#Жизньболь

Разозлённая "Рената", глаза горели холодным, нечеловеческим гневом, резко схватила Катю за ухо, впиваясь пальцами так, что девушка вскрикнула от неожиданной боли. Стиснув зубы, "Рената" властным рывком вывела светловолосую из своего дома на прохладный вечерний воздух, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали. — Да что я сделала то?! — возмущённо, почти визгливо крикнула Катя, тут же прижимая ладонь к распухающему, пылающему огнем уху, лицо искажено обиженной гримасой. Глаза блестели от навернувшихся слез. — Ты сам выйдешь или помочь? — ледяным тоном спросила женщина, медленно поворачиваясь к Роме. Её взгляд, тяжелый и неумолимый, скользнул по нему, словно оценивая степень угрозы. — А с какого перепуга я должен выходить из своего дома? — парировал Рома, пытаясь сохранить браваду, но невольно отступив на шаг под этим взглядом. Пальцы нервно перебирали край футболки. — И к тому же… Вы очень красивая, вашей маме зять не нужен? — добавил он с натянутой ухмылкой, пытаясь сбить её пыл шуткой, но голос дрогнул неуверенностью. Не удостоив его слов ответом, "Рената" одним резким, отточенным движением отвесила ему подзатыльник, от которого у парня звонко загудело в ушах. Не дав опомниться, она так же цепко, как и Кате, впилась пальцами в его ухо. Сжав челюсти, она вывела его, кряхтящего и корчащегося от боли, к уже ожидавшей Кате. Толчком поставила их рядом. — Чтобы я вас здесь больше не видела! Бесстыжие! — бросила "Рената" сквозь стиснутые зубы, каждый звук пропитан презрением и яростью. Резко развернулась и исчезла за дверью, громко щёлкнув замком. — Совсем эта Рената юмора не понимает, — повернувшись к своей девушке, пробубнил парень, потирая занывшее ухо, на лице – смесь досады и растерянности. Он покосился на захлопнутую дверь. — Ах ты ж падла… — прошептала Катя сквозь зубы, снова прижимая ладонь к воспаленному уху. Бровь нервно дернулась. В глазах мелькнуло что-то опасное. — Да пошутил я! — поспешно затараторил Рома, увидев её взгляд. Он протянул руку, но Катя отстранилась. — Просто на её реакцию хотел посмотреть… я же не серьёзно к ней подкатывал, — он развел руками, пытаясь изобразить невинность, но поджилки тряслись. — Да что ты говоришь, моя хорошая, — девушка резко нахмурилась, губы сложились в тонкую ниточку. Она пристально, оценивающе посмотрела на Ромку, словно видя его впервые. Плечи напряглись. Мгновение она просто стояла, дыша чуть глубже обычного, затем резко развернулась и зашагала прочь, в сторону своего дома, не оглядываясь. Походка была жесткой, отрывистой. — Ну не обижайся! — Рома рванулся за ней, ускоряя шаг, голос звучал натянуто-виновато. — Я же просто поиздеваться над ней захотел! Конечно же я люблю только тебя и никого больше! — он почти бежал рядом, пытаясь заглянуть ей в лицо, но Катя упорно смотрела прямо перед собой, подбородок задран. — Ага, — Катя бросила коротко, не поворачивая головы. Голос был плоским, без интонаций. — Что "ага"? — Рома ускорил шаг ещё больше, почти вприпрыжку, пытаясь приблизиться к блондинке, его дыхание участилось от волнения. Рука потянулась к её плечу, но замерла в воздухе. — Ничего, — Катя отмахнулась от его жеста, будто от назойливой мухи. Шаг её стал быстрее. — Обижаешься? — Рома спросил тише, почти умоляюще. Брови его поползли вверх, образуя жалобные морщинки на лбу. Он засеменил рядом, не отставая ни на шаг. — Тебе честно сказать или соврать? — Катя наконец резко повернула к нему голову. Взгляд был острым, колючим. Губы плотно сжаты. — Выскажи всё, что