#Жизньболь

Холодный бетонный пол камеры впился в бок, когда Катя проснулась от знакомого, хриплого бормотания Валеры. Утренний свет, бледный и косой, пробивался сквозь грязное решётчатое окно под потолком, рисуя на противоположной стене длинные, дрожащие тени. Запах металла, пыли и чего-то затхлого, казалось, въелся в самые стены этого места. Она медленно открыла глаза, ощущая, как каждая мышца в её теле ноет от неудобной позы и ночного холода. Сон на голом полу оставил ощущение одеревеневшей спины и затекших конечностей. Катя потянулась, разминая шею и плечи, и странное отсутствие привычной боли удивило её. Вместо ломоты было лишь глубокое, почти приятное потягивание вдоль позвоночника, будто тело благодарило за редкий отдых, пусть и в таких спартанских условиях. Валера копошился в углу, его фигура в мятых, грязных штанах и растянутой футболке казалась нелепой в этом казённом пространстве. — Доброе утро, братан, — её голос прозвучал хрипловато, сорванным от сухости во рту и недосыпа, но в нём не было раздражения. Эти четыре дня в участке превратились для Кати в странный, вынужденный эксперимент. Приступы – эти внезапные, всепоглощающие волны неконтролируемого желания причинить себе вред – накатывали с пугающей регулярностью, минимум раз в день. И она пробовала. Пробовала ущипнуть кожу на внутренней стороне предплечья до появления темных пятен, намеренно удариться плечом о холодную, шершавую стену камеры, даже прикусить язык с такой силой, что рот наполнялся солоноватым привкусом крови. Делала она это не только из глухого отчаяния, которое все же клубилось где-то глубоко внутри, но и из холодного, почти научного любопытства. Результат каждый раз был парадоксальным и от этого ещё более пугающим: вместо ожидаемой острой, жгучей боли приходило лишь странное, глубокое чувство облегчения, почти физического удовлетворения. Она мысленно, с горькой усмешкой, отметила это как неожиданный "плюс" в своём и без того сюрреалистичном состоянии. Неожиданной стала и та привязанность, что пустила корни в этих серых стенах. К Валере, например. Под слоем вечной грязи, перегара и нелепого поведения, если его умыть и привести в порядок, проступали довольно приятные черты лица, а в редкие моменты относительной трезвости он мог говорить вполне связно и даже проявлять заботу, как тогда у скалы. И к лейтенанту Тихонову, этому вечно усталому, грузному мужчине в поношенной форме. Он казался неотъемлемой частью камеры, как решётка или холодный пол, проводя долгие часы за своим столом прямо напротив них, заполняя бесконечные стопки бумаг и попивая крепкий, почти чёрный кофе из вечной потёршейся кружки. Его постоянное, молчаливое присутствие за решёткой стало чем-то вроде якоря, гарантии стабильности в этом хаосе пьяного заточения. Его тяжёлое дыхание, скрип пера по бумаге, даже храп, если он ненадолго засыпал на стуле – все эти звуки вплелись в фон их дней. — Костя! — позвала Катя, её голос прозвучал громче, чем она ожидала, эхом отразившись от голых стен. Она видела, как его массивная спина вздрогнула от неожиданности. Лейтенант обернулся, его лицо было помято, под глазами лежали глубокие фиолетовые тени, свидетельствуя о бессонной ночи. Он с трудом сфокусировал на ней усталый взгляд. — И тебе доброе утро, — пробормотал он, потягиваясь на своём старом деревянном кресле, которое жалобно заскрипело под его весом. Он сонно протёр глаза ладонью, оставляя на щеках красные полосы. — Опять не спал ночь? — Ага, слишком много работы навалилось… — он зевнул, широко раскрыв рот, и Катя увидела желтоватые зубы. — …И кстати, забыл сказать. За то что вы хорошо себя вели, вас решили выпустить на день раньше, так что сегодня в три часа можете спокойно пойти по домам. — Это прекрасная новость! — воскликнул Валера, вскочив с пола и чуть не потеряв равновесие. Его лицо расплылось в радостной, глуповатой улыбке. Катя почувствовала, как что-то ёкнуло у неё внутри. Свобода. Дом. Ежевика. Рома? Смесь облегчения и новой тревоги. Тихонов тем временем отхлебнул из своей кружки, скривился и тихо добавил, почти шёпотом, будто боялся, что его услышат стены: — Ага, особенно для меня, заколебали если честно..

***

Время до трёх тянулось мучительно медленно. Катя сидела, прислонившись спиной к холодной стене камеры, её пальцы бесцельно теребили оранжевые нити плетёного браслета на запястье. Он казался сегодня особенно тугим, почти врезавшимся в кожу. Валера дремал, посапывая. Тихонов монотонно скрипел пером. Чтобы как-то убить время и заглушить нарастающее беспокойство о том, что ждёт её за стенами участка, Катя начала тихо напевать, глядя в потолок, где плесень образовывала причудливые узоры. — Я сочиняю роман.. Рома, Рома, Роман… — её голос звучал тихо, почти беззвучно, сливаясь с гулом вентиляции. Она видела, как Тихонов замер на мгновение, перо застыло над бумагой. Он тяжело вздохнул, не оборачиваясь, и снова погрузился в писанину. Но Катя продолжала, чуть громче, нарочито монотонно, растягивая слоги. Валера проснулся и уставился на неё с туповатым интересом. Лейтенант начал постукивать пальцами по столу, сначала тихо, потом всё настойчивее. Катя чувствовала его раздражение, видела, как его плечи напряглись. Она пела снова и снова, превращая имя в заунывный, раздражающий мотив. Наконец, Тихонов швырнул перо на стол, с грохотом отодвинул стул и встал. Его лицо было красно от сдерживаемого гнева. — Всё, отпускаю вас раньше времени, затрах… заеб… короче, идите, — он почти вырвал ключи из кармана, с грохотом открыл тяжёлую решётку камеры и отступил в сторону, жестом указывая на выход. — Быстро! Валера выскочил первым, как ошпаренный. Катя поднялась медленнее, чувствуя, как ноги дрожат от долгого сидения. Она прошла мимо Тихонова, остановилась перед ним. Его усталое, измождённое лицо вызывало странную смесь благодарности и вины. — Спасибо, Костик, — она улыбнулась, натянуто, но искренне. Приподнявшись на цыпочках, она быстро чмокнула его в щетинистую щёку. — Пока-пока, — не оборачиваясь, Катя бросила это на ходу и вышла на улицу, врезавшись в стену яркого дневного света и свежего, почти ошеломляющего воздуха после спёртой атмосферы участка. Валера ждал её на ступеньках, курил, зажмурившись от солнца. Он фыркнул, выпуская струйку дыма. — А ловко ты это придумала с песней, — в его голосе слышалась смесь уважения и усмешки. Катя