#Жизньболь

Выйдя за пределы больницы, Катя замерла на мгновение, будто споткнулась о невидимую преграду между миром больничных коридоров и внешней реальностью. Холодный, влажный воздух позднего вечера ударил в лицо, неся с собой едкий коктейль из антисептика, сырости и далекого дыма печных труб. Она судорожно, глубоко втянула воздух, пытаясь вытеснить из легких затхлую больничную атмосферу, и медленно обернулась. Мрачное здание больницы возвышалось позади, и окно палаты №24 было лишь темным, безжизненным прямоугольником в стене, поглотившим последние отсветы вечера. "Спит уже, наверное," – пронеслось в голове, сопровождаемое смутным чувством вины за уход, и она сжала ключи в кармане так, что металлические зубцы впились в ладонь, оставляя мелкие, болезненные отметины. Дорога домой, обычно знакомая до каждого камня, показалась невыносимо длиннее и чуждее. Тени от редких, тусклых фонарей растягивались по асфальту и стенам домов, принимая гротескные очертания щупалец, готовых схватить за ноги. Под ботинками хрустел промерзший гравий обочины, каждый звук гулко отдавался в предрассветной тишине. Эта тишина спящей деревни, обычно давящая своей пустотой, после постоянного больничного гула – сливающихся голосов, скрипа каталок, тиканья аппаратов – казалась сейчас почти благословенным, желанным умиротворением. Лишь ее собственные шаги, глухо стучавшие по тротуару, нарушали безмолвие, эхом отдаваясь в пустых переулках, будто за ней кто-то невидимый шел следом. Зайдя за порог своего дома, девушка на мгновение прислонилась спиной к холодной деревянной двери, закрывая глаза. Затем с силой тряхнула головой, короткие, еще непривычно легкие прядки волос хлестнули по щекам и лбу. Она словно пыталась стряхнуть невидимую пыль больницы, ее тяжелые запахи, ощущение бессилия и тревоги, налипшие как липкая паутина. Ботинки со стуком, один за другим, слетели с ног, оставшись валяться у порога в небрежной, скрюченной позе – немой свидетель усталости. Взгляд автоматически скользнул по знакомой стене, мимо потемневших от времени обоев, к старым часам с кукушкой: стрелки замерли на 01:27. "Ну и время," – пробормотала она хрипло, голос звучал чужим, и тут же ощутила, как усталость, копившаяся весь долгий день, тяжелой, вязкой волной накатывает на плечи, сковывая мышцы спины и шеи. Горло пересохло, першило, словно она наглоталась пыли. Помыв руки под ледяной струей воды из крана до онемения кончиков пальцев, до ощущения, что кожа вот-вот треснет от холода, Катя прошлепала босиком по холодному, линолеумному полу в гостиную. Каждый шаг отдавался звонкой пустотой в тишине дома. Телефон лежал на диване, на потертом шерстяном пледе, тускло мигая одиноким зеленым огоньком – сигналом пропущенного сообщения или просто напоминанием о существовании внешнего мира. Она схватила его, пальцы, еще влажные и ледяные, дрогнули, но быстро нашли клавиши, выстукивая сообщение знакомой парикмахерше: «Лен, привет. Завтра подстричься можно? Срочно. Готова с утра.» Отправила, ощутив короткий импульс решимости, и почти швырнула телефон обратно на плед, словно он вдруг стал горячим. Без сил даже преодолеть короткое расстояние до спальни, она плюхнулась на диван лицом в прохладную наволочку подушки, в той же пропыленной джинсовке и мятой рубашке, в которых провела весь день у Ромы. Запах больничных коридоров, дорожной пыли и собственной усталости – кисловатый, знакомый – смешался в ноздрях в один удушливый коктейль. Сознание поплыло почти сразу, унося в черную, бездонную пучину, где не было ни больниц, ни тревоги, только тишина.

***

Проснулась девушка от настойчивого, мокрого тычка в щеку. Что-то теплое, шершавое и навязчивое елозило по ее коже, оставляя влажные дорожки. — Блять, Ежа, откаптись от меня! Я не вкусная! — вырвалось хриплым шепотом, и она сонно отмахнулась, приподнимаясь на локте, чувствуя, как затекли мышцы спины. Кошка, недовольно фыркнув, спрыгнула с дивана, ее хвост дернулся раздраженно. Светловолосая с трудом разлепила слипшиеся веки, ощущая песок под ними. Утро встретило ее серым, промозглым светом, пробивающимся сквозь пыльные, нестиранные занавески. В комнате висела тишина, нарушаемая лишь тиканьем тех же часов. Она потянулась, кости затрещали, и притянула кошку к себе, усадив теплый комочек на колени. Ежевика тут же заурчала низким, вибрирующим моторчиком, выгибая спину под ее сонными, неуклюжими поглаживаниями. Шерсть была невероятно теплой, живой, успокаивающе настоящей – якорь в этом туманном, неустойчивом утре. — Ладно, ладно, иду кормить царевну, — Катя зевнула во весь рот, так, что щелкнули челюсти, и медленно поднялась с дивана. Суставы похрустывали, протестуя после сна в неудобной позе, мышцы бедер и спины ныли тупой болью. Оправившись и умывшись ледяной водой из-под крана – вода ударила в лицо, заставив вздрогнуть всем телом, дыхание перехватило на секунду, но сознание прояснилось, – она брела на кухню, по-прежнему босая, ступни ощущали холод кафеля. Взгляд упал на миску, забытую на столе, с недоеденным вчерашним дошираком – остывшая, жирная лапша слиплась в неаппетитный ком, плавающий в мутноватой жидкости. — А вот и завтрак, — констатировала она без тени энтузиазма, голос звучал плоским, и снова зевнула, широко и бесцеремонно. Разогрела лапшу в микроволновке до шипения и бульканья. Запах искусственного куриного бульона, усилителей вкуса и острых специй мгновенно заполнил маленькое помещение кухни, смешиваясь с вечным запахом сырости и старого дерева. Села за стол, пластик стула холодом пробрал сквозь тонкую ткань джинсов. И тут же Ежевика материализовалась под ногами, будто из воздуха. Кошка выписывала изящные восьмерки между ее голенями, громко, требовательно мурлыча и тычась мягкой, бархатистой головой в лодыжки, ее шерсть скользила по коже, вызывая легкий зуд. — Ты жрала, прожора! — возмутилась Катя, машинально отпихивая ее ногой. Но все же, поколебавшись, разглядывая унылое содержимое тарелки, отщипнула единственный более-менее цельный кусочек искусственной колбаски из своей лапши и бросила на пол. Кошка молнией метнулась и ловко поймала добычу на лету с тихим, довольным чавканьем. Выкинув смятую, жирную упаковку от доширака в почти пустое ведро с громким шумом, девушка потянулась, чувствуя, как позвоночник хрустит в нескольких местах, и пошла переодеваться, оставляя за собой ощущение липкой неудовлетворенности. Натянула чистую, но выцветшую и потертую в некоторых местах юбку, свежую, хоть и мятую, светлую хлопковую рубашку, накинула легкую ветровку, не дающую тепла, но защищающую от ветра. Наконец, она стояла на пороге своего дома, ощущая прохладный, влажный ветерок с улицы, пробивающийся сквозь тонкую ткань куртки, пробегая мурашками по коже. Кошка сидела в дверном проеме, как страж, наблюдая за ней внимательными, немигающими зелёными глазами-бусинами. Взгляд Ежевики метнулся от хозяйки к приоткрытой двери и обратно. Требовательное, не терпящее возражений "Мяу!" прозвучало в тишине прихожей. — Давай я сейчас схожу в парикмахерскую, а потом мы вместе погуляем, идёт? — присела Катя на корточки, поглаживая кошку за ухом, ощущая под пальцами шелковистую теплоту и упругость хряща. Ежевика ответила коротким, будто бы одобрительным «Мяу», явно поняв ключевое слово "гулять", и грациозно развернулась, скрывшись в полумраке коридора, ее хвост взметнулся трубой. Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком, оставив ее наедине с пасмурным утром.

***

И вот, наконец, Катерина вышла в свет, втянув в себя воздух, пахнущий мокрой землей и осенним тленом. Утро было плотно затянуто серыми, низкими облаками, моросил мелкий, почти невидимый дождик, оседающий на лицо и волосы как холодная пыль. Она застегнула ветровку повыше и быстро зашагала по знакомым улочкам, мимо покосившихся заборов, облетевших палисадников и спящих, потемневших огородов. Окна домов были слепыми, лишь изредка в них мелькали тени. Дорога к небольшой парикмахерской «У Лены» была выучена с детства. Вывеска, когда-то яркая, теперь выцветшая и облупившаяся, но узнаваемая. Колокольчик над дверью звякнул бодро и неожиданно громко, нарушая тишину маленького салона, пахнущего химией и пылью. — Здравствуйте, тёть Лен! — Катя шагнула вперед и обняла дородную, добродушную женщину с седеющими волосами, собранными в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались упрямые пряди. От нее пахло стойким лаком для волос, свежесваренным кофе и чем-то неуловимо домашним, как от бабушкиной шали. — Катюша, родная! Заждалась тебя! — Лена окинула ее критическим, профессиональным взглядом, прищурив свои добрые глаза, и покачала головой. — Ох, и начудила ты с волосами, деточка. Сама стригла? Ну-ка, садись, рассказывай, что хочешь видеть на своей голове? — она усадила Катю в потрескавшееся виниловое кресло перед большим зеркалом, накинула черную накидку, застегнув ее у шеи плотным воротничком, который слегка давил. Лена взяла в руки ее короткие, неровные пряди, осторожно перебирая их пальцами, изучая срез и общую форму. Девушка довольно долгое время пыталась объяснить, жестикулируя перед зеркалом, показывая пальцами: короче здесь, вот эти пряди, рваные кончики там, градуировка сзади, чтобы не топорщилось, да полегче в целом... Ее слова путались, она ловила свое отражение – усталое, с темными кругами под глазами, но с искоркой какого-то решительного ожидания. — Ага, я поняла! — Лена вдруг засветилась широкой, обезоруживающей улыбкой, хлопнула в ладоши. — Щас так молодёжь у вас делает, — она уверенно взяла ножницы с тускло блестящими лезвиями, которые защелкали первыми точными разрезами. Стрижка сопровождалась привычным, ритмичным стуком ножниц, переходящим в жужжание машинки, которая вибрировала у виска, и неспешной болтовней Лены о деревенских новостях – кто женился, кто развелся, чья корова отелилась, и как сосед Петрович опять забор красил в розовый. Катя закрыла глаза, расслабляясь под монотонные, почти гипнотические звуки и уверенные, твердые прикосновения рук мастера, которые двигали ее голову, приподнимали пряди. Это был странный вид медитации, где единственной реальностью были вибрации и запахи. Когда накидку наконец сняли, освобождая шею, и Лена подала ей круглое ручное зеркало, чтобы показать затылок, Катя невольно ахнула. — Вау! Спасибо вам огромное! — искренность прозвучала в ее голосе. Она вертела головой, рассматривая со всех сторон новое отражение: довольно короткое, каре с рваными, будто небрежно оторванными прядями, похожими на каскад, открывающее тонкую шею, подчеркивающее скулы. Волосы казались визуально светлее, лицо – выразительнее, открытее, глаза – больше и глубже, как два озера в обрамлении светлых скал. В глубине этих озер мелькнуло что-то, похожее на удивленное удовольствие, почти восторг от неожиданного результата. Она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не хочет спрятаться. — Всегда пожалуйста, красавица! — Лена сияла от профессиональной гордости и искренней радости за клиентку. Оплатив услугу наличными из потрепанного кожаного кошелька, светловолосая вышла из парикмахерской, ощущая непривычную, почти невесомую легкость на голове и прохладу на открытой шее. Воздух, насыщенный влагой, казался теперь другим. По дороге домой она ловила на себе взгляды редких прохожих – бабушек, копошащихся у подъездов, мужика, коптившегося у открытого гаража, пары подростков. Взгляды были разными: удивленные, оценивающие, иногда скептические, но чаще – одобрительные. Это немного смущало, заставляя ускорять шаг, прятать лицо, но одновременно и льстило, разгоняя остатки утренней апатии, зажигая внутри маленький, теплый уголек уверенности. Она ловила свое отражение в темных витринах магазинчиков – незнакомую, более острую версию себя.

***

Зайдя в дом, Катю сразу же встретила Ежевика. Кошка подбежала, обнюхивая ее сапоги, а затем, встав на задние лапы, уперлась передними в колени и начала пристально обнюхивать ее новые волосы, тычась влажным, холодным носом, фыркая от незнакомого, химического запаха лака и чужих рук. — Ну как? Одобряешь? — усмехнулась Катя, устало опускаясь на продавленный диван, пружины жалобно заскрипели. Кошка в ответ лишь громко заурчала, запрыгнула ей на колени и уткнулась мордой в живот, будто ища защиты от нового запаха. Проголодавшаяся хозяйка аккуратно сняла теплый комочек, ощутив под пальцами биение маленького сердца, и прошла на кухню, чувствуя пустоту в собственном желудке. Заглянула в холодильник. Белый свет морозильной камеры осветил печальное зрелище: полки пестрели скудным, почти пустым содержимым. Пачка сливочного масла с засохшими, пожелтевшими краями, полупустая баночка с мутными, перезревшими солеными огурцами, смятая пустая упаковка от плавленого сыра, забытая бутылка кетчупа с засохшей горловиной. Больше ничего. — Мда, даже мыши нет… — с грохотом захлопнула дверцу, эхо разнеслось по тихой кухне, подчеркивая пустоту. Пошла в гостиную и плюхнулась на диван рядом с кошкой, которая тут же устроилась рядом. Усталость после почти бессонной ночи и эмоциональной встряски от стрижки навалилась с новой, свинцовой силой, давя на веки. Она включила телевизор на каком-то канале с бесконечным мыльным сериалом, звук сделала тихим, фоновым – просто чтобы разбавить тишину. Глаза слипались, веки тяжелели с каждой секундой. Ежевика, свернувшись плотным теплым калачиком у ее ног, завела свой низкий, убаюкивающий моторчик. Ритмичное мурлыканье, вибрация сквозь ткань дивана – последнее, что помнила Катя, проваливаясь в серую, без мысленную дремоту.