думаешь, — Рома остановился, заставив и её замедлить шаг. Он сглотнул, глядя ей прямо в глаза, пытаясь казаться открытым, но пальцы беспокойно теребили шов на джинсах. — Чувствую себя на приёме у психолога, — Катя фыркнула, уголок её рта презрительно дернулся. Она отвернулась и снова зашагала, теперь уже не замедляясь. — Это плохо? — неуверенно спросил Рома, поспешая следом, его плечи слегка ссутулились под невидимым грузом. Девушка ничего не ответила. Только резче задвигала плечами, ускоряя темп. Молчание повисло между ними тяжелой, неловкой пеленой, пока они шли до её дома. Рома то отставал, то догонял, не решаясь больше заговорить. Катя шла, уткнувшись взглядом в асфальт, подбородок всё так же упрямо задран. Открыв дверь, она резко прошла в прихожую, даже не оглянувшись, сбрасывая обувь небрежным движением. Рома замер на пороге, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, прежде чем последовать за ней. Он медленно разулся, движения скованные. Смирнова зашла в гостиную, где её встретила Ежевика, лениво потягиваясь на спинке дивана. Кошка зевнула, обнажив острые клыки, и медленно, с королевской неспешностью, спустилась на подушки. — О, привет, долбаёбка, — поздоровалась кошка, словно была человеком, её голос звучал хрипловато и лениво. — И тебе привет, волосатая, — Катя с легким стоном плюхнулась на диван, пыль с подушки поднялась маленьким облачком. Она потянулась и бережно уложила Ежу себе на колени. Кошка тут же уткнулась мордой в её руку, требуя ласки. Рома шёл за ней по пятам, неуверенно остановившись посреди комнаты. Он перевел дух, сжал кулаки. — Ну блин, Катя, — начал он, голос дрогнул. Он сделал шаг ближе, но не решаясь сесть. — Тебя реально это задело? Не мучай меня своим молчанием, ответь что-нибудь, — он смотрел на неё умоляюще, в глазах читалась искренняя тревога. Пальцы нервно сжимались и разжимались. — Если только чуть-чуть задело, а так всё просто прекрасно, — Катя провела рукой по шерсти Ежевики, не поднимая глаз. Голос звучал саркастически ровно, но уголки губ подрагивали. Она усиленно гладила кошку, сосредоточившись на её тепле. — Извини, — выдохнул Рома, опуская голову. Он потер ладонью затылок, виновато мнусь на месте. — Я не подумал об этом… — Извиняю, — Катя наконец подняла на него взгляд. В нем не было злости, только усталое раздражение. — В следующий раз думай головой прежде чем что-то сказать. Шутки это конечно классно и так далее, но не нужно переходить за грань, она ткнула пальцем в воздух для убедительности. — Постараюсь, но не обещаю, — Рома попытался улыбнуться, но получилось кривовато. Он поймал её взгляд и поспешно отвел глаза, уставившись на свои носки. — Уж постарайся… — Катя покачала головой, взгляд снова ушел в шерсть Ежевики. Пальцы замелькали быстрее. — Мгм… — Рома пробормотал, окончательно сникнув. Он шаркнул ногой по полу, не зная, куда себя деть. — "Какая драма", — думала Ежевика, наблюдая за всем этим, её зелёные глаза сузились с явным сарказмом. Она выгнула спину под ладонью Кати, требуя больше внимания к своей персоне. Катя медленно, почти медитативно гладила её по голове, от ушей до шеи, пальцы погружались в мягкую шерсть. Ежевика замурлыкала, громко и довольное. — Такая милая, — сказал Рома, смотря на Ежу, пытаясь разрядить обстановку. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Ты тоже, — он рискнул сделать шаг ближе к дивану. — Спасибо, — Катя бросила на него короткий взгляд. На её губах мелькнул едва уловимый, сдержанный намек на улыбку, тут же погасший. Она снова сосредоточилась на кошке. — Пожалуйста… — Рома вздохнул с облегчением. — Ой! — он несильно, но ощутимо стукнул себя ладонью по лбу, гримаса досады исказила его лицо. — Чё то я сегодня слишком много косячу… — он потер лоб, виновато опустив плечи. — Это всё волчья ягода, — Катя сказала ровно, но в её глазах блеснул огонек старой шутки. Она чуть сильнее почесала Ежевике за ухом. — Ну конечно. Теперь ты всё будешь на неё сваливать? — Рома фыркнул, пытаясь подыграть, но голос ещё дрожал от недавнего напряжения. Он наконец опустился в кресло напротив, с громким выдохом. — Да, моя мама также делала, — Катя кивнула, серьёзно. Взгляд её на мгновение стал отрешенным, ушедшим в воспоминания. Пальцы на мгновение замерли на кошачьей шерстке. — Волчья ягода здесь не причем, — Рома покачал головой, улыбнувшись уже искреннее. Он растянулся в кресле, стараясь выглядеть расслабленным. — Я знаю, — хмыкнула Катя, покачав головой. На её губах все же задержалась слабая улыбка. Она почесала Ежевике подбородок, та зажмурилась от удовольствия. — А чем она там ещё опасна? — спросил Рома, наклонившись вперед, локти на коленях. — Кроме того, что опять с сердцем проблемы пойдут, но надеюсь ничего не будет, — он провел рукой по груди, как бы проверяя себя. — Если съесть одну ягоду, — начала Катя методично, продолжая гладить кошку, её пальцы двигались размеренно. — Начнутся жжение, слабость, тошнота, рвота, температура поднимется, — она перечисляла, поднимая палец для каждого пункта, взгляд был сосредоточен на Роме, серьезный и чуть укоризненный. — А я две таких съел… — Рома пробормотал, его плечи вдруг ссутулились, как будто под тяжестью этой мысли. Он покрутил во рту языком, словно пробуя вкус ягод. — Ну вот, а я предупреждала, — Катя подняла бровь, выражение "я же говорила" читалось на её лице без слов. Она легонько щелкнула Ежевику по носу, та недовольно фыркнула. — Ну, пока у меня всё хорошо, — Рома поспешно выпрямился, отмахнувшись от мрачных мыслей. Он хлопнул себя по коленям, вскочил. — Поэтому надо чем-то заняться… — он замер посреди комнаты, оглядываясь, как бы ища идею. — Как тебе идея украсить твой дом ко дню рождения, а потом поиграть в «Правду или действие"? — энергия вернулась к нему, глаза загорелись азартом. Он улыбался во весь рот, ожидая ответа. — Я не против, — Катя пожала плечами, лениво потянулась. Ежевика недовольно мяукнула, спрыгнула с колен и устроилась рядом, свернувшись клубочком. — Только вот, наверное, надо сходить и купить украшения для начала, — Рома уже нервно переминался с ноги на ногу, полный энтузиазма. Он посмотрел на входную дверь, затем снова на Катю. — Раз так хочешь, то пошли, — Катя неохотно встала с дивана, с легким стоном потягиваясь. Она аккуратно, двумя руками, приподняла спящую Ежевику с подушки и бережно, как хрустальную вазу, переложила её на теплое место. Кошка лишь глухо промурлыкала во сне. — Пошли, — Рома уже рванул в коридор, движения резкие, порывистые. Он успел дойти до коридора и наскоро, почти на одной ноге, обуться в уличные кеды, шнурки болтались не завязанными. — Ты там скоро? — прокричал он, придерживаясь за косяк, чтобы не упасть, завязывая второй ботинок. — Иду, — Катя лениво потянулась ещё раз, зевнула. Она направилась к двери, как вдруг её тихо, но отчетливо позвала Ежевика, приоткрыв один глаз. — Чего тебе, комок шерсти? — шёпотом, почти беззвучно, спросила девушка, наклонившись к кошке. Она присела на корточки рядом с диваном. — Купи мне корма, а то я всё съела, — также тихо, шелестяще