щурилась, привыкая к свету. Её дом виднелся вдалеке, за пыльной дорогой и редкими деревьями. Мысль о Ежевике ударила со всей силой. — Я знала что это рано или поздно заебёт его, — хихикнула она, но смешок получился нервным. — Ну чтож… бывай, Валерка, — она помахала ему рукой, уже поворачиваясь к дому. — Меня Ежевика убьёт… — Ага, пока, — Валера бросил окурок, раздавил его каблуком и заковылял в противоположном направлении, пошатываясь и напевая что-то бессвязное. Катя шла к дому, ощущая, как под ногами хрустит гравий, как солнце припекает кожу головы сквозь волосы. Четыре дня. Что там изменилось? Ежевика… Она мысленно готовилась к скандалу, к обиженным взглядам, к возможным сюрпризам в тапках. Запах пыли, нагретой солнцем травы и чего-то знакомого, домашнего – запах её крыльца – ударил в нос, когда она подошла. Дверь не была заперта. Зайдя за порог, в прохладную полутьму прихожей, Катя сразу наткнулась взглядом на Ежевику. Кошка сидела посередине коридора, как монумент, её хвост нервно подрагивал, а зелёные глаза сверлили хозяйку с немым укором. — И где ты пропадала четыре дня блять? — голос кошки, яростный, прозвучал на весь коридор. Ежевика поднялась, выгнула спину дугой, шерсть дыбом. Катя вздохнула, снимая грязные кроссовки. Запах камеры, смешанный с потом и пылью, витал вокруг неё. — Э-э, полегче, малышка, меня за решётку посадили, не кипятись, — она прошла мимо кошки по направлению к кухне, чувствуя на себе её пристальный взгляд. Ежевика последовала за ней по пятам, её хвост бил по ножкам стульев. — Я чуть от голода не сдохла, скатина ты такая! — голос звучал всё громче и обиженнее. — Четыре дня! Миска пустая! Шкафы закрыты! Я мышей ловила, представляешь?! Мышей! Катя открыла шкафчик, достала пакет с кошачьим кормом. Звук хрустящих гранул, падающих в пустую миску, казалось, немного смягчил кошку, но не заглушил её возмущение. — Да-да, бла-бла, — промычала Катя, ставя миску на пол. Она чувствовала, как подушечки лап Ежевики мягко ступают по линолеуму, как кошка тут же припала к еде, издавая довольные урчаще-хрустящие звуки. — Кушайте, не подавитесь. Ежевика подняла голову, крошка корма застряла у неё на подбородке. Зелёные глаза снова сверкнули. — Вали уже, белобрысая, — бросила она и снова уткнулась в миску. Катя постояла минуту, глядя, как кошка ест, как её бока ритмично вздымаются. Чувство вины грызло изнутри. Она повернулась и пошла в ванную. Ей нужно было смыть с себя запах участка, пыль и ощущение заточения. Горячая вода, пар, мыльная пена – вот что ей сейчас было нужно.

***

Спустя время, вымытая, в чистых, мягких домашних шортах и майке, Катя почувствовала настоящий голод. Холодильник встретил её полупустыми полками. Яйца, немного сыра, остатки вчерашней (или позавчерашней?) каши. Она быстро что-то приготовила – яичницу с сыром – и, решив, что заслужила немного солнца и свежего воздуха после камеры, вынесла тарелку на улицу. Старый плетёный диван на веранде скрипнул под её весом. Она поставила тарелку на низкий деревянный столик, вдохнула полной грудью воздух, пахнущий нагретой сосной и скошенной травой где-то вдалеке. Солнце ласкало кожу рук, лицо. — Ммм, как давно я не выходила на улицу, — пробормотала она себе под нос, беря вилку. Первый кусок горячей яичницы казался невероятно вкусным. Она ела медленно, наслаждаясь тишиной, нарушаемой только пением птиц в саду да далёким лаем собаки. Потом её взгляд скользнул за забор и остановился на фигуре, медленно бредущей по дороге в её сторону. Низенькая, худощавая, с темными, небрежно собранными волосами. Полина Морозова. Она шла странно, как будто не видя дороги, опустив голову, её руки беспокойно теребили края лёгкой кофты. — Эй, привет, Полин! — Катя окликнула её, отставив тарелку и вставая с дивана. Она помахала рукой, стараясь привлечь внимание. Полина медленно подняла голову. Её взгляд был рассеянным, словно она смотрела сквозь Катю и забор. Она остановилась, уставившись на Катю с выражением полного непонимания. — А? Это вы мне? — её голос звучал тихо, неуверенно. Катя нахмурилась. Что с ней? Она подошла к самому забору, к калитке. — А кому ещё? — спросила она, стараясь говорить громче и чётче. — Полин, с тобой всё хорошо? Лицо Полины оставалось пустым. Она медленно покачала головой, не то отрицая, не то просто двигая ею. — Полин…? Ну да… Полина… Меня же вроде так зовут… — она замолчала, её губы беззвучно шевелились. Потом бормотание стало слышным. — Полина, Полина, Полина… Месяц едет, котёнок плачет…да-да-да… — она говорила это словно заклинание, глядя куда-то в пространство перед собой. Тревога сжала Кате горло. Это было не похоже на обычную рассеянность Полины. Это было… ненормально. — Эм.. не хочешь зайти, чаю выпить? — предложила Катя, стараясь говорить спокойно, дружелюбно. Может, просто устала? Перегрелась на солнце? Полина медленно перевела взгляд на Катю. Её глаза казались огромными, тёмными и совершенно невидящими. — Чаю… Да, пожалуй… Не откажусь… Наверное, спасибо… — каждое слово давалось ей с трудом, словно она вспоминала их значение. — Пойдём тогда, — Катя открыла калитку забора и пропустила Полину вперед. Та прошла медленно, осторожно, будто боялась споткнуться о невидимую ступеньку. Дома Катя быстро вскипятила чайник, нашла первую попавшуюся пачку чая – что-то фруктовое, пылящееся в углу шкафчика. Звук льющейся воды, звон ложек о кружки – всё это казалось слишком громким в непривычной тишине. Полина стояла посреди кухни, неподвижно, глядя в окно, её пальцы всё так же теребили ткань кофты. Катя подвела её в гостиную, усадила на диван, всунула в руки кружку с горячим чаем. Пар поднимался к её лицу, но она, казалось, его не замечала. Катя села рядом, отпила глоток. Чай был слишком сладкий, приторный. — А теперь расскажи что с тобой, — мягко сказала Катя, глядя на подругу. Её профиль был напряжённым, губы сжаты. Полина медленно опустила взгляд на свои руки, сжимающие кружку. Её пальцы были белыми от напряжения. — Со мной…? — она произнесла это как вопрос. Потом снова замолчала. Потом опять. — Со мной, со мной, со мной… Всё со мной нормально… Нормально? Нормально, всё хорошо, всё замечательно. — По тебе и не скажешь… — Катя не смогла сдержать лёгкую нотку раздражения в голосе. — Ты… странно себя ведёшь, память потеряла что-ли? В этот момент в дверном проёме гостиной показалась Ежевика. Кошка