***

Пробудилась она от резкого, оглушительного БАММ! – удара, похожего на выстрел, который пришелся со стороны окна. Сердце бешено заколотилось, выпрыгивая из груди, перехватив дыхание, в глазах помутнело. Она инстинктивно подскочила, как ошпаренная, едва не свалившись с дивана. Адреналин ударил в виски, мгновенно разгоняя сон. Что это? Выстрел? Гроза? В окно что-то врезалось? Она прислушалась – тишина. Только бешеный стук собственного сердца в ушах. Подбежала к окну, сердце колотилось где-то в горле. На стекле зияла трещина-паутина, расходящаяся от центра, а в самом центре – бурое, влажное пятно и брызги темной, почти черной, запекшейся крови, стекающей по стеклу густыми каплями. — Твою мать… — вырвалось у нее, пока она с трудом отворачивала старую, заклинившую ручку и распахивала окно. Холодный воздух ворвался в комнату. Выскочила на улицу, босая, не чувствуя промозглой земли под ногами. Под окном, на пожухлой, желто-коричневой траве, лежало что-то небольшое, бесформенное и черное, как уголь. — Вот ты когда летишь на такой скорости, вообще думаешь, кто тебя потом убирать будет, а? — заворчала она, глядя на труп ворона. Его голова была разбита вдребезги, превратившись в кровавое месиво, перья вокруг слиплись от густой, темной крови, один уцелевший глаз тупо, стеклянно смотрел в свинцовое небо. Волна отвращения, смешанная с брезгливой, нелепой жалостью, подкатила к горлу. Она отвернулась, сглотнув комок. Надо убрать. Взяла веник и совок из сеней. Подошла к тушке. Труп был еще теплым, мягким, страшно неприятным на ощупь сквозь перья – ощущение жизни, только что покинувшей его. — Покойся с миром, братан, — пробормотала она глухо, с отвращением сковырнув его в совок и отнеся к небольшой ямке за забором, которую выкопала когда-то для подобных случаев – павших птиц, мышей. Скинула тушку, стараясь не смотреть. Быстро засыпала землей, притоптала ногой. Перекрестила себя и свежий холмик, больше по привычке, чем от веры. Потом, не оборачиваясь, пошла обратно к дому, вытирая руки о грубую ткань джинсов. Чувствовала стойкий, металлический запах крови и влажной земли под ногтями, от которого хотелось стошнить. Образ разбитого стекла и тупого глаза преследовал ее.