прошептала Ежа, зевнула во весь рот и, не открывая глаз, потянулась, выгнув спину дугой. — Премиум, не экономь, — и тут же снова погрузилась в сон, уткнувшись носом в лапу. Выйдя в коридор, Катя нехотя натянула кроссовки, не завязывая шнурки, и открыв дверь, вышла на прохладную, продуваемую ветром улицу. Рома уже подпрыгивал на месте от нетерпения. Вскоре парочка дошла до магазина, в котором продавалось буквально всё. Яркие вывески мигали назойливо, из дверей доносился гул голосов и запах свежего хлеба. Найдя отдел, где лежало всё для праздника – буйство красок, фольги, блёсток – парень окликнул Смирнову по имени, размахивая рукой перед её задумчивым лицом, чтобы та выбрала, чем бы хотела украсить дом. — Э… Как думаешь, может просто шарики купить? — смотря на все эти разнообразные и яркие украшения, Катя растерянно пожала плечами. Её глаза слегка округлились от изобилия. Она потрогала пальцем гирлянду из фольги, тут же отдернув руку, как от горячего. — Да ты чего? — Рома аж подпрыгнул от возмущения. — Смотри сколько тут всего! — он жестом очертил всё пространство отдела. — Предлагаю вот эту штуку повесить вдоль стены в коридоре, — он схватил длинную гирлянду-буквы "С Днем Рождения!". — А эти наклейки на всё что можно в других комнатах, — он тыкал пальцем в набор блестящих звезд и шаров. — Еще перед самим днем рождения надо будет шарики купить и хлопушку. Тогда вообще бомба будет! — воодушевленно и активно жестикулируя руками, рассказывал свой план Ромка. Глаза его горели, он почти подплясывал на месте от восторга. — Ну давай.. — выслушав план парня, Катя скептически скривила губы, но кивнула. Она примерно представила как это всё будет выглядеть – пестро и шумно. Она не особо любила заморачиваться, поэтому ни разу не украшала дом к каким-либо праздникам, предпочитая тишину и минимализм. — Отлично, — Рома сгребающий движением собрал всё, что хотел взять – гирлянду, наклейки, упаковку шаров, хлопушку – и понес весь этот шуршащий, звенящий охапок до кассы, едва не споткнувшись о коробку. — Ну ёп твою мать, опять в очереди стоять? — застонал он, увидев хвост из пяти человек. Он нервно переминался с ноги на ногу, поглядывая на часы. — Ненавижу ждать… — прошептала Катя, прислонившись к стойке с батарейками. Она закрыла глаза, стараясь абстрагироваться от шума и толчеи. Пальцами теребила мятую купюру в кармане. Спустя "миллион" прошедших людей, очередь, наконец, дошла до них. Катя открыла глаза с облегчением. — Наконец-то, дождались, — пробубнил парень, смотря как продавщица начала монотонно брать и пробивать их вещи. Он постукивал пальцами по стойке, мелкая дрожь нетерпения пробегала по его руке. В итоге Рома всё оплатил крупной купюрой, получил сдачу мелочью и они вышли из магазина, неся тяжелый, набитый до отказа шуршащий пакет с украшениями. Рома нес его, слегка согнувшись под весом. — Я так радуюсь, как будто это у меня день рождение, а не у тебя… — Рома сказал, запыхавшись, но с сияющей улыбкой. Он перехватил пакет в другой руке. — Только об этом подумала, — девушка фыркнула, доставая ключи. Она открыла входную дверь и впустила Рому, пропуская его вперед. — Бля, я забыла кое-что купить. Подождешь меня? Я быстро, — она постучала пальцем по лбу, делая вид, что только что вспомнила. Глаза её скользнули в сторону кухни. — Да, конечно, — Рома закатил глаза, но улыбнулся. Он с грохотом поставил пакет в прихожей. Парень зашёл в дом и разувшись, он сразу направился в гостиную, где Ежевика, услышав шаги, лениво открыла один глаз. У Ромы был