лениво потянулась, выгнув спину, её хвост задёргался. Она посмотрела на Катю долгим, оценивающим взглядом и бросила, явно обращаясь к хозяйке: — Спасибо за хавчик, белобрысая. Для Полины и любого другого человека это прозвучало как обычное протяжное: "Мяу-у-у". Полина даже не вздрогнула. Она сделала маленький глоток чая, сморщилась, будто он был горьким, и снова опустила взгляд на руки. — Веду странно…? Нет… Нет… Всё в порядке… — она снова замолчала, потом её бормотание возобновилось, тихое, настойчивое. — Месяц… Месяц уже поехал… Сейчас… Да-да, помню я… — она покачала головой, словно отгоняя назойливую муху. — Мне, кажется, пора идти… — Полина вдруг поднялась, поставив кружку с почти недопитым чаем на журнальный столик. Её движения были резкими, нескоординированными. Катя вскочила следом. — Полина, ты точно чувствуешь себя хорошо? — она шагнула к ней. — Что-то происходило пока меня не было? Там… с Антоном, Ромой всё нормально? Полина уже шла к выходу, её походка была неровной, шаткой. Она слегка пошатывалась, словно шла по палубе качающегося корабля. Катя видела, как её плечи напряжены, как она балансирует, чтобы не упасть. — Нормально, нормально, нормально… — слово звучало как мантра, заклинание, которое должно было удержать её в равновесии. Ежевика, устроившаяся было на спинке дивана, фыркнула, следя за уходящей Полиной взглядом полным кошачьего презрения. — Странные у тебя друзья конечно, — прозвучало от кошки. — Сейчас не до тебя, комок шерсти, — мысленно огрызнулась Катя, слегка подтолкнув кошку, чтобы та слезла с дивана. Ежевика обиженно фыркнула и прыгнула вниз. Катя бросилась за Полиной, натягивая кроссовки на ходу. Та уже была на дороге, медленно удаляясь. — Может тебе чем-нибудь помочь? — Катя поравнялась с ней, стараясь идти в ногу. Она видела, как Полина напряжена, как её пальцы судорожно сжимаются в кулаки. — Я правда беспокоюсь… Полина остановилась. Повернулась к Кате. Её лицо было бледным, глаза огромными и невидящими. Она смотрела сквозь Катю. — У тебя кто-то из друзей или знакомых в больнице есть, просто… — она замолчала, её взгляд метнулся в сторону. — Да-да-да, помню я… Угу… Так вот, в больнице кто-то лежит? Вопрос был неожиданным и странным. Катя на мгновение растерялась. — Ну да, Рома лежит, — ответила она, пожимая плечами. — Рома… Не помню… — Полина покачала головой, её взгляд снова стал рассеянным. Потом она резко наклонилась к Кате, схватив её за руку выше локтя. Её пальцы впились в кожу. — Послушай меня, — её голос внезапно стал низким, напряжённым, почти шёпотом, но невероятно серьёзным. — Он знает нечто важное, иди к нему, ему помощь нужна… Месяц уже поехал… Котёнок… Котёнок… Да знаю я! Иди к нему и как можно быстрее! Интенсивность её взгляда, сила хватки – всё это было настолько неожиданным и пугающим, что Катя машинально отшатнулась. — А.. э… окей, — пробормотала она, чувствуя, как сердце забилось чаще. Помощь Роме? Что он мог знать? Что с Полиной? Полина отпустила её руку, её лицо снова стало пустым. Она повернулась и пошла прочь, всё так же пошатываясь. Катя смотрела ей вслед, медленно пятясь по направлению к больнице, не сводя с подруги глаз, пока та не свернула за угол и не исчезла из виду. Тревога, подогретая странным поведением Полины и её словами о Роме, гнала Катю вперёд. Она шла быстрым шагом, почти бежала, пыль поднималась из-под её обуви. Солнце пекло немилосердно. Больница возникла впереди, знакомое кирпичное здание с темными окнами. Она подбежала к знакомой двери палаты Ромы – палаты, где он лежал. Она уже подняла руку, чтобы постучать, когда дверь резко распахнулась изнутри. Рома буквально вылетел из палаты. Его лицо было искажено какой-то смесью ужаса и решимости. Он был бледен, глаза бегали. Он не видел Катю, стоявшую прямо перед ним, и врезался в неё плечом. Удар был сильным, Катя едва удержалась на ногах, отлетев к стене. — Уйди с дороги! — его голос был резким, хриплым от адреналина. Он даже не взглянул на неё, лишь грубо оттолкнул её в сторону одной рукой, освобождая проход, и быстрым, почти бешеным шагом помчался по коридору к выходу. Врачи и медсёстры, стоявшие неподалёку, смотрели ему вслед с недоумением и осуждением. Катя прислонилась спиной к прохладной стене, пытаясь отдышаться. От неожиданности и грубости в глазах потемнело. Она проследила взглядом за удаляющейся фигурой Ромы. И тут её взгляд упал на того, кто вышел из палаты следом. Стеклянный Человечек. Его пустые глаза на мгновение остановились на Кате. — А ты что тут забыл? — спросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Его присутствие здесь, сейчас, после слов Полины, казалось зловещим знаком. Стеклянный Человечек лишь скривил тонкие губы в подобии презрительной усмешки. — Не твоё дело, белобрысая, — бросил он, и его голос звучал как скрежет по стеклу. Он легко обогнал Катю и скользнул вслед за Ромой, исчезнув за углом коридора. Катя осталась стоять у стены, ощущая холод кирпича сквозь тонкую ткань майки. Сердце всё ещё бешено колотилось. — Чё все такие нервные сегодня… меня не было всего-то четыре дня, — пробормотала она себе под нос, пытаясь унять дрожь в руках. Рома, Стекляшка, Полина… — Подумаешь, — добавила она с напускной бравадой, отталкиваясь от стены и направляясь к открытой двери палаты Ромы. Внутри было пусто. Кровать не заправлена. Запах лекарств и чего-то… пыльного. Раздражение и обида на Рому за его грубость смешивались с тревогой. Она вошла и с силой захлопнула дверь за собой, не рассчитав усилие. Грохот эхом разнёсся по коридору. — И чё я всем такого сделала… то Ежевика нахуй пошлёт, то с Полиной какая-то хрень, то Рома… — она бормотала, опускаясь на знакомый стул у окна. Солнечный луч слепил глаза. Именно в этот момент она почувствовала его. Знакомое. Как холодный червь, заползающий под кожу, в самое нутро. Ощущение абсолютной, леденящей тревоги и подавленности. Волна накрыла с головой. Нет. Только не сейчас. Не здесь. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Нет… только не сейчас… — её шёпот сорвался на хрип. Всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Кожа на руках, на лице резко побледнела, стала мраморной, холодной на ощупь. Одновременно на щеках выступили яркие, лихорадочные пятна румянца. Зрачки расширились так, что почти не осталось радужки, превратив глаза в два чёрных бездонных колодца. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Гул в ушах нарастал, заглушая все звуки. Она вскочила со стула, её взгляд лихорадочно метнулся по комнате, сканируя углы, предметы. Нужно… нужно найти… Что? Что-то острое. Тяжёлое. То, что причинит максимум… нет, не боли… то, что принесёт то самое, желанное, ужасное облегчение. Угол кровати. Тяжёлый графин на тумбочке. Острые ножницы для перевязок, торчащие из ящика… Ножницы! — Нет, нет, нет, нет, нет… — она застонала, хватаясь руками за голову, пытаясь физически остановить себя, сдержать этот неудержимый порыв. Но мысли, громкие, навязчивые, как рой ос, жужжали в черепе, не давая сосредоточиться ни на чём, кроме желания прекратить это, любой ценой, даже ценой… этого. Она упала на колени возле тумбочки, схватившись руками за её край, упираясь лбом в холодный пластик. — Нет.. пожалуйста… — это был стон отчаяния. Шум в ушах был таким громким, что она не сразу услышала скрип открывающейся двери. Тень упала на неё. Катя подняла голову, с трудом фокусируя расплывчатый взгляд. В дверях стояла Полина. Её лицо было странно спокойным, сосредоточенным, в отличие от её обычной растерянности. Она быстро вошла и закрыла дверь за собой. Катя сидела на полу, прижавшись спиной к тумбочке, её руки всё ещё вцепились в волосы. Она видела Полину, но не могла говорить, только стонать сквозь сжатые зубы. Слезы текли по её лицу сами собой, горячие и солёные. Полина без лишних слов опустилась перед ней на колени. Её движения были плавными, уверенными. Она мягко, но настойчиво разжала Катины пальцы, высвободив её волосы, и обняла. Обняла крепко, по-матерински, прижав Катину голову к своему плечу. Катя почувствовала запах её кофты – стиральный порошок и что-то травяное. — Девушка, наконец-то я нашла вас! — голос Полины звучал удивительно твёрдо и ясно, без намёка на прежнее бормотание. Одна её рука гладила Катю по спине, другая – по волосам. — Котёнок заплакал… Месяц едет… — она произнесла это не как бессмыслицу, а как констатацию факта, важного и печального. Катя не могла сдержать рыдания. Они вырывались из неё судорожными, болезненными спазмами. Всё тело сотрясала дрожь, как в лихорадке. Она вцепилась в ткань Полининой кофты. — Я… я хочу умереть… убей меня, пожалуйста, — выдохнула она, захлёбываясь в слезах и собственной беспомощности. Это была не фигура речи. Это была отчаянная, искренняя мольба. Полина не отстранилась. Она лишь крепче прижала Катю к себе. — Тихо-тихо, — её голос был успокаивающим, как колыбельная. Катя почувствовала, как Полина слегка отклонилась и посмотрела на свою левую руку, на голое запястье, как будто там были часы. — Котёнок скоро перестанет плакать, — сказала она снова, возвращаясь к поглаживаниям. — Не плачь, сейчас полегчает… Дыши. Глубоко. Вдох… выдох… Катя пыталась. Вдох – дрожащий, прерывистый. Выдох – со стоном. Полина продолжала мягко говорить, повторять "тихо-тихо", гладить по голове. Она заставила Катю сосредоточиться на её руке, поднятой перед лицом. "Смотри на мою руку. Просто смотри". Катя уставилась на Палины пальцы, на тонкие линии на запястье. Постепенно, очень медленно, гул в ушах начал стихать. Бешеный ритм сердца чуть замедлился. Дрожь в теле стала меньше. Слезы текли, но уже не так обильно. Катя чувствовала, как леденящая волна тревоги и желания отступает, оставляя после себя пустоту и страшную усталость. Прошло несколько долгих минут. Дыхание Кати выровнялось, стало глубже. Кожа постепенно вернула свой обычный оттенок, румянец сошёл. Зрачки уменьшились до нормальных размеров, в глазах появилась осознанность. Пульс успокоился. Она всё ещё сидела на полу, прислонившись к Полине, её руки безвольно лежали на коленях. На правом запястье болтался тот самый оранжевый плетёный браслет, сдвинутый выше обычного. Катя машинально поправила его. — Мгм… Да… Браслет… — Полина указала на украшение свободной рукой. И вдруг из её груди вырвался короткий, нервный смешок. Неожиданный, резкий. Катя вздрогнула, отстраняясь. Она посмотрела на свой браслет, потом на Полину. Та смотрела на браслет с каким-то странным выражением – смесью узнавания и страха. — Браслет как браслет… — пробормотала Катя, поворачивая его в руках. Нити были гладкие, местами потертые. Оранжевый цвет казался особенно ярким в полосе солнечного света. — А что ты тут делаешь? — спросила она, наконец вспомнив, где они находятся. Больница. Палата Ромы. Полина отвела взгляд от браслета. Её лицо снова стало отстранённым. Она снова засмеялась, тихо, нервно, но теперь её смех быстро перешёл в рыдания. Из глаз потекли слёзы, обильно, молча. — Котёнок заплакал… Да… браслет, браслет, браслет… хах, да… я знаю… браслет, — она бормотала сквозь слёзы, не обращая внимания на вопрос Кати. Она вытирала щеки тыльной стороной ладони, но слёзы текли снова. Катя наблюдала за ней, чувствуя себя абсолютно потерянной. Она устала. Ужасно устала. Всё это – приступ, Рома, Стекляшка, а теперь и Полина в истерике – казалось каким-то кошмарным, абсурдным сном. Она кивнула, глядя на плачущую подругу. — Ага, браслет.. — сказала она устало. Ей казалось, что вот-вот она проснётся. На холодном полу камеры. От храпа Валеры или скрипа пера Тихонова. И это будет всего лишь страшный сон. Скоро их выпустят. В три часа. Она снова сделает вид, что всё в порядке. — Браслет… — Полина вдруг расхохоталась сквозь слёзы, её плечи тряслись. Звук был неестественным, пугающим. Катя почувствовала, как её собственный левый глаз задёргался мелкой судорогой. Нервное напряжение и усталость давили. Из её горла невольно вырвался короткий, сдавленный смешок, отголосок Полининой истерики. — Бля, браслет, он и в Африке браслет, — сказала она с горькой усмешкой, пытаясь взять себя в руки. Полина перестала смеяться. Она вытерла лицо рукавом кофты, оставив мокрые разводы. Её дыхание было прерывистым. — Браслет, окно, свеча, книга, поле, хлеб… — она начала бормотать снова, монотонно, перечисляя слова, как будто заучивая урок. Катя закрыла глаза на секунду. В голове всплыл глупый стишок, который когда-то, рассказывал Саша. Абсурдный список. Она открыла глаза и подхватила, глядя в потолок, стараясь говорить так же монотонно: — Картошка, шкаф, диван, окно, морковка, перец, полотно. Пельмени, майонез, батон. Малина, хуй, пизда, картон… Полина замолчала. Она смотрела на Катю с внезапной ясностью в глазах, но