, сделать так, чтобы ты засмущалась, — он покачал головой, улыбка не сходила с лица. — Давно комплиментов не получала? Надо исправлять, — пообещал он, и в его глазах мелькнул озорной огонек, почти прежний. Катя выпучила глаза в преувеличенном, комичном ужасе, и её щёки вспыхнули густым румянцем снова, до корней волос, казалось, заливая все лицо маской смущения. Она хотела что-то сказать, отмахнуться, пошутить в ответ, но Рома неожиданно, решительно взял ее за руку. Его пальцы были прохладными, сухими, но крепко сжали ее ладонь. Прикосновение было неожиданным, но не пугающим, а скорее успокаивающим, якорем в море смущения. — Только не уходи, пожалуйста, — проговорил он, и в его голосе вдруг прозвучала искренняя, почти детская мольба, уязвимость, которая тронула ее до глубины души. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде читалась не просто надежда, а почти страх – страх остаться одному в этой больничной тишине, страх, что она исчезнет, как и это мгновение близости. Он сжал ее руку чуть сильнее. — Я так скучал по тебе, Кать. По-настоящему. По твоим разговорам… по твоему смеху… по тому, как ты злишься… по всему, — он сделал паузу, глотая воздух. — Здесь так… тихо. И пусто. — Я не уйду… — прошептала она в ответ, чувствуя, как что-то сжимается в груди от его слов, от этой неприкрытой тоски в его тоне. Все смущение отступило перед этой волной сочувствия и нежности. Наклонившись, стараясь не задеть возможную капельницу или трубки, она осторожно, как что-то хрупкое, обняла его. Прижалась щекой к его плечу, ощущая сквозь тонкую ткань больничного халата тепло его тела, знакомый, родной запах, смешанный теперь с резкими нотами антисептика и лекарств. — И.. я тоже скучала, очень сильно… — призналась она, пряча лицо у его плеча, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. — Каждый день, — добавила шепотом. Рома ответил немедленно. Он обнял ее в ответ, прижал к себе с силой, которая удивила ее, учитывая его положение. Его объятия были крепкими, несмотря на больничную слабость, уверенными, почти отчаянными. Она почувствовала напряжение мышц его спины под тканью, его дыхание у своего виска. Он держал ее, как утопающий держится за спасительную доску. — Спасибо тебе… — прошептал он ей в волосы, его голос слегка дрогнул, сдавленно. — За то, что пришла. За то, что ты есть, — он замолчал, просто дыша, ощущая ее близость. Потом он отодвинулся чуть, ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо, и глядя ей в глаза, улыбаясь той самой теплой улыбкой, добавил: — А еще, ты можешь нормально меня обнять, если хочешь. Сильнее, — он слегка сжал ее плечи. — Я не сломаюсь. — Извини, — она улыбнулась виновато, смущенно, чувствуя, как снова краснеет. — Я боюсь сделать тебе больно.. случайно. Не знаю, что у тебя… где болит, — она осторожно провела ладонью по его плечу, как бы проверяя. — Даже если сделаешь, ничего страшного, — он улыбнулся шире, открыто, и в глазах засветились знакомые, жизнерадостные искорки, почти затмившие усталость. Девушка глубоко вздохнула, собралась с духом, отбросив последние сомнения. Медленно, но уверенно, крепче, чем прежде, обняла его снова. Обвила руками его торс, почувствовав под тонкой тканью халата контуры лопаток, позвонков, ребер. Она провела рукой вниз и вверх по его спине, ощущая тепло и жизнь под пальцами. Она почувствовала, как он чуть напрягся при более сильном прикосновении, как его дыхание на мгновение замерло, но он не отпустил, лишь глубже вдохнул и крепче прижал ее к себе. Опустившись губами к теплому, уязвимому изгибу между его шеей и плечом, она оставила там мягкий, быстрый, почти невесомый поцелуй – легкое, трепетное прикосновение губ к коже. И сразу же отстранилась, снова смущенно опустив взгляд на свои руки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а щеки пылают. Этот жест был спонтанным, вырвавшимся из самой глубины чувств. На его лице расплылась довольная, безмятежно счастливая улыбка. Она освещала все лицо, делая его моложе, смывая следы усталости и боли. Когда Катя уже собиралась уходить, Пятифанов неожиданно поднялся с постели. Он встал перед ней, перекрывая путь к двери. Осторожно, но твердо взял ее за плечи, развернул к себе, чтобы они стояли лицом к лицу. И крепко, по-настоящему крепко обнял. Его объятия были сильными, теплыми, всепоглощающими, как щит, как дом. Она почувствовала биение его сердца сквозь одежду, его дыхание у своего виска. Он наклонился и мягко, нежно, с бесконечной нежностью поцеловал ее в лоб. Губы были теплыми, мягкими, а поцелуй – долгим, говорящим больше слов. — Тогда до завтра, — прошептал он ей в волосы, его голос был тихим, но полным обещания. И медленно, нехотя, словно отрывая частицу себя, выпустил из объятий, его руки скользнули по ее рукам до самых кончиков пальцев, задерживаясь на миг, прежде чем отпустить окончательно. Катя кивнула, не доверяя голосу, который мог дрогнуть или предать ее смущение, благодарность и целую бурю других чувств. Она вышла из палаты, тихо прикрыв за собой дверь, стараясь не шуметь. Глубоко вдохнула прохладный, пахнущий лекарствами больничный воздух, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца, и пошла к выходу, к лестнице. Ей нужно было идти домой. К Ежевике. К тишине, которая теперь казалась не такой гнетущей. Завтра будет новый день. И она придет снова. Обязательно.