новый прилив ласки и нежности, по отношению к ней. Он присел на корточки перед диваном. — Твоя хозяйка скоро придёт, а пока, с тобой посижу я. Надеюсь, ты не будешь против, — обращаясь к кошке, говорил Рома тихим, вкрадчивым голосом. Он медленно протянул руку, давая ей обнюхать пальцы. — "У белобрысой определённо есть вкус", — подумала кошка, оценивающе осмотрев парня. Она медленно потянулась, выгнув спину, и подойдя к Роме, начала тереться о его согнутую в колене ногу, громко мурлыча. — Такая же красивая, как и твоя обладательница, — тихо, почти шепотом произнес Ромка, осторожно проводя тыльной стороной пальцев по её мягкой, как пух, шёрстке за ухом. — Жаль, ты не понимаешь о чём я говорю… — он вздохнул с наигранной печалью. — "Реально жаль" — подумала кошка, прикрывая глаза от удовольствия и продолжая тереться о парня, мурлыканье стало громче, вибрирующим. В это время Катя зашла в дом, хлопнув дверью чуть громче обычного. Разувшись, она закрыла дверь на задвижку и зашла в гостиную, где находились Рома и Ежевика. Она остановилась на пороге, скрестив руки на груди. — Ты скоро её у меня уведёшь, — хмыкнула девушка, едва заметная улыбка тронула её губы при виде картины: Рома на корточках, Ежевика, извивающаяся у его ног, громко мурлыкающая. — Смотри, чтобы она у тебя парня не увела, — с улыбкой сказал Рома, оглядываясь на неё. Он почесал кошке под подбородком, та зажмурилась от блаженства. — Чё за намёки? — Катя нахмурилась, улыбка мгновенно исчезла. Она сделала шаг вперед, взгляд стал колючим. — Да шучу я просто. Но она реально очень классная, — Рома поспешно поднялся, отряхивая колени. Он потрепал Ежевику по голове, та недовольно фыркнула от прерванной ласки. Рома подошёл к пакету, где лежали украшения, с шумом раскрыл его. — Приступим? — спросил он, доставая гирлянду-буквы. Глаза снова загорелись азартом. — Давай, только я сейчас корм в миску насыплю, — девушка кивнула в сторону кухни. Она прошла на кухню, открыла шкафчик, громко звякнув пакетом с кормом, насыпала гранулы в миску Ежевики. — С чего начнём? — придя обратно спросила Катя, вытирая руки о юбку. — Хм… с надписи, наверное… — Рома оглядел стены в коридоре. — Подготовь скотч пожалуйста, подавать мне будешь, — попросил парень и схватив стул из кухни, он потащил его с грохотом к коридору, поставив около стены. — Эту штуку повесим здесь, — он размотал гирлянду. — Ага.. — взяв скотч и ножницы из ящика в прихожей, девушка подошла к Роме, закатывая глаза. — Отрежь два небольших кусочка и один дай мне, — парень встал на стул, держа в руке один конец гирлянды. Он прикинул уровень, прищурившись. Следом, один конец он приложил к стене и прижал пальцем. — Смотри ещё, чтобы всё ровно было, — он вытянулся в струнку, стараясь держать гирлянду прямо. — Слава богу что руки у меня не из жопы растут, — пробормотала девушка под нос и, ловко оттянув длинную полосу скотча, отрезала её. Затем разрезала пополам. Один кусок она протянула Пятифану. — Держи. — Мгм, спасибо, — Роман взял кусочек скотча, оторвал защитную полоску зубами и, медленно убрав палец, приклеил один конец гирлянды к стене. Потом потянулся за другим концом, натягивая гирлянду, и также приложил его к стене, прижимая. — Так нормально? — он оглянулся на Катю, вытягивая шею. — Ага, — девушка протянула ему второй кусок скотча. — Держи ровнее. Проделав те же движения с другим концом, одно дело было сделано. Парень слез со стула, потирая поясницу, и убрал его обратно на кухню. — Что дальше? Наклейки? — он вернулся, оглядывая