непониманием. — Нет… Это не то… — она покачала головой. Потом снова посмотрела на своё голое запястье, как на невидимые часы. Её лицо стало серьёзным. — Котёнок заплачет через… нескольао часов. Пока, — она вдруг улыбнулась Кате обычной, знакомой улыбкой, словно ничего и не произошло. Она встала, отряхнула колени и направилась к двери. Катя смотрела на неё, ошеломлённая. — Пока.. — пробормотала она, когда дверь за Полиной закрылась. Тишина палаты снова сгустилась вокруг. — И что только что было… — прошептала она в пустоту, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Тишину нарушил скрип двери. Она приоткрылась, и в проёме показалась голова Полины. Её тёмные волосы были растрёпаны, на щеках блестели следы невысохших слёз, но выражение лица было почти нормальным, лишь чуть напряжённым. — Не хочешь в гости ко мне зайти? Вопрос был неожиданным. Катя колебалась секунду. Идти к Полине домой после всего этого? Но в её глазах читалась какая-то мольба, или ей это показалось? И что-то внутри Кати, усталое и растерянное, не хотело оставаться в этой пустой больничной палате одной. — Ну.. Давай, — Катя с усилием поднялась с пола, ощущая, как ноют все мышцы после приступа и падения. Она пошла за Полиной, выходя в коридор. Две подруги молча пошли по направлению к дому Морозовой. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Весь путь Полина периодически издавала странные звуки – то тихий нервный смешок, то внезапный всхлип, и тут же по её щекам начинали течь слёзы. Она вытирала их рукавом, не обращая внимания, и шла дальше, будто это было что-то само собой разумеющееся. Катя шла рядом, опустив голову, стараясь не смотреть на подругу, чтобы не смущать её. Она привыкала к этим внезапным перепадам, к этой истеричной карусели. Мысли её были хаотичны, как обломки после шторма. Рома и его бегство. Стеклянный Человечек. Этот жуткий приступ здесь, в больнице, такой сильный, такой… болезненный. Раньше такого не было. Раньше приступы были другими – волной темноты, желания уйти, но не такой физической агонией. Она сравнивала эту боль с тем, что читала в "Гарри Поттере" – заклятием Круциатус, пыткой, которая ломает через невыносимую боль. Вот что она чувствовала. И это было невыносимо. Они подошли к небольшому, аккуратному домику Полины с голубыми ставнями. Полина остановилась перед калиткой и повернулась к Кате. Её лицо было серьёзным, взгляд прямым. — Чтобы зайти ко мне, сделаешь кое-что? — спросила она. В её голосе не было прежней рассеянности. Катя насторожилась. — А? Да, конечно, — ответила она, стараясь звучать уверенно. Полина смотрела ей прямо в глаза. — Сними браслет, я не хочу чтобы котёнок заплакал у меня дома. Катя машинально прикрыла левой рукой запястье с оранжевым плетением. — А что с браслетом не так? — спросила она, чувствуя, как внутри снова зашевелилась тревога. Почему браслет? Причём тут котёнок? — Сними, пожалуйста, — Полина улыбнулась, но улыбка была напряжённой, недоброй. Она не дала ответа. Катя колебалась секунду. Браслет… он был с ней давно. Просто безделушка. Но после слов Полины он вдруг показался чем-то… значимым. И опасным? Она медленно расстегнула завязки и сняла его. Тонкие нитки оставили на коже лёгкий след. Она сжала браслет в кулаке. — Окей.. — сказала она неуверенно. — Э, нет, — Полина резко покачала головой, её взгляд упал на Катин сжатый кулак. — Я не хочу видеть эту вещь у себя в доме… Не хочу её чувствовать. Катя разжала ладонь. Оранжевые нитки безобидно лежали на её коже. — А что с ним не так…? — повторила она вопрос, чувствуя, как раздражение смешивается с тревогой. Полина отвела взгляд. Её губы задрожали, глаза снова наполнились слезами. — Я не хочу чтобы котёнок.. котёнок плакал, — её голос сорвался на тихий, жалобный всхлип. Она вытерла глаза, но слёзы текли снова. — Пожалуйста… Катя вздохнула. Вид плачущей Полины, её искреннее, почти детское горе, перевесил сомнения. — Полин, ну не плачь. Хорошо, я оставлю браслет тут, — сказала она успокаивающе. Она огляделась. У забора рос куст сирени. Катя опустилась на колени, отодвинула несколько камней у его основания и закопала браслет в мягкую землю, присыпав сверху землёй и придавив камнем на всякий случай. Она выпрямилась, отряхивая руки от земли. — Вот. Готово. Полина вытерла слёзы, её дыхание выровнялось. На лице появилось выражение облегчения. — Спасибо, — прошептала она искренне. Она открыла калитку и дверь дома. — Заходи. Катя переступила порог. И сразу же её обдало волной… не холода, но прохлады. И странного ощущения лёгкости, будто с неё сняли невидимый, тяжёлый плащ. Но одновременно с этим где-то глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, зашевелилась новая, тонкая струйка тревоги. Пустота. Незащищённость. Она передёрнула плечами, как бы стряхивая это чувство, и последовала за Полиной вглубь дома. — Без браслета легче, не так ли? — Полина обернулась к ней уже в маленькой прихожей, её глаза внимательно изучали Катю. Катя остановилась, прислушиваясь к себе. Да, странное напряжение, которое часто сопровождало её последние дни, особенно в присутствии браслета, ослабло. Но та тревога, что возникла сейчас, была другой. — Скорее… тревога какая-то на душе.. — честно призналась она, тяжело вздохнув. — Как будто что-то не так. Полина кивнула, как будто ожидала этого ответа. — Месяц скоро приедет… Плохо… Окно, кровать, лампочка… — она снова начала бормотать свой бессмысленный список, поворачиваясь и идя дальше, в сторону кухни. Катя последовала за ней. Кухня была маленькой, уютной, но в беспорядке. На столе стояли немытые чашки, крошки хлеба. Полина прошла к плите, бесцельно передвинула чайник. Катя остановилась у стола. Её взгляд упал на календарь на стене. — Какой именно месяц? На луне или август? — спросила она вдруг, с напускной серьёзностью, пытаясь как-то вернуть разговор в нормальное русло. Полина не обернулась. — Месяц, месяц, месяц, месяц… — её бормотание стало громче, настойчивее. Катя вздохнула. Она подошла к окну, глядя на закатное небо. В голове заиграла какая-то старинная мелодия. — Месяц мааай, месяц мааай, — тихо запела она, почти неосознанно. Полина резко обернулась. — Нет, не май, — сказала она чётко, глядя прямо на Катю. В её глазах мелькнуло что-то – понимание? Предупреждение? Катя пожала плечами. Другая мелодия всплыла в памяти. — А ну… Ох, милый Августин. Ох, милый