***

Поднявшись по знакомой, пахнущей дезинфекцией лестнице больницы на нужный этаж, Катя подошла к знакомой двери с потускневшей цифрой «24». Постучала легонько, приоткрыла, заглядывая внутрь. — Привет, я тебя разбудила? — нахмурилась, видя, что Рома лежит с закрытыми глазами, лицо бледное, почти прозрачное на белой подушке. — Мгм… — пробормотал он, не открывая их, голос сонный, слабый. — Извини… — она тихо прикрыла дверь и присела на жесткий пластиковый стул рядом с кроватью, стараясь не скрипеть. Его дыхание было поверхностным. Наконец, он открыл глаза, поморгав, будто продираясь сквозь туман. Взгляд сфокусировался на ней, медленно, и первое, что он заметил – это была ее новая прическа. Глаза расширились. — О, ты все-таки подстриглась! — лицо Ромы расплылось в широкой, искренней улыбке, придавая ему на мгновение прежнее, живое выражение. — Неплохо смотрится… Очень даже, — он провел рукой по своим темным, всклокоченным волосам. — Хм… Может, мне тоже что-нибудь поменять? Блондином стану, как тебе идея? — глаза блеснули знакомым озорством. — Хах, — фыркнула Катя, напряжение от ворона немного отпустило. — Думаю, тебе пойдёт. Белоголовый Пятифан… — она попыталась представить, но в голове возник только комичный образ перепачканного мукой клоуна или вылинявшего пса. Сдержала смешок, прикусив губу. — Я подумаю над этим, — пообещал он, улыбка не сходила с его лица, но казалась чуть более усталой, чем раньше. Потом взгляд стал серьезнее, глубже. — Слушай, а где ты день рождения праздновать планируешь? — Ну… дома планирую, — пожала плечами Катя, глядя в окно на серый двор. — Дома? — Рома приподнял бровь, в голосе прозвучало легкое разочарование. — А чего так банально? — Не хочу сильно заморачиваться, — ответила она, все так же глядя в окно, где на ветке сидела ворона. — Я изначально вообще не хотела праздновать, но всё-таки передумала. Вроде как дата. Восемнадцать стукнет. — М-да, ясно… — Рома задумчиво постучал пальцами по шершавому больничному одеялу. — Вот я бы на своё день рождения придумал бы что-нибудь… эпичное. Чтобы запомнилось навсегда. Прыжок с парашютом, поездка на край света… ну или хотя бы грандиозная пьянка в лесу с костром, гитарой, до утра, — в его глазах на миг вспыхнул огонек мечты. Катя лишь слабо улыбнулась в ответ, снова пожимая плечами. Ее идеалом был глубокий диван, кусок торта в тишине и полное отсутствие гостей. — Как ты себя чувствуешь хоть? — перевела она разговор, поворачиваясь к нему. — Нормально. Надеюсь, меня скоро выпишут… — он посмотрел ей прямо в глаза, и во взгляде была тень мольбы. — По крайней мере, до твоего дня рождения. Я очень расстроюсь, если не попаду на него, — голос звучал хрипловато, но твердо. — Главное, чтобы ты был полностью здоров, — сказала она автоматически, поглаживая его руку поверх одеяла, ощущая под тканью тонкость запястья. — Мгм, конечно, самое главное… — он усмехнулся, но в глазах промелькнула тень чего-то тяжелого, недосказанного, что он явно носил в себе. Комната погрузилась в тишину. Неловкую, звенящую, давящую. Катя почему-то чувствовала себя скованно, будто воздух сгустился, стало тяжело дышать. Она поерзала на жестком, неудобном пластиковом стуле, опустила взгляд на линолеум пола. Маленькие крошки, пылинки, пятнышко от капли чего-то темного, возможно йода, у ножки кровати… Она сосредоточилась на них, лишь бы не смотреть на его бледное лицо. — Мм..а ты как себя чувствуешь? — внезапно нарушил тишину Рома. Голос был тихим, но резанул неожиданностью. — У тебя всё в порядке? — Да, у меня всё прекрасно.. — подняла на него взгляд и натянуто улыбнулась, чувствуя, как губы дрожат. Зеленые глаза были слишком яркими, почти неестественными на фоне усталого лица. — Обычно. — Рад слышать, хоть у кого-то всё хорошо, — вздохнул он, и в этом вздохе слышалось столько усталости и горечи, что Катя снова отвела взгляд. Ее взгляд снова ускользнул в окно. Там, высоко в сером небе, медленно пролетала крупная черная птица. Ворон. Не ворона, а именно ворон – больше, темнее, зловеще. Она сразу вспомнила разбитую голову, теплый труп, свежую могилку за забором. Холодок пробежал по спине, заставив содрогнуться. — Слушай, ко мне сегодня с утра в окно чёрный ворон влетел и разбился на смерть, — повернулась она к Роме, голос звучал ровнее, чем она ожидала. — Не знаешь, к чему это? Примета какая? — она старалась говорить буднично, но внутри все сжалось. Пятифан нахмурился, задумался. Его пальцы снова забарабанили по одеялу. — Не помню точно… — начал он медленно, тщательно подбирая слова. — Но вороны… они часто не к добру. Вестники тьмы. Или просто неудачливые птицы. Не знаю. Но что-то мрачное точно. Не к хорошему… — он посмотрел на нее, и в его глазах читалось беспокойство. — Ясно, — тихо сказала Катя, разглядывая свои руки. В голове пронеслось: "Надену завтра тот браслет. Может, защитит. Или притянет еще больше дерьма?" Мысль о плетеном оранжевом браслете промелькнула как спасительная соломинка. — Что? — нахмурился Рома, уловив ее задумчивый, отрешенный взгляд, устремленный куда-то в пространство над его плечом. — Что? — повторила вопрос светловолосая, отводя глаза на пятно йода на полу. — Ну, ты просто так смотрела на меня… — он слегка смутился, поправился на подушке. — Как "так"? — она подняла бровь, изображая непонимание. — Не важно, — махнул он рукой, улыбнувшись смущенно, но смущение не скрыло тени тревоги в его взгляде. — Ну ладно, — Катя пожала плечами и продолжила рассматривать его. Черты лица, знакомые до боли – изгиб брови, тень ресниц на скулах, капелька родинка у виска… Но сейчас они казались чужими, отстраненными. Неловкость вернулась, сгущаясь между ними. Не найдя больше слов, Рома просто отвёл взгляд вниз, смотря в пол, изучая узор линолеума. Потом поднял глаза, и в них мелькнуло что-то нерешительное, теплое, пробивающееся сквозь усталость и болезнь. — Кать, подойди поближе... — он подвинулся к краю узкой кровати, освобождая место рядом с собой, отодвигая одеяло. Девушка молча встала, пластиковый стул скрипнул. Пересела на край кровати, ближе к нему, ощущая под собой жесткость матраса. Пружины слабо скрипнули под ее весом. Он недолго смотрел ей в глаза, словно ища что-то – ответ, подтверждение, силу. Потом улыбнулся, легкий, едва заметный румянец выступил на бледных щеках. Он наклонился и быстро, почти нежно, поцеловал ее в губы. Коротко, как мимолетное прикосновение крыла. Отстранился. — Люблю тебя, — прошептал, его дыхание, теплое и немного затрудненное, коснулось ее щеки. — Я тоже тебя люблю… — таким же тихим, прерывистым тоном ответила Катя. Сердце застучало где-то в горле, дыхание перехватило. Она чувствовала, как по спине пробежали мурашки – от его слов, от прикосновения, от этой хрупкой близости в больничной палате. Рома взял ее руку в свою, их пальцы сплелись, ладонь в ладони. Его ладонь была прохладной, почти холодной. — Что бы ты хотела сейчас поделать? — спросил он, проводя большим пальцем по ее костяшкам, по выступающим суставам. — Даже не знаю… — опустила голову Катя, чувствуя, как жар разливается по лицу, шее. И вдруг осознала двусмысленность своей фразы в этом контексте. Или это просто ее больное воображение дорисовывало? Она покраснела еще сильнее, уткнувшись взглядом в их сплетенные руки. — А кто знает? — уголки его губ предательски поднялись в хитрой, узнаваемой ухмылке. Глаза блеснули озорством, почти как раньше. Катя прищурилась, пытаясь скрыть смущение под маской подозрительности. — Судя по твоему хитрому лицу, ты точно знаешь. — Ну я же не могу твои мысли прочитать… — развел руками Рома, все так же ухмыляясь, но в его взгляде читалась нежность. — К сожалению или к счастью, — он слегка сжал ее пальцы. — Хм… — блондинка задумчиво смотрела на него. Ее взгляд скользнул по его губам, остановился на глазах. В них читалось ожидание, смешанное с той же нежностью и тенью усталости. — Сейчас бы я хотела… — она сделала паузу, набираясь смелости, ощущая, как сердце колотится. — Наверное, поцеловать тебя, — она кивнула, как будто подтверждая решение самой себе, стараясь говорить уверенно. — Действуй тогда, — Рома улыбнулся во весь рот, прикрыл глаза и слегка наклонился к ней, будто подставляясь под удар. Катя пододвинулась ближе, чувствуя скрип пружин под собой. Ее свободная рука легла ему на шею, пальцы коснулись теплой кожи у основания черепа, впутались в короткие волосы. Она прикоснулась губами к его губам. Сначала осторожно, пробуя, как бы заново узнавая. Потом увереннее, наращивая давление. Он ответил сразу, выпустив ее руку, чтобы обнять за талию. Его пальцы коснулись ее виска, отодвинули короткую прядь волос за ухо, затем медленно, нежно провели по щеке, от скулы к подбородку, вызывая мурашки. Катя вздохнула глубже, ее рука скользнула ему на затылок, пальцы сильнее впутались в темные волосы. Она углубила поцелуй, чувствуя, как его губы отвечают ей с такой же силой, с таким же голодом на близость, забывая на миг о стенах вокруг. Рома первым оторвался, чтобы перевести дух, его грудь вздымалась глубже обычного. Улыбка не сходила с его лица, но в глазах стояла легкая дымка. Он смотрел ей в глаза – зеленые, чуть расширенные, в которые падали редкие, рассеянные лучи солнца, чудом пробившиеся сквозь облака и грязное больничное окно. В них отражалось его лицо. — У тебя глаза такие красивые… — прошептал он хрипловато, голос был глубже, чем обычно. Катя молча улыбнулась в ответ – улыбка до глаз – и снова припала к его губам, жадно, как будто боялась, что момент ускользнет, растворится в больничной реальности. Рома первым прервал долгий поцелуй, чтобы перевести дух. Его дыхание было тяжелым и теплым на ее щеке. Губы казались слегка припухшими, покрасневшими, а в глазах стоял туман возбуждения и нежности, сквозь который пробивалась усталость. Он провел языком по нижней губе, будто пробуя на вкус ее помаду или собственные новые ощущения. — Ты можешь слезть с меня, пожалуйста? — попросил он, заглядывая ей в глаза. Голос звучал хрипло, с легкой, почти неуловимой дрожью. — Стоп-э, это что получается? Что ты теперь сверху? — добавил он, как бы внезапно осознав их позу, и в его интонации прозвучало игривое, но искреннее возмущение, смешанное с удовольствием. — Получается так, — Катя усмехнулась, ее глаза блестели озорством и победой. Она наклонилась к нему снова, начала покрывать его шею нежными, влажными поцелуями, чуть сильнее прикусывая кожу. Пряди ее коротких волос щекотали его лицо, заставляя его сдувать их в сторону с комичным фырканьем. Его руки, лежавшие на ее талии, обхватили ее крепче и притянули к себе, ощущая каждую косточку под тонкой кожей, каждый изгиб ребер. — Капец ты худая, — тихо, почти с тревогой произнес парень, его пальцы прощупали выпирающие ребра под футболкой, скользнули по впадине на спине. — Да ты прям мастер комплиментов, — девушка тихо фыркнула, ее дыхание согревало его ухо. Она прикусила мочку, заставив его вздрогнуть и тихо вскрикнуть, а затем начала медленно опускаться губами по его шее к плечу, оставляя после себя дорожку легких укусов и влажных поцелуев. Эта новая, смелая Катя, берущая инициативу, поставила Рому в смятение. Не зная, как реагировать на эту трансформацию, он просто лежал неподвижно, отдавая ей контроль, позволяя ей исследовать его тело, ощущая, как мурашки бегут по коже под ее губами, как сердце бьется чаще. — А..м.. где ты такому научилась? — спросил он, когда она ненадолго оторвалась, его пальцы снова коснулись влажного следа на шее. В его голосе смешались удивление, смущение и явное восхищение, граничащее с растерянностью. — Знаешь… — она приподняла голову, глядя на него сверху вниз с вызовом и легкой, торжествующей усмешкой. — В интернете много чего найти можно… — и снова затянула его в глубокий поцелуй, в котором было меньше нежности и больше голода, желания, потребности заполнить пустоту внутри. Он отвечал ей с такой же страстью, его руки скользили по ее спине, поднимаясь к лопаткам, опускаясь к пояснице. Закончив поцелуй первым и немного помедлив, чтобы перевести дух, он провел рукой по ее румяной, пылающей от смущения и возбуждения щеке. После чего, приподнявшись на локтях, чмокнул ее в кончик носа, нежно, по-детски. — Ты можешь слезть, пожалуйста? — повторил он свою просьбу, заглядывая ей в глаза. Теперь в них читалась не только нежность, но и легкая озабоченность – о месте, о времени, о его собственном состоянии, о риске. — Задавила тебя? — она тихо хихикнула и выполнила его просьбу, сползая с него. Кровать была узкой, и теперь Катя сидела на самом краю, наполовину вися в воздухе, ее ноги почти касались холодного пола. — Спасибо, — Рома присел позади нее, опираясь спиной на подушку. Поправил сползший воротник ее рубашки, его пальцы коснулись ее горячей кожи у ключицы. Затем его руки легли ей на плечи и начали медленно, уверенно массировать напряженные мышцы, постепенно поднимаясь к основанию шеи и обратно вниз, к лопаткам, находил узлы зажатости. Катя закрыла глаза, полностью расслабившись под его прикосновениями, голова слегка откинулась назад. Мягкая, блаженная улыбка застыла на ее губах. Его пальцы знали, где искать узлы напряжения, где надавить сильнее, чтобы вызвать волну облегчения. — Что ты делаешь..? — прошептала она, поворачивая голову набок, чтобы лучше видеть его отражение в темном окне – бледное лицо, сосредоточенные глаза. — А что? Тебе не нравится? — его движения не прекратились, пальцы сильнее надавили на особенно тугой узел у основания черепа, заставив ее тихо застонать от облегчения и легкой боли. — Меня всё устраивает, — блаженно протянула Катя, возвращая голову в исходное положение, растворяясь в приятных, почти гипнотических ощущениях. Это был островок покоя в море тревог. — Отлично, — он продолжил разминать ее плечи и шею, его дыхание было ровным, спокойным. После нескольких минут, его правая рука сползла вниз, вдоль ее бока, скользя по ребрам под тонкой тканью, и стала молча, медленно расстегивать пуговицы на ее рубашке, одна за другой. Катя открыла глаза, но не препятствовала, лишь наблюдала за его действиями с той же блаженной, чуть загадочной улыбкой. Свою голову она откинула назад, на его плечо, почти полностью ложась на него, доверяя его поддержке, ощущая его тепло спиной. Ее дыхание стало глубже, ровнее. Вытащив последнюю пуговицу из прорези, Рома скинул рубашку с ее плеч, и она мягко соскользнула на пол, как опавший лист. Он на мгновение замер, его взгляд скользнул по обнаженным плечам, ключицам, линии бюста, обтянутого тканью топа. Легкая, смущенная улыбка тронула его губы, но тут же погасла, сменившись выражением внезапного осознания, когда он вспомнил, где они находятся. Он резко отвел взгляд, будто обжегшись, будто внезапно увидел не ее, а стены палаты, дверь, риск, что в любой момент войдут врачи или медсестра с обходом. Реальность накрыла с головой. Катя заметила перемену в его настроении, почувствовала напряжение в его руках. Повернувшись к нему корпусом, она нежно погладила его по щеке, притянула к себе и кратко, но твердо поцеловала в губы, словно пытаясь вернуть его в момент, в их маленький, хрупкий мир. — Красивый ты, — сказала она вдруг, ее голос звучал искренне и немного смущенно, когда он отстранился, его глаза были полны тревоги. — Красивый? Не смеши меня… — он попытался отшутиться, махнув рукой, но в глазах мелькнула тень неуверенности, даже боли. Болезнь украла его прежнюю силу. — Я сижу тут шутки шучу по-твоему? — Катя наклонилась ближе, ее зеленые глаза смотрели прямо в его карие, заставляя его замереть, не отводить взгляд. — Сейчас я смотрю на самого прекрасного и красивого человека, как снаружи, так и внутри, во всей моей жизни, — ее голос дрогнул. — И не спорь со мной, — ее тон был мягким, но в нем звучала непререкаемая уверенность и сила. Ее пальцы нежно вплелись в его волосы у виска. Рома замолчал, смотря на нее. В его глазах боролись смущение, недоверие к себе, стыд и какая-то глубокая, теплая благодарность, пробивающаяся сквозь все. — Спорить не буду, — наконец выдохнул он, его рука легла поверх ее руки на своей щеке, прижимая ее ладонь к коже. — Это бесполезно, и я не хочу сейчас с тобой ссориться… Но я слегка другого мнения, — он сделал паузу, собираясь с мыслями, глотая ком в горле. — Могу сказать только одно: ты у меня единственная и неповторимая во всем мире. Тебя невозможно будет заменить, никем и никогда, — голос его дрогнул на последних словах, стал тише, но от этого только искреннее. Девушка вздохнула – вздох, в котором смешались нежность, легкая грусть и облегчение, что он хоть что-то сказал. Она погладила его волосы, затем рука спустилась вниз, и Катя взяла Рому за подбородок, мягко, но настойчиво притянула к себе и поцеловала долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все, что не могла выразить словами – любовь, страх, боль, надежду. Он отвечал ей с такой же отдачей, забывая на мгновение обо всем – о стенах, о диагнозе, о своей слабости. Доверяя ей полностью, он позволял делать ей всё, что она хотела, не сопротивляясь, отдавшись потоку. Эта готовность подчиниться, столь нехарактерная для гордого, упрямого Ромы, трогала ее до глубины души, до слез. Она помнила его ярость, его границы, его взрывы, если кто-то нарушал его личное пространство. Но для нее – всегда исключение. С восьмого класса. Это знание было одновременно и даром, и тяжелой ношей. Рома резко опрокинул Катю на узкую больничную кровать, его тело тяжелым и знакомым грузом нависло над ней. Запах больничного белья, лекарств и его собственный, теплый и мужской, смешался в голове девушки. Его горячее дыхание опалило чувствительную кожу ее шеи, когда он оставил там влажный, жадный поцелуй, а затем слегка прикусил нежную впадинку у ключицы. — Ну вот, так намного привычнее, да? — задал он вопрос, приподнимаясь на руках. Его темные глаза, обычно такие спокойные, сейчас сверкали знакомой смесью власти, озорства и не скрываемого желания. Пальцы Ромы, прохладные на ее горячей коже, начали медленное, исследующее путешествие вниз. От ключиц, по тонким линиям ребер, к изгибу талии. Он ощущал каждый сантиметр под тонкой тканью топа, словно запоминая карту ее тела. Кожа Кати пылала от возбуждения, поэтому каждое прикосновение его кончиков пальцев вызывало целые волны мурашек и легкую, предательскую дрожь. — Ага... — еле слышно прошептала Катя, с трудом выдавливая звук из пересохшего горла. Ее сознание полностью захватило нарастающее, всепоглощающее желание. Мысли путались, расплывались, сосредотачиваясь только на его руках, на его близости, на его тепле, на ритме его дыхания. Улыбнувшись ее откровенной реакции, Рома крепко сцепил свои пальцы с ее, прижимая ладонь к прохладной поверхности кровати, создавая прочный замочек. Вторая его рука продолжила путь, опускаясь ниже живота, к поясу легкой летней юбки. Его собственное возбуждение нарастало волнами, когда он начал легкими, почти невесомыми движениями поглаживать ее бедро поверх ткани юбки, а затем, нащупав выпуклость клитора сквозь слои материала, начал массировать его