пакет. — Только вот, куда их… Попозже разберёмся. Может шарики надуем? — он достал упаковку с яркими латексными шарами. — Ну, давай шарики, — Катя вздохнула, но взяла ножницы, чтобы вскрыть упаковку. — Окей, — парень с энтузиазмом разорвал пакет и высыпал всё содержимое – десятки разноцветных шариков – на журнальный столик с громким шелестом. — Ты тоже будешь надувать? Или мне одному это всё делать? — он уже поднес один шарик ко рту, надувая щеки. — Буду конечно, вдвоём быстрее, — взяв первый шарик (ярко-синий), Катя с некоторым усилием начала надувать его, лицо слегка покраснело от напряжения. — Да, ты права, — Рома, уже надув свой (красный) до приличного размера, завязал его узлом и бросил на диван. Схватил следующий (зеленый). Спустя какое-то время, все шарики были надуты и разбросаны по дивану и полу, как разноцветные плоды. Рома отошёл подальше, к двери в коридор, и посмотрел на всю проделанную ими работу: гирлянда висела над дверным проемом, шарики создавали праздничный хаос. — Красиво же, да? Тебе нравится? — Рома спросил, широко улыбаясь, руки на бедрах. Он явно гордился собой. — Да, классно вышло, — девушка позволила себе слабую улыбку, оглядывая пестрое убранство. Она поправила сдувшийся чуть синий шарик у ноги. — Что дальше? — Не знаю, — Рома почесал затылок. — Можем ещё одну похожую штучку повесить, если хочешь. Ну или так всё оставить, — он махнул рукой в сторону оставшихся наклеек. — Я думаю, что и так сойдёт, — Катя пожала плечами, устало опускаясь на диван, осторожно, чтобы не лопнуть шарик. — Как хочешь, твой праздник, — Рома плюхнулся рядом, отчего несколько шариков подпрыгнули. — Кстати, что тебе подарить? — он повернулся к ней, подперев голову рукой. Взгляд был заинтересованным, чуть беспокойным. — Не знаю даже… — Катя отвела глаза, играя с краем подушки. — Что хочешь, то и дари… — она пожала плечами, стараясь казаться безразличной. — Ну слушай, — Рома нахмурился. — Я боюсь тебе не угодить… Я не знаю, чего ты хочешь, — он развел руками, выражение лица было искренне озадаченным. — Честно, — Катя посмотрела на него прямо. — Мне без разницы. Я буду рада любому подарку, — в её глазах читалась правда, без кокетства. — Ладно… — Рома вздохнул, но, кажется, успокоился. — Давай тогда сыграем в «Правда или действие»? — предложил он, оживляясь. Он подался вперед, локти на колени. — Давай, я не против, — ответила светловолосая, устроившись поудобнее на своём любимом диване в гостиной, отодвинув шарик. Она поджала ноги под себя. — Правда или действие? — Рома задал первый вопрос, внимательно глядя на неё. — Правда, — Катя кивнула, приготовившись. — Хм… — Рома задумался, потирая подбородок. Взгляд его стал серьезнее. — Что думаешь на счёт Полины? Мы сможем ей помочь? Или это уже не поправимо… — он произнес это тише, оглянувшись, как будто боялся, что кто-то подслушает. — Я думаю, что это не лечится, — Катя тоже понизила голос, её лицо стало сосредоточенным. — Но лучше всего будет посадить её в психбольницу. Мало ли, она в какого-нибудь маньяка превратиться… — она сглотнула, пальцы сжали край подушки. — Это точно… — Рома кивнул, лицо омрачилось. — Чуть позже займёмся этим, — он махнул рукой, как бы отгоняя мрачные мысли. — А сейчас… правда или действие? — Катя переключила тему, стараясь вернуть легкость. Она подняла бровь. — Действие, — Рома выпрямился, готовый к испытанию. Улыбка вернулась на его лицо. — Выкрикни из окна первое слово, пришедшее в голову, — Катя указала пальцем на окно в гостиной. Уголки её губ задрожали от сдерживаемого