Августин, Августин, Августин. Ох, милый Августин, всё пропало. Нет ни денег, ни девушек. Всё прошло, Августин, — она запела уже громче, с лёгкой, горьковатой улыбкой, глядя в окно на розовеющее небо. Полина отвернулась к раковине. — Месяц, вода, окно, лампочка, кровать… — её бормотание стало фоном для Катиного пения. — Ага… ах, мой милый Августин… — Катя закончила куплет и обернулась к Полине. Та стояла спиной, её плечи слегка подрагивали. Полина резко повернулась. Её лицо было напряжённым, почти сердитым. — Чё ты несёшь? — спросила она резко, неожиданно ясно. Катя опешила. — Августин? — переспросила она, не понимая. — А куда твой Рома пошёл? — Полина перебила её, её взгляд стал острым, изучающим. Она подошла ближе. — Ты видела, куда он побежал? Катя отступила на шаг. Резкая смена темы и тон Полины сбили её с толку. — Хуй его знает, — пожала она плечами, стараясь скрыть обиду и беспокойство под маской равнодушия. — Убежал, как ошпаренный. Даже не посмотрел на меня. Полина пристально смотрела на неё несколько секунд. Потом её лицо снова стало пустым. Она кивнула. — Мгм… Ясно… Помню, да… Помню… Вода… — она перевела взгляд в окно, на темнеющее небо. Потом снова посмотрела на Катю. Её выражение стало уязвимым, почти испуганным. — Катя, ты же не думаешь что я ненормальная? Вопрос был прямым, неожиданным. Катя увидела в её глазах искренний страх – страх быть отвергнутой, осмеянной. Она вспомнила их детство, школьные годы, их дружбу. Полина всегда была немного "не от мира сего", но это была её Полина. — Нет, я так не думаю, — ответила Катя твердо, глядя ей прямо в глаза. Полина выдохнула, её плечи расслабились. — Хорошо, — прошептала она с облегчением. Неловкая пауза повисла в воздухе. Катя почувствовала, как в горле пересохло. Волнение, алкогольный перегар с участка, слезы – всё это требовало влаги. — Ага, — кивнула она, не зная, что сказать. Полина оживилась. Она прошла к холодильнику и распахнула его дверцу. — Хочешь чай? Кофе? Воды? Пиво? Водки? — предложила она, заглядывая внутрь. Предложение водки было неожиданным. После всего пережитого сегодня, после этой нервотрёпки… Почему бы и нет? Казалось, что это может помочь снять напряжение, заглушить остатки тревоги. — Давай водку что-ли… — неуверенно сказала она. Полина достала из холодильника полупустую бутылку дешёвой водки без этикетки и высокий гранёный стакан. Она налила почти до краёв прозрачной жидкости и протянула Кате. — Спасибо, — Катя взяла стакан. Запах ударил в нос – резкий, спиртовой. Она несколько секунд смотрела на жидкость, колеблясь. Потом сделала осторожный глоток. Огонь ударил в горло, разлился по пищеводу. Она закашлялась, слёзы брызнули из глаз. — В принципе… не плохо, — прохрипела она, отдышавшись. Тепло, разливающееся по животу, было приятным. Полина наблюдала за ней, опершись о стол. — Не за что… — она снова посмотрела на своё запястье. — Месяц едет обратно… Это хорошо… Хорошо… Знаю… — она кивнула, как будто сама себе подтверждая что-то. И вдруг громко, неожиданно рассмеялась. Звук был звонким, но лишённым радости. — Ветер веет, дождь идёт, огонь пылает, земля цветёт… — она произнесла это как строчку из детского стишка. Катя сделала ещё глоток водки. На этот раз горечь была меньше, а тепло приятнее. Глупость ситуации, абсурдность фраз Полины вдруг показались ей смешными. Она фыркнула. — Ага, а ещё говно в унитазе воняет… — буркнула она, глядя на стакан. Полина резко обернулась. Её смех оборвался. — Что прости? — спросила она, нахмурившись. Её взгляд стал сосредоточенным, почти обычным. Катя подняла взгляд, пойманная врасплох. — Прощаю? — переспросила она, сбитая с толку. — М-да… Налей ещё, — она протянула почти пустой стакан Полине, стараясь сменить тему. Та посмотрела в стакан, потом на Катю. — Больше водки нет, ты всю выпила. Катя удивилась. Она посмотрела в стакан. Действительно, почти пусто. Она не заметила, как выпила. Голова слегка закружилась. — Да? Так быстро… — она невольно икнула и снова прокашлялась, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Ты там про пиво что-то говорила. Можно его? Полина молча достала из холодильника бутылку светлого пива, открыла её и налила Кате в тот же стакан. Пиво в стакане было холодным, с крупными пузырьками, поднимавшимися к янтарной поверхности. Катя сделала большой глоток. Горьковатый, хлебный вкус был куда приятнее водки. Прохлада разлилась по горлу, немного приглушая внутренний жар от алкоголя и остаточную дрожь после приступа. Она поставила стакан на стол, чувствуя, как лёгкое головокружение накрывает волной. Комната слегка поплыла перед глазами. Полина стояла у стола, её лицо снова стало отстранённым, пальцы барабанили по пластиковой поверхности. — Ежевика на этот раз меня точно тапком пришибёт, или ночью своей жопой мне кислород перекроет… ну или на крайняк в кроссовки нагадит.. — Катя размышляла вслух, больше для себя, чем для Полины. Мысль о кошачьей мести казалась сейчас смешной и неизбежной одновременно. Она сделала ещё глоток пива, ощущая, как алкоголь притупляет остроту тревоги, оставшейся после ухода браслета и больничного кошмара. Тело становилось тяжелее, мысли – вязкими. — Ты пьяная? — вопрос Полины прозвучал неожиданно чётко. Она смотрела на Катю, её голова была слегка наклонена, как у птицы. Катя фыркнула, чувствуя, как румянец пылает на щеках. Она подняла стакан, будто демонстрируя его. — Я? Не, до этого ещё далеко, — она попыталась улыбнуться уверенно, но улыбка вышла кривой. Голова заметно кружилась, ноги под столом казались ватными. До состояния Валеры ей, конечно, было далеко, но лёгкая эйфория и разболтанность накрывали с головой. Полина недоверчиво хмыкнула. — Ясно… — она отвернулась и вдруг вскинула руку, как бы показывая на невидимый циферблат. Лицо её озарилось странной, неестественной радостью. — Месяц доехал! — объявила она торжественно. — Можно и выпить, — с этими словами она достала из холодильника ещё одну бутылку пива для себя, открыла её и сделала большой глоток прямо из горлышка. — О, событие века, — саркастически протянула Катя, постукивая ногтями по почти пустому стакану. — Доставай мне тоже, а то эта закончилась, — теплота от пива разливалась по животу, смешиваясь с водочным жаром, создавая приятную, пьяную тяжесть. — Ну не века, — парировала Полина, но всё же протянула Кате новую бутылку. Её движения были чуть