уверенными круговыми движениями. Он не отрывал взгляда от ее лица, наблюдая, как глаза темнеют, теряя фокус, как губы приоткрываются, выпуская беззвучный, прерывистый стон. Решив не тянуть дальше, он ловко, одним движением завел руку под юбку, под тонкое кружево трусиков, и двумя пальцами вошел в нее – глубоко и медленно, с намеренным, почти мучительным промедлением. Катю смущала эта внезапная, оголенная интимность здесь и сейчас, в стерильной больничной палате, но она не могла оторвать от него взгляд, словно завороженная. Почувствовав его внутри, ощутив заполненность и странное, сладкое давление, она инстинктивно сжала руку, которая была переплетена с его, так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в его кожу. Она откинула голову назад на жесткую больничную подушку и закусила губу до боли, стараясь подавить громкие, стонущие звуки, рвущиеся из горла. Осознание, что они занимаются этим прямо здесь, в больничной палате, в будний день, когда в любой момент сюда может зайти врач с обходом, медсестра с уколом или даже уборщица, лишь подливали масла в огонь возбуждения. Это был запретный плод, опасный и потому невероятно сладкий. Словно они нарушали все правила, и эта опасность, эта рискованность ситуации невероятно притягивала, заставляя сердце колотиться чаще. Рома ускорил темп движений пальцами внутри нее, став более уверенным, напористым. Он чувствовал, как ее тело откликается, как она сжимается вокруг него в ритмичных спазмах, как обильная влага смазывает его пальцы, делая движения скользящими. Его собственная потребность росла, становясь почти болезненной. Он стал более смелым, глубже, быстрее, находя тот точный, безошибочный ритм и угол, который заставлял Катю задыхаться, выгибаться на кровати дугой и тихо стонать, теряя связь с реальностью. И тут он услышал их. Приближающиеся шаги по пустому коридору. Четкие, быстрые, ритмичные. Не просто проходящие мимо – они направлялись прямо к его двери. Ужас, холодный и липкий, ледяной волной обрушился на него, мгновенно гася пламя страсти. — Блять, кажется кто-то идет… — прошептал он, срывающимся, пересохшим голосом, резко выдернув руку из-под юбки Кати и отстраняясь от девушки, как ошпаренный. Его лицо, секунду назад пылающее страстью, побледнело до землистого оттенка. — Я и сама слышу.. — Катя приподнялась на локтях, ее глаза, только что мутные от наслаждения, расширились от чистой паники. Дыхание перехватило, в груди колом встал ком. — И что нам делать? — прошептала она, смотря то на плотно закрытую дверь, то на растерянное лицо парня. — Ты у меня спрашиваешь?! — его шепот был срывающимся, полным той же паники и отчаяния. — Нет, блять, у духа святого! — Катя уже металась на кровати, натягивая скомканную рубашку на плечи, ее пальцы дрожали так, что она с трудом попадала в пуговицы. — Уж он точно лучше знает, чем я, — закончив фразу почти истерично, Рома вновь напряженно прислушался. Шаги стали громче, отчетливее. Они были уже рядом. Замерли прямо за дверью. Раздался короткий, деловитый стук. И щелчок ручки. Дверь начала открываться с тихим скрипом. — Доброе.. — начал женский голос и резко оборвал, словно споткнувшись. На пороге застыла молоденькая медсестра, которую Катя видела раньше в коридоре. Ее глаза округлились до невероятных размеров, рот приоткрылся в немом удивлении. Она смотрела на них, как на привидение: на Катю, сидящую на кровати с расстегнутой наполовину рубашкой, открывающей вид на топ, и задранной юбкой; на Рому, полуголого, с взъерошенными волосами, с лицом, на котором застыла маска полной катастрофы. В воздухе повисло напряженное, густое, как кисель, молчание. Даже тиканье часов на стене казалось оглушительным. Опомнившись первой, медсестра резко, без единого слова, вышла и с громким, выразительным, осуждающим хлопком захлопнула дверь. Звук эхом разнесся по тихой палате, отдаваясь в висках. Рома медленно, как в замедленной съемке, повернул голову к Кате. Его лицо было маской чистого, нефильтрованного ужаса и абсурдной нелепости ситуации. — Ну… хоть дверь закрыла… – пробормотал он, голос сорвался на фальцет, выдавая внутреннюю дрожь. — Не то слово… – Катя в шоке смотрела на захлопнувшуюся дверь, словно ожидая, что она снова откроется. Ее щеки пылали огнем стыда. И вдруг она представила всю сцену со стороны: их перекошенные от испуга лица, полуобнаженные тела, торопливые, нелепые движения, растерянность… Гротескность, комичность ситуации ударила по ней с неожиданной силой. Она фыркнула. Потом еще раз, сдавленно. И вдруг громко, истерически, до слез расхохоталась, схватившись за живот. — Боже, почему так стыдно! — она вытирала навернувшиеся слезы, смеясь и стеная одновременно, чувствуя, как истерика подкатывает к горлу. — Хоть в «Что Было Дальше» идти… Да там бы нас растерзали за это зрелище! Рома сначала смотрел на нее, ошарашенный, не понимая реакции. Затем его собственные напряженные нервы не выдержали. Уголки его губ задрожали, и он тоже рассмеялся – сначала тихо, сдавленно, потом все громче, глубже, подхватывая ее истерический, нервный смех. Они смеялись, как сумасшедшие, до слез, до боли в животе, до полного изнеможения, сбрасывая колоссальное напряжение, стыд и адреналин. Их смех, громкий, немного безумный и очень нервный, еще долго звучал в палате 24, пока не сменился тяжелым, прерывистым дыханием и гнетущей тишиной, в которой все еще висело эхо пережитого позора и абсурда. Дёрнув за холодную металлическую ручку, Катя переступила за порог палаты, все еще чувствуя жар на щеках и легкую дрожь в коленях. Быстро, почти бегом, спустившись по скрипучей лестнице, она вырвалась за пределы больницы, жадно глотая свежий воздух. В лицо ударил лёгкий, прохладный ветер, пахнущий приближающейся осенью – прелыми листьями, дымком далеких костров, сыростью и увяданием. Мимо прошли две бабки с тяжелыми авоськами, бурно обсуждавшие цены на картошку, вечно куда-то торопясь и бросив на нее неодобрительные, колючие взгляды. Она ускорила шаг, стараясь быстрее скрыться из виду. Воздух был свеж, но не мог смыть ощущение глупой неловкости и липкого стыда. Зайдя в притихший дом, ее встретила Ежевика громким, требовательным, почти обвиняющим "Мрррау!", выскочив из-за угла. — Сейчас, Ежа, не ори, — отмахнулась Катя, скидывая куртку на ближайший стул. — Я переоденусь и мы сходим погулять, — пообещала девушка, чувствуя потребность в движении, в смене обстановки. Она прошла в спальню, натянула удобные, потертые джинсы и мягкую, объемную толстовку. Перед выходом ее взгляд машинально упал на ящик туалетного столика. Внутри, среди мелочей, лежал плетеный браслет – яркий, оранжевый, без единой металлической вставки, только переплетенные нити. "На удачу? Или на беду?" — мелькнуло в голове, как назойливая муха. "Да все равно". Она натянула его на левое запястье. Кожа под ним слегка зачесалась, возникло странное ощущение легкого покалывания, как будто браслет был живым и лишь притворялся безделушкой. Уже готовая к выходу, блондинка подхватила кошку. Ежевика была миниатюрной и легкой, как пушинка. Катя ловко, привычным движением посадила ее себе на плечо – та сразу вцепилась острыми коготками в ткань толстовки для равновесия, ее пушистый хвост доверчиво обвил шею хозяйки. — Поехали, — пробормотала Катя, выходя из дома в прохладу наступающего вечера, где длинные тени уже ложились на землю. Прогуливаясь сначала по знакомым, вытоптанным тропинкам, а потом все менее знакомым, заросшим тропам густого, начинающего темнеть леса, девушка тихо напевала себе под нос бессвязную, грустную мелодию, одной рукой придерживая кошку на плече, другой автоматически поглаживая ее мягкую спину. Вокруг стояла оглушающая, давящая тишина, лишь изредка нарушаемая треском сучка под ногой да далеким карканьем вороны. Лишь ее шаги, хруст веток под ногами и тихий, монотонный голос нарушали лесное безмолвие, подчеркивая его глубину. Воздух становился ощутимо влажнее, тяжелее, пахло сыростью, водой, мхом и преющей хвоей. Последние солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотный, почти сомкнувшийся полог листвы, рисовали на земле редкие золотистые пятна, быстро таявшие в наступающих сумерках. Катя шла, погруженная в свои мысли, не замечая поворотов. И спустя добрых два часа блужданий, когда ноги уже начинали ныть, она неожиданно оказалась в совершенно незнакомой для неё местности. Деревья поредели, стали ниже, корявей. Впереди сквозь стволы пробивался приглушённый, но нарастающий, непрерывный шум воды, похожий на отдаленный гул. Она осторожно раздвинула ветви кустарника и вышла на небольшую поляну, поросшую редкой пожухлой травой и низким колючим кустарником, и замерла, застигнутая врасплох. Прямо перед ней, резким, неожиданным уступом, земля обрывалась в пустоту. Край скалы. Высота – метров пятьдесят, не меньше. Сердце екнуло, уйдя куда-то в пятки. Она осторожно, краешком ботинка, подошла к самому краю, крепче прижимая к себе Ежевику, чтобы та не спрыгнула вниз от любопытства. Ноги слегка подкашивались от неожиданности, высоты и странного, зовущего чувства пустоты под собой. Посмотрев вниз, она увидела бурлящую, темную, почти черную воду реки, огибавшую подножие скалы узкой, пенистой лентой. Острые камни торчали из воды, как гнилые зубы великана. Высота захватывала дух, кружила голову. И тут, как гром среди ясного неба, появилась одна навязчивая, тёмная мысль, громким, настойчивым гулом заполняя сознание, вытесняя все остальное: "А может... спрыгнуть?" Она звучала настойчиво, убедительно, как чей-то шепот прямо в ухо. Катя почувствовала, как ее правая нога непроизвольно делает маленький, роковой шаг вперед, к самому краю пропасти. Гравитация звала, высота манила обещанием вечного покоя, забвения. Но громкое, пронзительное, испуганное "МЯЯЯЯУ!" прямо в ухо, словно удар хлыста, вернуло ее в реальность. Ежевика била пушистым хвостом по ее щеке, ее когти впились в плечо сквозь ткань толстовки с болезненной силой. — Замёрзла? Девочка моя, ты вся дрожишь! – осознала Катя, ощущая, как мелко, как лист на ветру, трясется маленький теплый комочек на ее плече. Она бережно спустила Ежевику с плеча и прижала к груди, чувствуя ее бешеное, как у птички, сердцебиение, слыша громкое, тревожное урчание – смесь страха, холода и желания утешить. — Пойдём домой, — твердо, почти приказным тоном сказала она, резко повернувшись спиной к обрыву, к зовущей пустоте. Но странное, липкое чувство пустоты и то же навязчивое, как чесотка, желание покончить с собой всё ещё эхом отдавалось где-то глубоко внутри, как назойливый шум в ушах после концерта. Она шла домой быстро, почти бегом, не оглядываясь, прижимая к себе теплый, мурлыкающий теперь успокаивающе комочек, чувствуя, как оранжевый браслет на запястье будто слегка сжался, стал ощутимее. Лес вокруг сгущался в синеватой свежести дня, стволы деревьев превращались в угрюмые столбы теней. Воздух пропитался вечерней сыростью, отдавая гнильцой опавших листьев и холодной речной водой. Каждый шорох в кустах заставлял ее вздрагивать. Мысли о скале, о том шаге в пустоту, возвращались назойливыми вспышками. Она почти бежала, спотыкаясь о корни, чувствуя, как Ежевика крепче впивается когтями в ее плечо. "Просто адреналин", – убеждала себя Катя, но дрожь в руках не унималась. Выбравшись на проселочную дорогу, она замедлила шаг. В голове пульсировала одна мысль: "Нужно щас в магазин сойти, а то дома есть нечего, кроме пельменей". Она шла на автопилоте, дорога была пустынна. Где-то вдалеке залаяла собака, да ветер шелестел сухими стеблями бурьяна у обочины. Катя переходила через привычный перекресток, не глядя по сторонам, мысленно уже перебирая полки магазина: хлеб, молоко, яйца… Рев двигателя прорвался внезапно, как взрыв. Слева, из-за крутого поворота, вылетел темный, массивный внедорожник. Его фары на мгновение ослепили Катю, выхватив ее замершую фигуру на дороге. Шины взвыли на асфальте, но тормозить было поздно. Удар! Не боль. Не страх. Странное чувство невесомости, полета. Мир перевернулся, закружился в калейдоскопе яркого неба, мигающих фар, силуэта деревьев. Она оторвалась от земли, ощутив лишь глухой, тяжелый стук своего тела об асфальт. Воздух вырвался из легких со стоном. Лежала на спине, глядя в светлое небо. В ушах стоял гул, высокий и звенящий, как после взрыва. Запах гари, горячей резины и пыли заполнил ноздри. Где-то рядом жалобно, испуганно мяукала Ежевика. Дверца внедорожника распахнулась с громким скрипом. Из нее выскочил мужчина в темной кожаной куртке. Его лицо, подсвеченное фарами, было искажено ужасом. — Девушка! Боже, с вами всё нормально? — его голос звучал глухо, словно из-под воды. Он рухнул на колени рядом с ней, его руки, большие и дрожащие, потянулись к ней, но не решались прикоснуться. — Говорите! Вы живы? Катя медленно моргнула. Мир постепенно возвращался в фокус. Она увидела склонившееся над ней лицо – широкое, с щетиной, с широко раскрытыми карими глазами, полными паники. Рядом, тычась мокрым носом ей в ухо, сидела Ежевика и непрерывно, хрипло мяукала, лизала ее щеку, пытаясь привести в чувство. Тепло ее маленького тела было единственной реальной точкой в этом хаосе. — Да.. да, всё хорошо, — пробормотала Катя, голос был хриплым, чужим. Она попыталась приподняться на локтях. Тело слушалось плохо, было ватным, но… боли не было. Вообще. Только странное, давящее онемение и отрешенность, как будто смотришь на происходящее со стороны. На колене джинсов зияла дырка, из-под которой сочилась темная кровь, смешиваясь с грязью. Но боли – ноль. — Извините, пожалуйста! Ради всего святого, простите! — мужчина помог ей подняться, его руки были ледяными и потными. — Жена… она рожает! Прямо сейчас! Мы мчим в райцентр, в больницу, я… я не увидел вас на переходе, вы так резко вышли… Я не успел затормозить! — он говорил скороговоркой, задыхаясь. — Давайте я вас довезу до больницы? Срочно надо осмотреться! Может, сломано что? Голова? — он ткнул пальцем в сторону ее затылка. — Нет, — Катя отряхнула джинсы, сделала пробный шаг. Нога держала. Голова была удивительно ясной, как после десяти часов сна. — Всё правда нормально. Серьезно. Лучше поспешите к жене. И… — она сделала усилие, чтобы звучать нормально. — Удачных родов. — Спасибо! Огромное спасибо! До свидания! – он крикнул ей вслед, уже запрыгивая в кабину. Она видела, как он лихорадочно что-то говорил в телефон, заводил двигатель, и внедорожник рванул с места, скрываясь в темноте, оставляя за собой облако пыли и запах выхлопа. Зайдя в дом, Катя опустила Ежевику на пол. Кошка тут же побежала к миске с водой и принялась шумно лакать. Девушка стояла посреди кухни, глядя на свои грязные, порванные джинсы, на окровавленное колено. "Нужно в магазин", – упрямо подумала она, словно выполнение этого плана могло вернуть контроль. Она взяла сумку, игнорируя легкое головокружение, и снова вышла на улицу. Магазин "Рассвет" светился желтыми квадратами окон. Внутри было тихо, почти пусто. Только кассирша, полная женщина с усталым лицом, и пара старушек у витрины с хлебом. Катя взяла тележку, на автомате кладя в нее продукты: буханку серого хлеба, пакет молока, десяток яиц, пачку замороженных пельменей "Сибирские", плитку шоколада "Алёнка". Подошла к кассе, поставив тележку. Старушки отошли в сторону, шепчась. Катя достала кошелек. — Девушка, — голос кассирши прозвучал неестественно громко в тишине. Она протягивала сдачу, но не смотрела на деньги. Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы к Катиной голове. Лицо побледнело. — У вас… у вас кровь. На затылке… с вами всё в порядке? — ее голос дрожал. Катя машинально потянулась к затылку. Пальцы наткнулись на что-то теплое, липкое, влажное. Она отдернула руку. Кончики пальцев были алыми, почти черными при свете ламп дневного света. — Да, у меня всё нормально, — ответила она слишком высоким, напряженным голосом, хватая пакеты и сдачу, не глядя. – Просто упала. Спасибо, — она почти выбежала из магазина, чувствуя на спине прилипчивые, испуганные взгляды кассирши и старушек. Их шепот, как жужжание мух, преследовал ее до самой двери. На улице она снова прикоснулась к затылку. Липко. Тепло. Боли – абсолютный ноль. "И чё это значит?" – подумала она с нарастающей истерикой. "И хули ты не болишь?" Она нахмурилась, стиснула зубы и осторожно, но решительно ткнула пальцем прямо в рану. Вместо ожидаемой волны боли – приятное, теплое, почти эротичное покалывание разлилось от затылка по всему телу, как от глотка крепкого коньяка. "Пиздец". Она резко ускорила шаг, почти бегом уносясь от света фонаря в темноту переулка, к своему дому. Оранжевый браслет будто излучал легкое тепло. Дома она бросила пакеты в кухне и сразу направилась в ванную. Резко щелкнул выключатель – яркий свет лампы-таблетки слегка ослепил. Она повернулась спиной к большому зеркалу над раковиной, взяла маленькое косметическое зеркальце и, поймав отражение затылка, замерла. Рана была неглубокой, но длинной – ссадина размером с ладонь, идущая от макушки вниз. Из нее сочилась алая кровь, смешиваясь с грязью и светлыми волосами, образуя жутковатую корку. "Ну, живая и то хорошо", — пробормотала она себе под нос, голос звучал хрипло. Она включила воду, намочила тряпку и начала осторожно смывать кровь и грязь, ощущая лишь легкое, почти щекотное прикосновение ткани. Пена от мыла шипела, но не щипала. Затем она взяла пузырек с перекисью водорода, полила прямо на рану. Раздалось громкое шипение, появилась белая пена, но никакой жгучей боли, только то же странное, теплое покалывание. Она промокнула рану чистой салфеткой и туго забинтовала стерильным бинтом. "Авось, заживет". В зеркале ее лицо было бледным, глаза слишком большими. Оранжевый браслет на запястье контрастировал с белизной кожи. В гостиной, на спинке старого дивана, ее ждала Ежевика. Кошка сидела, как сфинкс, ее зелёные глаза внимательно следили за каждым движением хозяйки. На шее поблескивал новый ошейник с колокольчиком. — И чё разлеглась? Где ужин, м? – предъявила девушка кошке, указывая на пустую миску у двери в кухню. Голос звучал устало. — Мяу! – Ежа возмущённо мяукнула, явно обидевшись на тон, и демонстративно отвернулась, начав тщательно вылизывать переднюю лапу, делая вид, что Кати не существует. — Всё сама, как обычно, — закатила глаза Катя и прошла на кухню. — Тааак, чё пожрать? Она открыла холодильник. Белый свет осветил почти пустые полки. — Вот вроде только в магазин ходила, а есть до сих пор нечего, — она захлопнула дверцу, открыла морозилку. Холодный пар вырвался наружу. Внутри лежали два пакета замерзших пельменей. — Ну хоть пельмени сварю. Поставила кастрюлю с водой на плиту, щелкнула конфоркой. Синий огонек зашипел. Снизу раздалось возмущённое и протяжное "Мяу!". — Тоже есть хочешь? К сожалению тебе пельмени нельзя, — Катя прошла к кошачьей миске. — А вот корм можно, — она насыпала горсть сухого корма с изображением довольного кота на упаковке. Зернышки с шумом посыпались в миску. «Благодарю!» — как бы говорил довольный, громкий урчащий вид Ежевики, когда она подошла к миске.