смеха. — А… э… окей, — парень поднялся, неуверенно почесав затылок. Он подошёл к окну, распахнул его. Холодный воздух ворвался в комнату. — ХУЙ! — выкрикнул Рома громко и четко, и тут же, покраснев до ушей, захлопнул окно. Вернулся и сел обратно, смущенно потирая руки. — Готово. Правда или действие? — спросил он, стараясь сохранить достоинство. — Действие, — Катя сказала без колебаний, наблюдая за его реакцией со смешанным чувством веселья и любопытства. — Так, ну давай тогда… — Рома прищурился, обдумывая. — Покажи как обычно ведёшь себя, когда никого нет дома, — он ухмыльнулся, предвкушая зрелище. — Окей… — девушка вздохнула, но встала. Она взяла в руки пульт от телевизора, щелкнула кнопкой. Экран ожил. Повернувшись к Ежевике, которая с интересом подняла голову, Катя спросила с преувеличенной вежливостью. — Что сегодня, ваше волосатое величество, желаете посмотреть? — Врубай форсаж, — ответила кошка лениво и, перевалившись на бок, полулегла на Катю, устроившись поудобнее. — Э! Жопу свою жирную подвинь! — Катя сделала вид, что пытается сдвинуть кошку локтем, но не слишком усердно. — Сама подвинь, отрастила сраку, теперь на диван не помещаешься! — Ежевика лишь мурлыкнула глубже и прикрыла глаза, игнорируя протест. — Кто бы говорил! — Катя фыркнула и преувеличенно плюхнулась обратно, так что кошка подпрыгнула. Со стороны это выглядело так, будто блондинка сошла с ума: она говорила с кошкой, жестикулировала, спорила… Рома наблюдал, широко раскрыв глаза. — Кхм, достаточно… — не выдержав, произнёс Пятифанов, когда Катя снова пыталась столкнуть кошку. Он кашлянул в кулак, скрывая смешок. — Как пожелаешь, — Смирнова нажала на красную кнопку, и телевизор с легким шипением погас. Она бросила пульт на диван. — Эй! На самом интересном! — возмутилась Ежевика, подняв голову и уставившись на черный экран. — Ой, иди в жопу, — отмахнулась Катя, делая вид, что смахивает невидимую пылинку с колена. — Ты мне сейчас? — недоуменно спросил темноволосый, нахмурившись. Он посмотрел на неё, затем на место, где сидела Ежевика. — Нет, — Катя спокойно посмотрела на него. — Правда или действие? — спросила она, возвращаясь к игре. — Допустим… правда, — Рома все ещё смотрел на неё с легкой озадаченностью, но кивнул. — Ты думаешь что я сумасшедшая? — Катя задала вопрос ровно, но в её глазах читалась легкая напряженность. Она не мигая смотрела на него. — Нет, — поспешно ответил Рома. — Просто как будто с кошкой общаешься, с кем не бывает… — он махнул рукой, пытаясь снять напряжение. — Как будто, — тихо сказала Ежевика, зевнув во весь рот и потягиваясь. — Вот именно, с кем не бывает, — Катя позволила себе слабую улыбку. Она погладила Ежевику, которая уже снова дремала. — Теперь твоя очередь, задавай, — она кивнула Роме. — Правда или действие? — Рома спросил, откидываясь на спинку дивана. Казалось, он полностью успокоился. — Действие, — Катя ответила без колебаний. — Дай кошку погладить, — Рома протянул руки. — Забирай, — Катя осторожно взяла сонную Ежевику на руки. Та недовольно мяукнула, открыв один глаз. — Не ной, твоему любимому даю, — девушка шепнула, передавая кошку в руки Ромы. Ежевика фыркнула, но, почуяв знакомые руки, устроилась, свернувшись клубочком на его коленях. — Любимому, — усмехнулся Ромка, осторожно проводя ладонью по кошачьей спине. — Благодарю, — парень устроил её поудобнее и стал гладить, пальцы погружались в густую шерсть. Ежевика замурлыкала. — Спрашивай, — он кивнул Кате. — Правда или действие? — Катя устроилась поудобнее, подложив