более размашистыми, менее скованными. — Благодарю, — Катя налила себе, наблюдая, как пена оседает. Звук льющейся жидкости казался громким в тишине кухни. Она только поднесла стакан ко рту, как в дверь громко постучали. Резкий, настойчивый звук заставил её вздрогнуть, пиво расплескалось. — Ой, блин… — Полина поморщилась, как от головной боли. Она посмотрела на Катю, и в её глазах мелькнула знакомая растерянность и немой вопрос. — А кто это? Открой, пожалуйста, — попросила она, отступив вглубь кухни, будто прячась. Катя вздохнула, поставив стакан. Алкогольная эйфория слегка поутихла, уступив место раздражению от прерванного момента и любопытству. Она прошла в прихожую, чувствуя, как пол слегка качается под ногами, и открыла дверь. На пороге стоял Антон. Его лицо было бледным, осунувшимся, под глазами – глубокие синяки от недосыпа. Волосы всклокочены, футболка мятая. Он смотрел на Катю, и в его глазах читалось такое облегчение, такая смесь радости и усталости, что Катя на мгновение опешила. — Здрасьте.. — голос Антона дрогнул. Он резко приподнял голову вверх, зажмурился, с силой сжав веки, будто пытаясь сдержать накатившие слезы. Потом выдохнул, опустил голову, снова посмотрел на Катю и на Полину, появившуюся в дверном проеме. Успокоение было видимым, но хрупким. — Здрасьте… — Полина поздоровалась монотонно, её взгляд скользнул по Антону без особого интереса. — Солнце светит… — она произнесла, а потом её лицо омрачилось. — Котёнок кажется скоро заплачет, — добавила она с тревогой в голосе, отводя взгляд в сторону. Антон вошёл, его плечи были ссутулены, но в движениях чувствовалась какая-то новая решимость. Он не сводил глаз с девушек. — Как же я рад вас видеть… — его шёпот был искренним, пробирающим до мурашек. В нём слышалось столько пережитого за эти дни. Катя почувствовала неловкость и лёгкую вину. Она вернулась на кухню, к своему стакану, сделала большой глоток пива. Алкоголь ударил в голову. — Мы тебя тоже, — она пьяно улыбнулась Антону, стараясь звучать легко, но голос выдавал напряжение. Потом невольно зевнула, прикрыв рот рукой. Усталость и выпитое давали о себе знать. — Всем привет, — раздался за спиной Антона равнодушный, знакомый голос. Рома Пятифан стоял в дверном проеме прихожей, опираясь плечом о косяк. Его лицо было каменным, взгляд – усталым и отстранённым. Он смотрел прямо на Катю. Адреналин резко протрезвил её. Вспомнилась его грубость в больнице, бегство. Обида и злость кольнули острее, чем действие алкоголя. — О мой бог, ты тоже тут? Приветик, — её голос прозвучал неестественно высоко, с ледяной вежливостью. Она холодно усмехнулась и демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает закат. В стекле отражалось его неподвижное лицо. — Мгм, тоже здесь, — ответил Рома, его тон был ровным, без эмоций. Он вошёл на кухню, заняв место у стены, словно наблюдатель. Антон перевёл взгляд с Кати на Рому, потом обратно. На его усталом лице промелькнула тень улыбки. Он тихо, с едва слышным смешком, обратился к Кате, кивнув в сторону Ромы: — Герой твой парень. Смотри не упусти. Катя резко обернулась. Раздражение на Рому смешалось с пьяной бравадой. — А то ты украдешь? — с вызовом бросила Антону, улыбаясь во весь рот. В голове гудело от пива и напряжения. Антон покачал головой, его усмешка стала чуть шире, но глаза оставались грустными. — Не, красть своего друга я не буду. Тишину нарушило бормотание Полины. Она снова смотрела на своё голое запястье, её брови были сведены в тревожную гримасу. — Котёнок плакать начнёт через… — она замолчала, считая невидимые секунды. — Несколько минут… — Чего? Какой котёнок? — Рома нахмурился, оттолкнувшись от стены и подойдя к Полине. Он смотрел на её запястье, потом в её глаза. — И куда ты смотришь? — его голос звучал резко, с плохо скрываемым раздражением. Катя отхлебнула пива, наблюдая за сценой. — На часы, а ты не видишь? — спросила она Рому, нарочито невинно. Её язык слегка заплетался. Рома перевёл на неё тяжёлый взгляд. — Эм, нет… — ответил он сдержанно. — Сколько экшена произошло за последний день, — пробормотала Катя себе под нос, крутя в руках почти пустой стакан. Пузырьки лопались с тихим шипением. Разговор Антона и Ромы о чём-то важном, пролетал мимо её сознания, как далёкий шум. Желудок предательски заурчал. — Полин, у тебя есть что-нибудь поесть? — перебила она их, обращаясь к подруге, которая теперь бесцельно переставляла солонку и перечницу на столе. — В холодильнике посмотри, — не оборачиваясь, ответила Полина. Катя встала. Мир слегка накренился. Она сделала шаг, оперлась о стол, потом ещё шаг. Дошла до холодильника. Внутри было негусто: пачка масла, баночка солений, пустая коробка из-под яиц и… полукольцо копчёной колбасы. Она достала колбасу, положила её на разделочную доску возле раковины. Рядом висел нож с широким лезвием. Катя взяла его. Рукоять была холодной, тяжёлой, удобно ложилась в ладонь. Она смотрела на нож. На отражение кухонного света на стали. Знакомое чувство, холодное и липкое, зашевелилось где-то глубоко в груди. "Блять, сейчас самое не подходящее время!" — пронеслось в голове с пьяной ясностью. Но было уже поздно. Симптомы накатывали стремительно, как лавина: кожа на руках резко побелела, стала холодной и липкой; одновременно на щеках вспыхнул лихорадочный румянец; сердце застучало где-то в висках, сбивая дыхание; зрачки расширились, превращая мир в размытую картинку с чёрными провалами. Рука с ножом задрожала. "Так, спокойствие", — пыталась она внушить себе, сжимая рукоять до хруста в костяшках. — "Ты сейчас, берёшь и аккуратно режешь колбасу и всё будет заебись.." Она поднесла нож к колбасе, но рука не слушалась, её трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Весь корпус напрягся, как струна. "Главное чтобы не было той боли как в больнице… иначе я не смогу это контролировать…" Мысль о той невыносимой агонии, что скрутила её у кровати Ромы, заставила её сглотнуть ком в горле. — Котёнок начинает плакать, — прозвучал голос Полины. Он был странно спокойным, почти констатирующим. Катя мельком увидела, как Полина смотрит на неё, и вдруг засмеялась – коротким, нервным смешком. Через силу, преодолевая сопротивление собственных мышц и навязчивый шепот в голове, Катя опустила нож. Лезвие впилось в колбасу. Она нажала. Толстый лопнувший кусок упал на доску. Потом ещё один. Движения были