***

Позже, сидя на продавленном диване с тарелкой дымящихся пельменей, Катя щелкала пультом от старого телевизора. Экран мигал, перебирая каналы с крикливыми ток-шоу, рекламой чудо-средств и мыльных опер. — Нет, ну чё за хуйню снимают?! — в сотый раз нажав на кнопку, возмущалась она, откинувшись на спинку дивана. — Сплошные кривляки и идиотские сюжеты! — на экране мелькали неестественно улыбающиеся лица, дешевые декорации. — Ладно, пусть это идёт, — сдалась она, бросив пульт на диван. По телевизору шел фильм – черно-белый, снятый на пленку. Название мелькнуло: «Тени на стене». Сюжет о жизни 15-летнего мальчика с биполярным расстройством, который в финале покончил с собой, бросившись под поезд. Картина была мрачной, аскетичной, но невероятно честной. Катя замерла с вилкой в руке. — Бедный пацан, — пробормотала она, доедая последний пельмень, но вкуса не чувствовала. Почему-то этот фильм зацепил ее за живое, заставил остро сопереживать, будто в главном герое она увидела отражение своих собственных темных мыслей, своего сегодняшнего желания шагнуть вниз. Она не могла оторваться, досмотрела до конца, до горькой, безысходной сцены под колесами поезда. И прямо на диване, под мерное, успокаивающее мурлыканье Ежевики, свернувшейся теплым комочком у ее ног, Катя провалилась в тяжелый, беспросветный сон, где скалы и поезда сливались воедино. Проснулась она от удушья. Что-то большое, теплое, шершавое и невероятно тяжелое затыкало ей нос и рот. Она инстинктивно, с силой оттолкнула это, услышав громкое, возмущенное и оскорбленное "МЯЯЯЯУ!". — Блять, Ежевика, получше лежанки найти не могла? — прикрикнула она на кошку, садясь и тяжело дыша, протирая слюнявое лицо рукавом. Та обиженно отвернулась к ней задом, гордо подняв хвост трубой, и, не оглядываясь, величественной походкой направилась в сторону спальни, демонстрируя полное презрение. — Ну и иди, больно нужна ты, — закатила глаза блондинка, сползая с дивана. Суставы скрипели, во рту было сухо и противно. Она потянулась и пошла на кухню. За окном едва светало, мир был окрашен в серо-синие тона.

***

— Ебать, чё делать? — Катя скучающе уставилась на пустую тарелку в раковине, полулёжа на кухонном столе, подперев голову рукой. Взгляд упал на настенные часы: стрелки показывали 6:03. — Мм, 6 утра, классна, — зевнула она во весь рот, чувствуя, как челюсть сводит. Заварила себе крепкий, почти черный чай в большой эмалированной кружке с отбитой ручкой и вышла на крыльцо. Села на старый плетеный диванчик, стоящий там, попивая обжигающе горячий, горький напиток. Смотрела, как просыпается деревня: первые сизые дымки потянулись из труб, где-то вдалеке прокричал петух, в одном окне напротив мелькнул желтый свет. Было тихо, сыро и умиротворенно. Стук в стекло заставил ее обернуться. На подоконнике, изнутри, сидела Ежевика и настойчиво стучала лапой в стекло, требуя выпустить ее наружу. — Сиди там, ты наказана, — бросила Катя кошке, отворачиваясь. Но уже через минуту жалость взяла верх. Она поставила кружку на журнальный столик, чтобы встать и открыть дверь кошке, но тут ее взгляд упал на собственную грудь. Прямо на футболке... пару мух. Они были заняты очень активным, настойчивым спариванием, совершенно игнорируя хозяйку футболки. — Извините… извините, я вам не мешаю? — с плохо скрываемым сарказмом произнесла Катя, глядя на насекомых. Мухи мгновенно разъединились и с недовольным, громким жужжанием улетели прочь в серую мглу. — Можно было и более укромное место найти для размножения… — пробурчала она, глядя им вслед. Посмотрела на часы: 10:17. — Десять часов, угу, — встав с дивана, она захватила с собой пустую кружку и пошла мыть посуду. Оранжевый браслет скользнул по влажной коже запястья. На кухне, включив маленький, старенький телевизор на тумбочке, она начала мыть кружку. Лилась какая-то идиотская, залипательно-раздражающая реклама: — Тук, тук, тук, тук, это распродажи стук, на озон, на озон, вас большие скидки ждут… — Катя машинально подпевала раздражающему джинглу, намыливая чашку едким лимонным средством. — Блять, ёбаный озон, заебал уже! — ее нервы не выдержали. Она швырнула губку в раковину. Взгляд упал на грязный кухонный нож с широким лезвием, лежащий среди немытой посуды. Сталь холодно блеснула под светом лампочки. А что будет если проткнуть себя? — спросил навязчивый, знакомый голос в голове, тихий и убедительный. — Звучит как ахуенная идея, — пробормотала она вслух, почти неосознанно. Покрутила ножик в руке, ощущая его вес и остроту. Поднесла острие к животу, чуть ниже ребер. Замерла, глядя на свое отражение в стали – бледное лицо, темные круги под глазами, бессмысленный взгляд. Рядом проходила Ежевика, направляясь к своей миске. Она громко, требовательно позвала ее: "Мяу!". — Чё тебе надо? Жрать хочешь? — Катя резко опустила нож, отвлекшись. — Мать, ты чё, я тебе только вчера полную миску насыпала! — но кошка упорно смотрела на нее, мяукнув еще раз, настойчиво. Катя вздохнула, отложила нож в раковину и пошла за ней, чтобы проверить миску. Она была почти полна. Мысль о ноже уже казалась далекой, глупой и чужой. Оранжевый браслет на запястье был теплым, почти горячим.

***

День тянулся медленно, как густой сироп. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльные шторы, рисовали на полу гостиной золотистые прямоугольники, медленно ползущие по потертому линолеуму. Катя ходила по дому – не от двери к двери, а кругами, бесцельно, как зверь в клетке. Ее босые ступни шлепали по холодному полу. Она что-то напевала себе под нос – бессвязную, ритмичную мешанину звуков: "Пара-пара-пам-пум-пам... пара-пам..." – набивая такт ногой по полу в такт своему внутреннему метроному. Воздух стоял спертый, наполненный запахом старого дерева, пыли и легкого кошачьего мускуса. Ежевика сидела на спинке дивана, свернувшись в аккуратный черно-белый клубок. Ее зелёные глаза, узкие от дремоты, с выражением кошачьего, слегка тревожного недоумения следили за хозяйкой. "Чё за ёбнутая сегодня?" – казалось, говорил весь ее вид: настороженные уши, чуть подрагивающий кончик хвоста. — Мяу! — вдруг громко окликнула она Катю, когда та в очередной раз прошла мимо, не глядя. — Иди нахуй, Ежа, — девушка отмахнулась от кошки, даже не повернув головы, и села на пол посреди гостиной, скрестив ноги по-турецки. Она уставилась в пустую точку на стене, обои там были слегка потерты. Ее взгляд стал отсутствующим, стеклянным, будто она смотрела не на стену, а сквозь нее, в какую-то иную, невидимую реальность. Пальцы ее бесцельно теребили край оранжевого браслета. Тишина сгущалась. Только тиканье старых часов на кухне нарушало ее. Катя сидела неподвижно, дыхание ровное, почти незаметное. Ежевика слезла с дивана, осторожно подошла, обнюхала ее колено, тихо мяукнула вопросом. Ответа не последовало. Кошка фыркнула и ушла на кухню проверять миску. Часом позже настроение Кати перевернулось с точностью до наоборот. Как будто кто-то щелкнул выключателем. Она вдруг вскочила с пола, глаза загорелись неестественным блеском. — Ежевика! Где ты, моя конфетка? — ее голос звучал громко, нарочито весело. Она заметила кошку, мирно дремлющую на подоконнике, схватила ее под живот и прижала к себе, закружилась по комнате. Кошка беспомощно болталась у нее на руках, ее глаза округлились от шока и полного изумления. "Чё она уже приняла?" — кричал немой вопрос в ее взгляде. — Ежевика, ты моя любимка! Самая лучшая, самая пушистая, самая красивая кошка на свете! — Катя заливалась звонким, чуть истеричным смехом, кружась быстрее. — О боже, какая кошка! Я хочу от тебя котят! — Катя опустила ошалевшую кошку на пол, встала перед ней на колени, выставила руки вперед, как факир перед змеей, и запела. Ежевика сидела, как вкопанная. Ее уши были прижаты, хвост нервно подергивался. Она явно оценивала степень опасности и возможность побега. Еще через время, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнату в теплые оранжевые тона, Катя сидела на диване. Ежевика – у нее на коленях, мурлыча довольным трактором. Девушка гладила кошку медленными, задумчивыми движениями, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за окно, где темнели верхушки деревьев. — Ежевика, — тихо начала она, голос звучал необычно серьезно, почти печально. — Если бы не ты… — она сделала паузу, пальцы замерли на теплой шерсти. — Я бы давно уже скинулась с крыши. Или с той скалы, — она глубоко вздохнула. — Ты самая-самая лучшая, самая-самая… — она аккуратно подняла кошку, поцеловала в макушку между ушами и уложила рядом с собой на диван. Ежевика удивленно моргнула. Катя встала и прошла в спальню. Вернулась с маленькой коробочкой, спрятанной за спиной. Встала перед Ежевикой на одно колено, приняв театрально-торжественную позу. — Это тебе, самой лучшей кошке на свете, — объявила она, ее глаза блестели. Она протянула кошке красивый бархатный ошейник нежно-розового цвета с крошечным серебристым колокольчиком. — Будем вместе навсегда. Ежевика посмотрела на ошейник, потом на Катю. В ее зелёных глазах мелькнуло что-то очень похожее на кошачью покорность судьбе, смешанную с глубоким скепсисом. "Боже… мне с ней ещё всю жизнь жить…" — казалось, говорил ее долгий, выразительный взгляд. Она слегка вытянула шею, позволив надеть ошейник. Колокольчик тихо, мелодично звякнул. — Так, а теперь пора Рому навестить, что-ли.. — Катя повалилась на пол рядом с диваном, поглаживая лежащую рядом Ежевику по спине. Та ответила коротким, равнодушным "Мяу", как бы говоря: "Мне как-то похуй, иди, если хочешь". — Ладно, думаю и в этом можно сходить, — девушка поднялась, отряхнулась. Она осмотрела свой наряд в зеркале прихожей: чистая, но мятая чёрная футболка, потертые тёмные широкие джинсы. "Сойдет", — решила она, взяв связку ключей со старого гвоздя у двери. — Пока, Ежечка! — крикнула она в пустоту прихожей, но кошка уже ушла на кухню. Дверь захлопнулась. Воздух на улице был уже прохладным, вечерним. Катя шла знакомой дорогой к больнице, руки в карманах джинсов, оранжевый браслет слегка выбивался из-под рукава футболки. Фонари еще не зажглись, тени были длинными и глубокими. Она подошла к знакомой двери палаты №24 и постучала костяшками пальцев. — Ну кто там? Катя? — послышался голос Ромы из-за двери, немного глухой. — Нет, сосед Игорь Иваныч, — девушка открыла дверь и зашла в палату. Запах лекарств, антисептика и чего-то затхлого ударил в нос. — День добрый. — Добрый, — лениво проговорил Рома, откладывая потрепанный томик фэнтази. Он полусидел на кровати, подложив подушку под спину. Его взгляд сразу скользнул по ней, задержался на свежей повязке из белого бинта, контрастирующей с ее светлыми волосами. — Как настроение, пульс, давление, сердцебиение, семейное положение, кровообращение, место положения, система размножения… — Смирнова выпалила это на одном дыхании, сохраняя абсолютно серьезное лицо. — Короче, как дела? — Э… — Рома засмеялся, сбитый с толку потоком слов. — Ну давай по порядку. Настроение? Теперь хорошее, — он улыбнулся ей, теплой, искренней улыбкой. — Давление, сердцебиение не знаю, как раз скоро должны зайти и померить… Что там еще? В общем и целом, всё нормально. Как жизнь? — он немного поднял глаза к потолку, затем снова сосредоточился на ее голове. — Погоди, а что у тебя там? — он подвинулся поближе по кровати, его лицо стало серьезным, и осторожно указал пальцем на повязку. — Да так, — Катя пожала плечами, стараясь говорить максимально небрежно, садясь на жесткий стул у кровати. — Вчера с прогулки домой шла и машина сбила. Чуть-чуть задела. Поцарапалась. — А кто сбил? Как он выглядел? — в голосе Ромы зазвучали нотки тревоги и скрытой злости. Его брови сдвинулись. — Хм… — Катя задумалась, глядя в окно. — Ну обычный высокий такой мужик, бородатый. Лет тридцати-сорока. На большом черном внедорожнике. Он так беспокоился за свою жену… она чуть у него в машине не родила. Я его отпустила, всё же нормально. — Ясно, ладно, — Рома все еще хмурился, его пальцы барабанили по одеялу. — Будь осторожна, пожалуйста. Ты же знаешь… — он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Ты мне очень дорога. Я не знаю, что буду делать, если тебя потеряю. Хотя нет, знаю… — Страшно спрашивать, но я спрошу. Что сделаешь? — Катя наклонилась вперед, ее лицо стало серьезным, любопытство смешивалось с легкой тревогой. — Ну пока точно не знаю, так-то вариантов много. Я могу: уехать куда-нибудь далеко и постараться жить заново, как будто ничего не было. Или... сброситься с крыши. Или вскрыть вены в ванне. Или броситься под грузовик на трассе. Или повеситься в сарае. Или зарезать себя кухонным ножом. Или найти папин пистолет и застрелиться. Или наглотаться всех таблеток, что тут в тумбочке у меня… Хм, думаю, ты поняла. — он перечислил это спокойно, ровным тоном, как будто рассказывал о возможных маршрутах прогулки по парку. В его глазах не было ни шутки, ни бравады – только усталая откровенность. — Угу, спасибо за пару свежих идеек, — неразборчиво пробормотала себе под нос Катя, отводя взгляд к зашторенному окну. В горле стоял ком. — Слушай, прикинь, я сегодня сидела на крыльце, встаю, а на мне мухи ебутся! Прям на футболке! — она пересказала утренний эпизод, стараясь говорить легко, с нарочитым смешком, пытаясь снять напряжение. Рома слабо засмеялся, больше похоже на хриплый выдох. — Чё, серьезно?! Прям на тебе? Вот у кого утро по-настоящему доброе, — усмехнувшись, добавил он, качая головой. — Да вообще изначально проснулась от того, что на мне кошка сидит, мордой в лицо. Потом я пошла на крыльцо, — произнесла Катя, разглядывая узор на больничном одеяле. — А продолжение я уже знаю, — Рома улыбнулся ещё шире, явно представляя картину: Катя, мухи, фырканье. — Кстати, ты вот постоянно упоминаешь про свою кошку, а фотографий у тебя нет с ней? — Хм, ну есть одна, старая, — девушка достала телефон из кармана джинсов, пролистала галерею, прокручивая мимо недавних мрачных селфи. Нашла: яркое летнее фото. Катя, лет 15, в простом голубом платье, смеется во весь рот. В руках она держит крошечного черно-белого котенка с огромными ушами и испуганными глазами. — Вот, смотри, — она протянула телефон Роме. — Ей тут месяца три, кажется. Только мама принесла. Рома взял телефон, внимательно рассматривая фото. На его лице появилась теплая улыбка. — Милота… — пробормотал он. В этот момент дверь палаты распахнулась с легким скрипом. — Привет, Рома. Привет, Катя, — в палату вошел Антон Петров. Он выглядел измотанным, под глазами были темные, почти фиолетовые синяки, но улыбался – устало, но искренне. Его взгляд скользнул по Кате, задержался на мгновение дольше необходимого. Он машинально потер шею, где был заметен странный синяк, похожий на след от веревки или тугого воротника. — И тебе привет, — Рома отдал телефон обратно Кате и посмотрел на друга, отмечая его вид. — Ты как? Выглядишь... бодро. Как будто всю ночь не спал. Катя убрала телефон, повернулась к зашедшему, поймав его быстрый взгляд. — Привет, — кивнула она коротко, отводя глаза к своим кедам. Антон бросил рюкзак на свободный стул, потянулся, хрустнув позвонками. — Хм, — он посмотрел в окно, на закатное небо, потом перевел внимательный, аналитический взгляд на Катю, отметив повязку. — А Катя небось ударилась о что-то головой. С вами всё хорошо? Здоровье, там.. не знаю. Настроение? — его взгляд был изучающим, но без нажима. — Ты же уже знаешь ответ, у меня всё хорошо, — ответил Пятифан, отмахиваясь рукой. — Лежу, книжки читаю. — Не совсем ударилась, меня просто вчера машина сбила, а так всё прекрасно, — спокойно ответила светловолосая, глядя Антону прямо в глаза, стараясь звучать убедительно. — Я фигею с твоего безразличия к этой ситуации, если честно… — покачав головой, произнёс Рома, его голос звучал искренне озабоченно и чуть раздраженно. — Тебя сбила машина, Кать! Это не "просто"! — Ой, жива, здорова и на том спасибо, — Катя встала со стула, чувствуя внезапный прилив беспокойства. — Антон, присядешь? Стул свободный. — Не, я постою. Вчера насиделся и нависелся вдоволь, — блондин усмехнулся как-то криво, снова потирая шею. — Спасибо. — Ну ладно, — девушка пожала плечами и отошла к окну, чтобы не мешать друзьям разговаривать, дать им пространство. Она облокотилась о холодный, липкий от частых протирок подоконник, глядя вниз, на пустынный в этот час больничный двор: скамейки, кусты сирени, дальше – крыши одноэтажных домов деревни, темнеющий лес на горизонте. Внезапное, знакомое чувство тоски и безнадёжности, как черная туча, накатило волной, сдавив грудь. Сердце забилось часто-часто, как пойманная птица. Кожа покрылась ледяными мурашками, побледнела, а на щеках выступил лихорадочный, нездоровый румянец. Воздуха стало не хватать. Голова закружилась. Мысли слились в один навязчивый, громкий крик, заглушающий все: Спрыгни! Открой окно и спрыгни! Свобода! Конец! Голоса ребят за спиной стали далекими, неразборчивыми, словно доносились из-под толстого слоя воды или ваты. Она видела, как Рома что-то оживленно говорит, как Антон поворачивает голову в ее сторону... Но смысл ускользал, слова распадались на звуки. Рука сама потянулась к стальной ручке окна. Холодный металл обжег пальцы. — Кать, ты чего? Всё нормально? — голос Ромы пробился сквозь туман, резкий и испуганный. Он подошел к ней, приобнял за плечи, пытаясь развернуть от окна. Его прикосновение казалось чужим, далеким. — Да… всё..всё нормально, — с трудом выдавила она из себя, чувствуя, как комната плывет. — Вы не против если я открою окно? А то как-то душно стало… нечем дышать… — ее голос звучал чужим, плоским. — Открой, если хочешь, — ответил Рома, но его руки не отпускали ее, а взгляд был полон тревоги. Он сам посмотрел вниз, на асфальт второго этажа. — Да что с вами происходит? Антон, ты то из-за чего умереть захотел? У тебя же все прекрасно. Девушка есть, работа есть, друзья тоже и дом, в который ты всегда сможешь вернуться. В чём проблема? Кстати, Кать, тебя это тоже касается, — его слова доносились до нее, но пролетали мимо сознания, занятого только зовом пустоты за стеклом. Катя резко дернула ручку окна – старый, заедающий механизм со скрипом, с усилием поддался. Холодный вечерний воздух, пахнущий опавшими листьями и сыростью, ворвался в палату. Она посмотрела вниз – асфальт казался таким близким, твердым, таким притягательным. Легкая, почти блаженная улыбка тронула ее губы. Пока ребята что-то говорили за спиной, Катя одним ловким, почти акробатическим движением залезла на широкий подоконник и свесила ноги снаружи. Вечерний ветерок обдувал лицо. Зрачки ее расширились до огромных черных кругов, почти полностью скрыв зеленую радужку. Руки слегка дрожали, но не от страха – от предвкушения, от волны странной эйфории. Мысли кричали только об одном: прыжке. Легкости. Падении. Освобождении. — Катя! — вскрик Антона прозвучал как удар хлыста, резкий и режущий. В следующее мгновение он был уже рядом, его сильная рука вцепилась ей в предплечье, буквально выдергивая из окна. Она рухнула на холодный линолеум палаты. — Не, ладно сдохнуть хочется. Но не в больнице же, — произнёс он. Его голос звучал устало, но без осуждения, скорее с пониманием. Он посмотрел сверху вниз на блондинку, его глаза были темными и серьезными. — Катя, ты совсем сдурела?! — воскликнул Пятифан, бледный как полотно, его руки дрожали. Он подбежал, помог ей подняться. — Что за херня?! — Я просто сидела… душно было… — пробормотала девушка, отряхиваясь, избегая его взгляда. Приятная волна эйфории прошла по телу после резкого падения, не принеся ни боли, ни дискомфорта. Только легкое головокружение и ощущение нереальности происходящего. — Зрачки расширены… от страха или чего-то другого? — задумчиво протянул Антон, пристально разглядывая Катю. Его взгляд был острым, анализирующим, как у врача. — В смысле? — девушка нахмурилась, притворяясь непонимающей. Кожа приобрела нормальный оттенок, сердцебиение успокоилось, зрачки постепенно сузились до обычного размера. — Что только что было? — девушка сделала вид, что ничего не помнит, надеясь, что это сработает. Она потерла лоб. — Не принимала ничего? — спросил Петров прямо, его глаза не отрывались от ее лица. — Эм, нет, — покачала головой Катя, глядя в пол. — Я давно это дело бросила, — добавила она, стараясь звучать убедительно. — Так что случилось, то? Я что, упала? — Не знаю. Духи что-ль? Чепуха. Хотя, все может быть… — Антон бормотал себе что-то под нос, потирая висок, явно перебирая варианты. — Ты прикалываешься, Кать? Ты только что хотела выпрыгнуть из окна! — возмущенно воскликнул Рома, все еще не оправившись от шока, его рука сжала ее локоть. — Я? Да не в жизнь! — Катя сделала большие, искренне удивленные глаза. — Помню только как в окно смотрела, на закат… а потом… а потом я на полу оказалась, во! — Ты села на подоконник и свесила ноги, — вмешался Антон, его голос был спокоен, но тверд, как сталь. — А потом думала над тем, спрыгнуть или нет. — Да? Не помню такого… — она пожала плечами, избегая их взглядов, изучая узор на больничном полу. — Даже после собственного яда, я всё же помню как повесился и как Розенкварц мне в шею нож воткнул. Так что думаю что склероз в твои годы уже старческий. Хах, ладно, шучу, — Антон махнул рукой, пытаясь разрядить обстановку, но шутка прозвучала плоско. — Короче, давайте сменим тему, на более менее весёлую, чтоб не ухудшать обстановку. А то ща опять кто-нибудь полезет в окно. Или в петлю. — Давайте… И окно я, пожалуй, закрою, — Рома потянулся к ручке и с силой дернул ее вниз. Окно захлопнулось с громким, финальным стуком. — Мало ли. Дергаться все начали. И без того тут сквозняк. Девушка фыркнула и сложила руки на груди, приняв оборонительную позу. — Может поиграем во что-нибудь..? — предложила она, пытаясь вернуть все в нормальное русло, убрать тяжесть из воздуха. — А то как-то мрачно. — Во что, например? — спросил Петров, прислонившись к стене, скрестив руки. Он все еще наблюдал за Катей. — Ну.. в слова, правда или действие, города… — перечислила она, пожимая плечами. — Может во второе? — предложил Рома, первым оправившийся. Его глаза снова заблестели азартом. — Правда или Действие. Веселее будет. — Давайте, кто начнёт? — Катя обвела вопросительным взглядом двух друзей. — Кто предложил тот и начнёт. Как в детстве воду выбирали, — усмехнулся Антон, наконец расслабившись. — Окей. Рома, правда или действие? — Катя повернулась к своему парню, стараясь улыбнуться. — Правда. — Что будет делать кошка, если облить собаку валерьянкой? — вопрос прозвучал неожиданно, абсурдно, срывая напряжение. Антон фыркнул, чуть не подавившись смехом, но быстро взял себя в руки, прикрыв рот кулаком. — Катька – гений, — пробормотал он, пряча улыбку. — Это шедевр. — Так, хороший вопрос, — Рома неосознанно улыбнулся, настроение заметно улучшилось. Он почесал затылок, задумавшись. — Хм… — он растянул паузу. — Ну, наверное, преследовать и ходить по пятам за ней? Лизать? Терзать любовью? — он развел руками. — Не знаю, не проверял. — Убегать…? — предположил Антон, потирая подбородок. — Кто вообще додумается облить собаку валерьянкой? Это уже истории из серии: "Яйца быка, приготовленные у быка на глазах"? Не, это конечно может быть и неверный ответ и сложный пример для быка, — он задумчиво потер подбородок, изображая философа. — Молодец, Рома. Твоя очередь задавать, — Катя сделала вид, что зевнула, скрывая довольную ухмылку. Она поймала взгляд Антона – он быстро отвел глаза. — Окей. Антон, что ты выберешь? — Рома посмотрел на друга, уже веселее. — Правду или действие? — Действие. Давай что-нибудь легкое. — Набери рандомный номер и скажи, что ты его или её, ждешь в каком-нибудь месте, в назначенное время, — ухмыльнулся Рома. — Классика. — Хорошо. — Антон достал свой старенький телефон. — А типо по-дружески или как свиданка? — он уже набирал случайные цифры, подмигивая. — Как хочешь, — пожал плечами Рома. — Главное – эффект. Антон включил громкую связь. В тишине палаты раздались протяжные гудки, затем мужской, хриплый и грубоватый голос: «Алё? Кто это?» — Здравствуй, давно не виделись, — бодро, с легкой игривой интонацией начал Антон, подмигивая друзьям. — Ты чё, охренел? Кто это? — голос в трубке зарычал, явно раздраженный. — Откуда номер? — Слушай, ты конечно клёвый, — Антон говорил быстро, не давая вставить слово, — Но как насчёт встретиться в живую? Прям щас? В… хм… двенадцать часов дня. Больницу же в деревне знаешь? На центральной? — он сделал паузу для правдоподобия. — Ну, вот. Там ларьки есть возле забора. Там и встретимся. Все, пока, пупсик! Люблю! — он быстро сбросил вызов, не дожидаясь ответа, и тихо засмеялся, особенно довольный последним словом. — Пупсик! Ха-ха! Девушка, которая всю сцену прикусывала губу, чтобы не расхохотаться, не выдержала. Она громко, с надрывом рассмеялась, вытирая навернувшиеся слезы. Рома тоже сдерживал смех, тряся головой. — Отлично, — с одобрением сказал он, хлопая Антона по плечу. — Пять баллов. Продолжаем. — Катя, правда или действие? — спросил Антон, повернувшись к ней. — Давай действие, — ответила она, все еще улыбаясь, чувствуя, как спазм смеха отпускает. — Задавай. — Хм… О, придумал! Сделай то, что хотела бы сделать, если бы в мире кроме тебя никого не было, — предложил он, его глаза блестели азартом. — Полная свобода действий. Катя встала. Не спеша подошла к окну. Медленно, с некоторым усилием открыла его – старый механизм скрипел. Встала на подоконник. Свесила ноги снаружи. Сдерживая улыбку, она сохраняла лицо абсолютно серьёзным, каменным, как будто в следующую секунду она действительно собиралась совершить полет вниз, к асфальту. Вечерний ветер трепал ее волосы. — Да блять, нет! Только без этого… — воскликнул Рома, подскакивая к окну, его лицо снова исказилось страхом. — Если ты сдохнешь… — Антон подошел к окну и посмотрел вниз, его голос звучал удивительно спокойно, почти бытово. — Я ж тебя оживлю и суну в картонную коробку без белья, специально для Пятифанова. Гарантирую, — он повернулся к ней, и в его глазах не было ни капли шутки, только холодная решимость. — И коробку выберу самую дешевую. — Да ребят, это второй этаж, ничего со мной не будет, максимум ногу сломаю, — Катя отмахнулась, но не слезала, ее ноги качались в воздухе. — Окей. Прыгай, — Антон вдруг перегнулся через подоконник, свесился наружу и буквально через секунду оказался снаружи, балансируя на узком карнизе под окном. Он вытянул руки вверх. — Прыгай, я поймаю. Нефиг тут выпендриваться. Катя посмотрела на него – его лицо было серьезным, сосредоточенным, потом вниз. Высота внезапно показалась реальной, пугающей. Но азарт и вызов, желание проверить его, победили. — Окей. Прыгаю, — сказала она и сделала шаг вперед. Полетела вниз. Антон поймал ее на лету с удивительной ловкостью и силой, обхватив руками за талию. Его мышцы напряглись, он слегка покачнулся, но удержал равновесие, прижав ее к себе. Постоял так секунду, ощущая ее легкий вес, затем осторожно, как ребенка, опустил рядом с собой. — М-да. Гном ты с Полиной и это точно, — пробормотал он, глядя на нее сверху вниз, его дыхание было чуть учащенным. — Пошли обратно. А то там щас твой парень, и мой друг, инсульт от страха получит. Или прыгнет следом, а я его ловить не собираюсь. Они поднялись обратно в палату. Когда Катя зашла, Рома стоял посередине, его лицо было искажено смесью страха, гнева и беспомощности. — Что за молодёжь пошла… — пробубнила бабка на улице, проходя мимо больницы. — Бабаньки, идём на скамейку! — она махнула рукой толпе таких же бабушек и как предводитель шла впереди всех, качая седой головой и бросая осуждающие взгляды. — Не каждый день ангел с небес падает, — усмехнулся Антон, толкая Катю в палату. — Заходи давай, суицидник чертов. — Меня ещё никто ангелом не называл… — пробормотала Катя, протискиваясь мимо него, чувствуя жар на лице. — Да брось, скромничать, — Антон вошел следом, закрыв дверь. — Вам тут гостинчик с асфальта, — произнёс он, указывая на Катю. — Да иди ты, шкаф! — пробормотала Смирнова, скрестила руки на груди и фыркнула, но в глазах мелькнуло облегчение. — Спасибо за комплимент, — спокойно произнёс Антон, садясь на стул. — Всё? Довольна? — обратился Рома к своей девушке, его голос дрожал. Увидев ее кивок, он продолжил, стараясь взять себя в руки. — Давайте продолжим? — Давайте. Рома, правда или действие? – Катя снова села на стул, стараясь выглядеть беззаботной. — Действие. — Станцуй ламбаду на стуле, — выпалила она первое, что всплыло в голове. — Может ему полегче? У него с сердцем проблема же… — волнуясь за друга, произнёс Петров, указывая на Ромину грудь. — С сердцем проблема говоришь… — Катя задумчиво протянула, с нервной ухмылкой, уткнувшись взглядом в пол, а после переведя его на своего парня. — Ладно, тогда спой что-нибудь. Рома закатил глаза, но согласился. Он встал, откашлялся, и негромко, слегка фальшивя, спел куплет из какой-то незамысловатой поп-песни про любовь и разлуку. Антон тихо подпевал в припеве, улыбаясь. Рома закончил, покраснев до корней волос. — Антон, правда или действие? – спросил он, переводя дух и садясь на кровать. — Правда. Задавай. — Что бы ты хотел забыть раз и навсегда? – вопрос был неожиданно серьезным, глубоким. Воздух в палате снова сгустился. Антон замер. Его лицо стало каменным, непроницаемым. Он смотрел куда-то в пространство над головой Ромы, будто видел там что-то важное и страшное. — Ища нужный ответ, мы можем заметить что всё, что мы помним закладывается в нашем подсознании до тех пор, пока мозг не выдает команду. Но при этом все наши воспоминания могут отдавать эффект дежавю. Объяснив то, что большинство хотело бы стереть из памяти, воспоминания о плохих полосах в жизни или забыть самого себя, полноценно объясняя это тем, чтобы начать жить заново по новой версии себя или стереть воспоминания о своих ошибках, чего мало кто хочет стирать, что бы их не повторить. То еще есть те кто хочет забыть плохих людей и наивно полагать что с тобой всё будет в порядке. Так же есть люди которые хотят стереть своё прошлое, что бы их не грызли муки совести. А так же и желание стереть память о страшных вещах. Чего конечно хотелось бы людям. Но вот ещё момент. Есть и те кто ничего не хочет стереть что бы помнить свои ошибки и не поднимать их в свои руки снова. Другие же, а точнее девяноста процентов из ста, будут затрудняться ответить на этот вопрос. Пять процентов людей не смогут определить одну из версий, из-за страха что о тебе подумают. Так же четыре процента людей ещё не задумывались полноценно чего хотят от жизни и что стереть из драгоценной памяти. Остальные один процент людей знают чего хотят стереть. Но я скажу вот что. Память — это драгоценная вещь, которую нужно хранить как зеницу ока и дорожить памятью. Мало ли что, а ты уже помнишь что был в подобной ситуации и сможешь легко ответить, — он выпалил это на одном дыхании, его голос звучал монотонно, как лекция, но в последних словах дрогнул, выдав напряжение. Катя и Рома переглянулись. В глазах Ромы читалось замешательство, у Кати – усталость от потока слов. — Мог бы оставить только два последних предложения… — у девушки аж глаз задёргался от такого словесного натиска. — Ладно, это была пустая трата времени, лишь бы продлить небольшую часть нашей жизни и проведения втроём, — Антон махнул рукой, его маска безразличия и легкой иронии вернулась. — Кстати о времени, — Катя опустила взгляд на свои часы. — Мне, к огромному всеобщему сожалению, придётся вас покинуть, господа, — она встала, чувствуя внезапную усталость и потребность в одиночестве. — Уже? А куда ты? — Рома явно расстроился. Это было слышно по его голосу, по тому, как он подался вперед. — Только пришла... — Дела… — девушка нервно закусила нижнюю губу, ёрзая на месте, явно ожидая, когда сможет как можно быстрее уйти. Ее взгляд метнулся к двери. — И какие же у тебя дела? — настаивал он, не отпуская. — Секрет, — резче, чем хотелось бы, ответила Катя, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу. — Всё, всем пока! Удачи! — она помахала рукой и почти выбежала из палаты, хлопнув дверью, оставив за собой тишину и недоумение.