резкими, неаккуратными. Пот катился по вискам. Второй рукой она схватила кусок колбасы и сунула его в рот, жуя автоматически. "Главное сохранять спокойствие", — твердила она про себя, чувствуя, как нож в её руке кажется единственной точкой опоры в этом плывущем мире. — Месяц едет, котёнок плачет… Слёзки капают, кап-кап… кап-кап… — бормотание Полины стало громче, навязчивее. Катя видела боковым зрением, как по щекам подруги снова текут слёзы, но на её лице играет всё та же истеричная улыбка. — Но в этот раз будет хуже чем обычно… — добавила Полина, и нервный смешок сорвался в рыдание. — Свеча, лампочка, песок, вода… — она путала слова. — Кать, ты чего? — резкий, тревожный голос Ромы пробился сквозь гул в ушах Кати. Она увидела, как он стремительно преодолел расстояние между ними, как его рука схватила её за запястье – за то самое, где обычно был браслет, – сжимая его с такой силой, что кости затрещали. Нож выпал бы, если бы её пальцы не вцепились в рукоять мертвой хваткой. Он заглянул ей в глаза, и в его взгляде она прочла не злость, а знакомый ужас и… понимание? — Спокойно… Боль, та самая, невыносимая, сжимающая всё внутри, как тисками, пронзила каждую клетку. Она согнулась, глухо застонав. — Всё.. просто.. прекрасно, — выдохнула она сквозь сжатые зубы, глядя куда-то мимо него. "Сука, ну не сейчас!" — мысль была отчаянной. Потеряв опору, она рухнула на колени, зажмурившись от нестерпимой агонии. Пол под ней казался зыбким. "Ну всё, пизда мне". Рома не отпустил её руку. Он присел рядом, его движения были резкими, но точными. Его свободная рука обхватила её за плечи, притянула к себе. Запах его кожи, смешанный с потом и пылью, ударил в нос. Его тело было тёплым, твёрдым, якорем в этом море боли. — Что именно происходит с тобой? — его вопрос прозвучал прямо над ухом, низко, сдавленно. В нём слышалось не только беспокойство, но и растерянность. Катя не могла ответить. Она судорожно вдохнула, пытаясь вырвать руку с ножом. Единственное желание – прекратить это. Любой ценой. Остриё ножа казалось спасением. — Просто… убейте меня… умоляю… — её голос сорвался на хриплый, разбитый шёпот. Это была не просьба. Это была мольба. — Помочь исцелить..? — предложение Антона прозвучало с другого конца кухни. Катя мельком увидела его приближающуюся фигуру, его лицо было сосредоточенным, бледным. Рома сжал её запястье ещё сильнее, почти до хруста. — Антон, будь добр, помоги ей. Антон подскочил, опустился на колени перед Катей. Его пальцы обхватили её свободную руку, сжимая её с тревожной силой. Он заглянул ей в глаза – в эти чёрные, полные боли и мольбы бездны. Он начал что-то шептать. Слова были непонятны, отрывисты. Его губы быстро двигались, глаза были закрыты в мучительном сосредоточении. Иногда его тело дёргалось, будто от удара током. Катя чувствовала, как по её руке, которую он держал, пробегают странные волны – то жар, то холод. Боль не уходила, но её острота начала… меняться. Тупая, она отступала волнами, уступая место онемению, потом снова накатывая. Минуты казались вечностью. Постепенно, очень медленно, ледяные клещи, сжимавшие её внутренности, начали ослабевать. Дыхание стало чуть глубже. Судорога в мышцах спины отпустила. Боль отступила, оставив после себя пустоту и чудовищную слабость. — Всё? Теперь ты не хочешь умереть? — спросил Рома, его голос звучал устало, но напряжение в его руке, сжимающей её запястье, не ослабевало. Катя открыла глаза. Мир был размыт, но боль ушла. Осталась лишь жуткая слабость и… тошнотворное желание довершить начатое. Нож в её зажатой руке манил холодом стали. — Спасибо конечно, но сдохнуть всё равно хочется, — прошипела она, сверля взглядом лезвие. Голос был хриплым, чужим. Антон тяжело дышал, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Он посмотрел на Рому. — Боль стихла, но чтоб полностью исцелить нужно понять что это за херня, — в его голосе слышалась растерянность и усталость от беспомощности. — Не проще просто отдать мне этот чёртов нож?! — взорвалась Катя, отчаянно дёрнув рукой, которую Рома держал в стальном захвате. Силы почти не было, но ярость и отчаяние придавали резкость движению. Рома лишь сильнее сжал её запястье. — Нет, не легче, — прозвучал над её головой спокойный, твёрдый голос Пятифана. Он сидел рядом, наблюдая, его лицо было непроницаемым. — А мне ещё как, — мысленно парировала Катя. Физическая боль ушла, но симптомы приступа – бледность, расширенные зрачки, бешеный пульс – никуда не делись. Желание ощутить остроту лезвия, разрезающего кожу, нарастало с каждой секундой, заполняя пустоту после боли. Нож был ключом к тишине в голове. — Кать, спокойно… вдох, выдох, — голос Ромы был настойчивым, но в нём пробивалась тревога. Его рука на её плече пыталась успокаивающе погладить, но это лишь раздражало. Катя резко дёрнула головой. — Я и так дышу! — огрызнулась она, чувствуя, как слёзы злости подступают к глазам. Почему они не понимают? Почему мешают? — Не сопротивляйся, мы тебе помочь хотим, — Рома притянул её ближе к себе, его рука на запястье была как кандал. Его дыхание было горячим у неё в волосах. — Раз хотите помочь, то просто отдайте нож и жить станет легче, по крайней мере мне, — она снова посмотрела на лезвие. Оно манило, обещая забвение. — Нет, Кать, вот этого делать не нужно, — вздохнул Антон. Он сидел на корточках рядом, его лицо выражало полную растерянность. Он не знал, что делать дальше. — А о других ты думать не собираешься? — Пятифан покачал головой, его голос был ровным, но в нём слышалось осуждение. Катя закусила губу. — Всем будет ахуенно, а мне хреново, — пробормотала она. На секунду её охватила апатия. Махнув головой, она снова попыталась вырваться, её голос сорвался на хриплое, монотонное: "Отдайте нож... отдайте нож...". Мантра заглушала всё. Постепенно, как будто подчиняясь её воле или просто истощившись, её тело начало сдавать. Напряжение в мышцах спало. Кожа медленно возвращала обычный цвет, зрачки сузились, бешеный ритм сердца замедлился до тяжёлых, глухих ударов. Пальцы, сведённые судорогой, вдруг разжались. Нож с глухим стуком упал на линолеум. Последние капли сил покинули её. Мир поплыл, потемнел по краям. Катя поняла, что теряет сознание. Последнее, что она успела увидеть перед тем, как тьма поглотила её, был узор на линолеуме кухни Полины – размытые пятна и царапины. Потом – только чернота.