***

Девушка вытолкнула тяжелую дверь больницы, и её сразу обдало вечерним воздухом – прохладным, с примесью выхлопных газов и городской пыли. Она пошла тем же самым путем, что и вчера, тротуар под ногами казался знакомым до каждой трещинки в асфальте. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, искаженные тени от домов и деревьев. В голове гудело от событий дня, мысли путались, и этот привычный маршрут был как якорь в хаосе. Подойдя к той самой злополучной дороге, где её сбила машина, Катя инстинктивно замедлила шаг. Память тела – холодный удар бампера, ощущение полета – на мгновение пронзила ее. Она сделала шаг на проезжую часть. В этот момент рядом с ней с визгом тормозов, поднимая облачко пыли, резко замер потрепанный, когда-то белый, а ныне грязно-серый «Жигуль» шестой модели. Катя вздрогнула и замерла на месте, сердце колотясь где-то в горле от неожиданности и неприятных воспоминаний. Грязное стекло со стороны водителя с дребезжащим звуком опустилось. — Детка, тебя подвести? — из открывшегося окна высунулось лицо незнакомого мужика. Темные, дешевые очки скрывали глаза, надвинутая на лоб кепка с неясным логотипом отбрасывала тень на небритые щеки и мясистый нос. Рука в запятнанной рубашке лежала на руле. Лицо было неразборчивым, стертым, как сама машина. Острая волна раздражения и брезгливости смешалась с адреналином. Ответ вырвался сам собой, резкий и автоматический: — Нет, иди нахуй, — Катя бросила фразу, даже не глядя водителю в лицо. Она резко обошла заднюю часть «Жигуля», и, проходя мимо заднего колеса, со всей силы пнула его носком кроссовка в резиновый боковину. Раздался глухой, недовольный звяк металла обода. Не оглядываясь, она зашагала быстрее по тротуару, оставляя машину и водителя позади. Дверь дома захлопнулась за ней, звук эхом разнесся по прихожей. Тишину и прохладную полутьму тут же нарушило громкое, требовательное: — Мяу! — Ежевика сидела посередине коридора, как миниатюрный часовой, ее хвост нервно подрагивал, а зеленые глаза сверкали в полумраке. — Привет, сексуалка, — Катя, все еще на взводе после встречи с «Жигулем», наклонилась, подхватила кошку под живот и подняла на уровень своего лица. Ежевика выгнулась дугой, выражая протест, и Катя быстро чмокнула ее в холодный, влажный нос. Кошка фыркнула, брызнув слюной, и мощным толчком задних лап вырвалась из рук, приземлившись на линолеум с легким стуком. Она отряхнулась и уставилась на хозяйку. В ее зеленом, недовольном взгляде Катя ясно прочитала: "Иди нахуй, пизда тупая". — Вредина! — фыркнула Катя, чувствуя, как напряжение немного спало после кошачьего фырканья. Она прошла на кухню, тяжело опустилась на стул и, не снимая куртки, полезла в карман за телефоном. Пальцы сами набрали знакомый номер. Гул в трубке сменился писклявым, неприятным голосом: — Алло? "Хуем по лбу не дало?" — мгновенно пронеслось в голове Кати, глядевшей в стену. Но голос прозвучал ровно и формально: — Да, здравствуйте. — Екатерина Александровна, пришёл отчёт о проделанной работе за неделю, — голос главного помощника резал слух, как скрип мела по доске. — Да, хорошо, вышли мне на почту, — Катя бросила фразу и резко нажала на красную трубку, даже не дослушав возможных возражений. Достала ноутбук, щелкнула на кнопку включения, и яркий свет экрана осветил ее усталое лицо. Цифры, графики, сводки – знакомый цифровой мир начал затягивать ее, предлагая хоть какую-то иллюзию контроля, попытку заглушить нарастающий хаос в голове.

***

Прошло пару часов. Катя сидела, уткнувшись в экран, спина затекла, глаза слипались. Цифры начали плыть. Вдруг тишину кухни прорезал писклявый, отчетливый голос из дверного проема: — Эй, белобрысая, я жрать хочу! Катя вздрогнула так, что чуть не скинула ноутбук со стола. Сердце бешено заколотилось. Она медленно, словно боясь разочароваться, повернула голову на звук. В дверном проеме стояла Ежевика. Не просто сидела, а стояла на всех четырех лапах, хвост трубой. И смотрела на Катю не кошачьим, а каким-то невероятно человеческим, полным явного возмущения взглядом. — Мать, ты чё, разговариваешь? — выдохнула Катя, ее глаза расширились до предела. Мозг лихорадочно пытался обработать информацию: звук, артикуляцию, интонацию – и категорически отказывался верить. Это же кошка. КОШКА. — А ты по другому не понимаешь, — кошка отчетливо фыркнула, точь-в-точь как человек, выражая презрение. Она развернулась и величественно прошла к своей миске у стены. Ткнувшись носом в дно пустой миски, она повернула голову к Кате. — Я жду. — А…э…сейчас.. — Катя, все еще в ступоре, действовала на чистом автоматизме. Она встала, ноги были ватными, подошла к шкафчику, достала пачку корма. Руки дрожали, когда она насыпала хрустящие гранулы в чистую миску. Поставила ее перед кошкой. — Приятного аппетита..? — ее голос звучал тонко, неуверенно, как у ребенка. — Благодарю, — Ежевика вильнула хвостом и с достоинством приступила к еде, громко хрустя. Катя отступила назад, оперлась о край стола, не сводя глаз с жующей кошки. Ощущение было таким, словно весь пол внезапно ушел из-под ног, и она парила в невесомости безумия. — Я сошла с ума.. — прошептала она, едва слышно, и тяжело опустилась на ближайший кухонный диван, уставившись в одну точку. — Тебе до этого далеко, — раздалось рядом. Ежевика, закончив трапезу, аккуратно вылизала морду и запрыгнула на диван. Она устроилась поудобнее, свернувшись калачиком, но ее голова была поднята, а глаза внимательно смотрели на хозяйку. — Ну? — спросила она, мурлыча. — Что «ну»? — Катя медленно перевела на нее взгляд, все еще не веря реальности происходящего. — Мы смотреть что-нибудь будем? — Ежевика кивнула мордой в сторону старого телевизора на тумбочке в углу кухни. — А то скучно. — А… щас, — Катя, как заведенная, потянулась за пультом. Включила телевизор. На экране загорелся канал «ТНТ», где шла «Битва экстрасенсов» – люди в странных одеждах что-то шептали над фотографиями. — Опа, не переключай, — тут же скомандовала кошка, ее уши насторожились, а взгляд заинтересованно устремился на экран. Она уселась перед телевизором не по-кошачьи, а почти как человек – на задние лапы, передние оперты о край тумбочки, хвост аккуратно обвит вокруг тела. Катя молча, все еще в полуоцепенении, опустилась рядом на диван. Она чувствовала себя главной героиней самого абсурдного, нелепого и слегка пугающего сна наяву. Позже они сидели на полу, разложив старую настольную игру – «Монополию», доставшуюся еще от бабушки. Фигурки были потрепаны, купюры мяты. Катя кидала кубики за них обеих, двигая фишки по клеткам. — Слушай, а как ты разговаривать вдруг научилась? — спросила Катя, сделав ход своей фишкой. Мысль не давала ей покоя, пробиваясь сквозь абсурдность ситуации. — Кинь за меня пожалуйста, — попросила Ежевика, не отрывая взгляда от игрового поля, где ее фишка-собачка замерла перед дорогой отелем. Катя послушно потрясла кубиком и бросила его за кошку. — Если честно… сама не знаю, как ты меня понимать начала, — Ежевика задумалась, глядя на выпавшие очки. — Я всегда с тобой разговаривала. Просто ты раньше не слышала. Или не хотела слышать, — пока она это говорила, Катя передвинула собачку на нужное количество клеток. — Ясно… — Катя протянула, делая свой следующий ход. — Может это после того как меня сбила машина? Или после тех вчерашних пельменей? — она снова кинула кубик. — Скорее после того как ты съела не свежие пельмени… — Ежевика зевнула, широко раскрыв пасть, демонстрируя острые клыки. — Ой, не напоминай, — Катя поморщилась, вспомнив вчерашние желудочные колики и ночные бдения в ванной. — Ты тогда так смешно ходила по комнате, песенки пела, — кошка издала короткий звук, очень похожий на человеческий смешок. — У тебя день рождения через неделю, когда готовиться начнёшь? — спросила Ежевика, внимательно следя, как Катя передвигает ее фишку на поле. — Да чё там готовится то, — Катя махнула рукой, отбрасывая волосы со лба. — Всякой хрени накуплю, торт и алкашку, больше я думаю ничего не надо, — она снова потянулась за кубиком, чтобы кинуть за кошку. — В любом случае, если никто не придёт, то сама сожру. Торт, имею в виду. — Как у тебя всё просто, — вздохнула Ежевика, наблюдая, как ее фишка занимает очередную клетку. — И печально.

***

Вечером, когда стемнело, и тишина в доме стала давить, Катя решила выйти. Ей нужно было пространство, воздух, отсутствие говорящих кошек и цифр в отчетах. — Я гулять! — громко объявила она, накидывая легкую ветровку поверх рубашки. — Э! А я? — Ежевика тут же материализовалась в дверном проеме коридора, уставившись на нее возмущённым, почти обвиняющим взглядом. Ее хвост нервно бил по дверному косяку. — Головка от… пиявки, — Катя буркнула, отводя взгляд. Ей не хотелось объяснений. — Всё, иди спать, мамочке надо прогуляться в одиночестве, — она легонько, но решительно оттолкнула назойливую кошку носком кроссовка, освобождая проход к двери. Ежевика отпрыгнула с недовольным шипением. — Белобрысая, ты за это поплатишься! — угрожающе, но все тем же писклявым голосом прозвучало ей вслед, пока она открывала дверь. — Ага, — коротко бросила Катя через плечо, шагнула на крыльцо и захлопнула дверь, отсекая кошачий протест. Вечерний воздух был густым, как сироп, пропитанным запахом дыма и прелой листвы. Катя шла без цели, ноги сами вынесли ее к старому гаражному кооперативу на окраине деревни. Заброшенная территория освещалась лишь костром из горящего мусора – старых покрышек, ящиков и тряпья. Пламя лизало жестяные бока проржавевшего «Москвича», отбрасывая танцующие тени на лица «философов»: троих мужиков в засаленных куртках и Валера в центре – бородатого, в стеганке, с бутылкой в руке. Запах горелой резины смешивался с кислым перегаром. — О, Катька! Подь к нам, красавица! — заорал Валера, заметив ее в сумраке. Его глаза блестели мутно, но радостно. — Место есть! — он шаркнул ботинком, освобождая обрубок кирпича у костра. Она подошла, чувствуя, как жар пламени бьет в лицо. Валера сунул ей в руки почти полную бутылку дешевого портвейна «Агдам». Пластиковое горлышко было липким. — Заходи! — хрипло улыбнулся он. Катя сделала глоток. Жгучая, приторно-сладкая жидкость обожгла горло, спустилась в желудок горячим комом. Потом еще. И еще. Разговор потек сам собой – громкий, бессвязный, как всплески огня. — Братан, как так?! — Катя ткнула пальцем в грудь лысого мужика в ватнике, слушая очередную байку Валера про соседа-сантехника. Ее голова уже приятно кружилась, мир стал мягким и нерезким. — Вот так, красотка! — Валера грохнул кулаком по коленке. — Понимаешь, он просто взял и посрал в углу лифта! В новостройке! — мужик, похожий на древнего тролля, активно жестикулировал руками, брызгая слюной и портвейном. — Отвечаю! В самом центре кабинки! — Чё прям в лифте? — переспросила Катя, делая еще глоток. Горечь сменилась теплой волной в жилах. — Ага! И не придумал даже ведро поставить! — заорал нарик. — Ахуеть, не встать, — девушка фыркнула, истерический смешок вырвался наружу. Портвейн ударил в голову, освобождая последние тормоза. — Не то слово! Так вот, этот долбаёб потом на меня всё скидывал! Говорит, это я намутил! — Валера залился хриплым хохотом, чуть не падая в костер. Они пили, спорили, смеялись над пошлыми анекдотами. Потом запели. Валера затянул похабную частушку. Катя подхватила мотив, вставляя бессвязные слова. Они пошли по темной улице, шатаясь, обнявшись за плечи, орали во всю глотку мешанину из песен, спотыкаясь о неровности асфальта. Фонари мигали редкими островками света. Проходя мимо освещенного корпуса больницы, Катя наклонилась, подняла с земли булыжник. Не удержав равновесия, споткнулась и грохнулась на колени. Валера пошатнулся, пытаясь поднять ее, и рухнул рядом. Они катались по холодной земле, давясь смехом, как щенки. — Ёбаный в рот! — Катя, смеясь и плюясь грязью, швырнула камень в знакомое окно второго этажа. Стекло треснуло с громким, звонким «бззынь». Осколки дождем посыпались вниз. — О, кого я вижу, — голос Ромы упал сверху, ледяной и режущий. Он стоял в разбитом окне, силуэт на фоне желтого света палаты. — Это и есть твоё "очень важное" дело? — Не, это мой друг, — Катя гордо выпрямилась, отряхивая джинсы, но тут же пошатнулась и снова рухнула в лужу. — А дело я уже закончила! Ёб твою мать! — Ой, сразу видно, что не трезвая, — тихо, но с убийственной ясностью сказал Ромка. Его лицо было маской презрения. — Эй, мужик, помоги ей! А то чё ты стоишь, как будто не причем вообще? Хотя бы до дома доведи! — Бля щас, — Валера пошатнулся к Кате, ухватил ее за руку. — Вставай, императрица! — он дернул, потерял равновесие и грохнулся плашмя, увлекая ее за собой. — Братан, щас помогу! — Катя пыталась встать, цепляясь за его куртку, а Валера барахтался, как сбитый бык. Они снова катались в грязи, хрипя и ругаясь, не в силах подняться. Выглядело это как клоунада отчаяния. — Блять, ебанутые… с кем я общаюсь вообще.. — Рома исчез из окна. Его голос был полон отвращения. А Катя, тем временем, встала на колени. Грязь текла по ее щекам. Она указала на темный проем окна и завыла во всю мощь легких, срываясь на хрип: — Я люблю тебя! Очень-очень, сильно! Ты слышишь?! — Да-да, я тоже тебя очень сильно люблю, бла-бла-бла, — донесся сверху глухой, усталый голос. — Он тебя не достоин! — орал Валера, поднимаясь и поглаживая Катю по мокрой голове, как ребенка. — Ты императрица, а он жалкий крестьянин! — Но я люблю его… — всхлипнула Катя, чувствуя, как слезы смешиваются с грязью. Истерика душила горло. — Видишь, как он к тебе относится? — Валера с прищуром посмотрел на черный квадрат окна. — Слышь, руки свои не распускай на неё! — приглушенный крик сверху. — Да не трогает он меня, да, Валера? — Катя попыталась оттолкнуть его тяжелую руку. — Да-да-да! Я рыцарь! — заверил Валера, поднимая руку вверх, как на присяге. — Честь имею! — Смотри, это я его научила! — Катя гордо указала на Валеру. Ее голос звенел истерической гордостью. Дальше был сумрачный, пьяный поход к скале. Хруст промёрзших веток под ногами, густой запах хвои и прелой листвы, редкие лунные блики сквозь чёрные ветви — пьяная парочка шла через лес, спотыкаясь о корни и громко перебивая друг друга обрывками бессвязных историй. Холодный ветер бил в лицо, но Катя почти не чувствовала его, тело горело от дешёвого алкоголя, а мысли путались, как спутанные нитки. Валера рядом шатался, громко хохоча над собственной шуткой про ёжика и бутылку портвейна, его тёплое дыхание клубилось в морозном воздухе. Наконец, тёмный силуэт скалы вырос перед ними, мрачный и величественный. Лунный свет серебрил влажные камни, делая их похожими на чешую спящего дракона. Катя, пошатываясь, упёрлась руками в колени, пытаясь поймать дыхание. — О, Валер, — выдохнула она, протягивая ему старый смартфон с потёртым корпусом. — Держи телефон, сфоткай меня. Её пальцы дрожали, когда она включала камеру. Экран осветил её лицо — бледное, с размазанной тушью и неестественным румянцем на щеках. Валера неуклюже поймал телефон, чуть не уронив его в мокрую траву. Он прищурился, пытаясь навести резкость, его пальцы скользили по запотевшему стеклу. — Ага, — буркнул он, приседая в нелепой позе. — Давай позируй, как тигрица. Катя закинула голову, пытаясь изобразить гордую хищницу, но её ноги предательски подкосились. Гладкий камень под тонкой подошвой кроссовок внезапно превратился в ледяной каток. Сердце ёкнуло, адреналин на миг протрезвил. — Блять, Валера, хули тут так скользко! — вскрикнула она, отчаянно замахав руками, пытаясь удержать равновесие. Её тело резко дёрнулось назад, пятки заскользили к самому краю. Пустота за спиной, холодная и бездонная, казалась уже реальностью. Пятьдесят метров вниз — до острых камней и чёрной воды. Один шаг. Полступни уже повисло над пропастью, мелкие камушки срывались из-под ноги и бесшумно исчезали в темноте. — Ээээ, Катька, куда! — проревел Валера, бросив телефон в траву. Он рванулся вперёд, спотыкаясь, но успел. Его рука впилась в её куртку, резко дёрнув на себя. Катя с глухим стоном рухнула на него, и они оба грохнулись на мокрую землю под скалой, смешавшись в клубок конечностей и прелых листьев. Долгие секунды они просто лежали, тяжело дыша, сердце Кати бешено колотилось где-то в горле. — Валера, — наконец прошептала Катя, с трудом поднимаясь на локти и глядя на него широко раскрытыми, всё ещё полными ужаса глазами. — Ты спас меня! Валера, отряхивая грязь с колен, неуклюже встал. Его лицо расплылось в глуповатой, но искренней улыбке, обнажив неровные зубы. — Ага, я такой, — пробормотал он, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. И тут замигали синие огни. Полицейская «газель» вынырнула из-за деревьев, освещая их грязные лица. Их задержали за нарушение общественного порядка, пьянство и «попытку суицида» по докладу встревоженных грибников. В участке Катя сидела на холодной железной лавке, прислонившись к решетке. Валера храпел рядом, свалившись на бок. Тихонов, местный участковый с лицом битого боксера, заполнял бумаги под мерцающую лампу дневного света. Запах пота, металла и пыли висел в воздухе тяжелым одеялом. — И сколько мне тут так сидеть? — спросила Катя, скользя по полу в позе лотоса и облокотившись лбом о прутья. Оранжевый браслет на запястье был холодным и чужим, как наручники. — Ещё.. мм.. — Тихонов не поднимая головы нашел листок. — Ровно пять суток. За хулиганство и сопротивление при задержании, — он поставил жирную точку. — Пять?!! — Катя подняла голову, ее глаза стали огромными. — Тихонов.. — позвала она, голос сорвался. — М? – он поднял усталые глаза. — У меня есть один звонок? По закону? — Да. Кому? Близким? — По работе… Срочно надо. — Хорошо. На громкую, — Тихонов протянул ей ее телефон через решетку. — Быстро. Она набрала номер. — Да, слушаю, Екатерина Александровна? — писклявый голос помощника. — Здравствуй, вообщем, нет времени объяснять, — говорила она быстро, стараясь звучать деловито, но голос дрожал. — Я не смогу присутствовать на собраниях в течении пяти дней, подмени. — Да, конечно, без проблем, — помощник не задал лишних вопросов, голос был гладким, как пластик. — Всё, хорошо, до связи, — девушка сбросила трубку и отдала телефон обратно Константину. — Благодарю, лейтенант. — Ага.. — тот кивнул, снова погрузился в бумаги. Катя откинулась на ледяную стену камеры. Пять суток. Рядом храпел Валера, разметав руки. На запястье оранжевый плетеный браслет казался кандалом. Она закрыла глаза. В голове звучал смех Ромы из прошлого, его слова: "Ты мне очень дорога". И воображаемый голос Ежевики: "Белобрысая, ты за это поплатишься". Пять суток. Она открыла глаза. Все было по-прежнему: решетка, храп, скрип пера Тихонова. Только предчувствие, что эти пять дней перевернут всё, стало плотным и неотвратимым, как стена тюрьмы. Глава закончена, но история только начинается.