подушку под спину. — Ну, давай ещё раз правду, — Рома не отрывал взгляда от кошки, его движения были плавными, успокаивающими. — Ты бы стал встречаться с женщиной намного старше тебя? — Катя задала вопрос ровно, но её пальцы нервно перебирали бахрому на подушке. — Намного, это насколько? — Рома поднял глаза, настороженно. — Ну… чтобы разница в возрасте была где-то от пятнадцати лет и больше, — Катя уточнила, не мигая глядя на него. — Ну, если чисто теоретически, — Рома задумался, потирая подбородок свободной рукой. — То может быть, — он пожал плечами. — А так, — он посмотрел Кате прямо в глаза. — Мне кроме тебя никто не нужен. Лучше тебя никого не найти, ты – мой идеал, — голос его звучал искренне, без пафоса. Катя немного покраснела и опустила голову, взгляд зацепился за блестящий браслет на её запястье. Короткие светлые волосы мягкой завесой упали вперед, скрывая её смущение от внешнего мира. — Правда или действие? — Рома спросил тише, его пальцы замерли на шерсти Ежевики. — Действие… — Катя прошептала, все еще не поднимая головы, играя с браслетом. — Съешь ложку корицы, — Рома выпалил, и тут же его лицо озарила хитрая улыбка. Он явно ждал этой реакции. — Окей, — протянула девушка без энтузиазма и поднялась. Она прошла на кухню, открыла шкафчик с приправами, долго копаясь в самых недрах, пока не нашла небольшую пачку корицы. Взяла с собой столовую ложку и вернулась обратно. Открыв пачку, она насыпала полную ложку мелкого, ароматного коричневого порошка. Глядя на эту горку, она скептически подняла бровь. — Была не была… — прошептала Смирнова, зажмурилась и засунула ложку себе в рот. Рома слегка улыбнулся, приподнявшись с дивана, предвкушая зрелище. Ежевика открыла один глаз, наблюдая. — Ну, как ощущения? — Рома спросил, когда Катя стояла с набитым ртом, лицо её начало корчиться. Катя попыталась проглотить всё это, но густая, сухая пыль тут же обволокла язык и горло. Она закашлялась, не в силах сдержаться. И вся корица, с громким "ПФФФ!", разлетелась коричнево-оранжевым облаком, окутав воздух перед ней и щедро осыпав лицо и футболку сидевшего напротив Ромы. Пыль попала ему прямо в нос и в полуоткрытый от удивления рот. — Мне в лицо то зачем?! — возмутился Рома, вскочив как ошпаренный. Он стал быстрее вытирать лицо рукой, но это лишь размазало липкую коричневую пыль по коже. Он громко откашлялся, пытаясь избавиться от её едкого, сладко-приторного привкуса и запаха, от которого уже начинало подташнивать. Глаза слезились. — Тьфу! Гадость! — Мгновенная карма, — хрипло, сквозь остатки кашля, прохрипела Катя, прежде чем скрыться в туалете, прикрыв рот рукой. Она громко кашляла, удаляясь. Катя прополоскала рот водой из-под крана, сплевывая коричневую взвесь, и тщательно почистила зубы щёткой с пастой, стараясь смыть все следы противного привкуса и коричневые разводы с губ и подбородка. Она вытерла лицо полотенцем, смотря на свое отражение – глаза были красными от кашля. Выйдя из ванны, она вернулась обратно в гостиную. Картина была живописной: Рома стоял посреди комнаты, все еще вытирая лицо и шею влажной салфеткой (видимо, принесенной с кухни), а на полу перед диваном лежало приличное коричневое пятно рассыпанной корицы. — Предлагаю закончить игру и убрать всё это, — обведя взглядом круг из корицы на полу и запыленные шарики рядом, сказала Смирнова. Её голос был хрипловатым. Она потерла горло. — М-да… — Рома посмотрел на всю рассыпавшуюся на пол приправу, затем на свои испачканные руки. Его лицо все еще было в коричневых разводах. — Давай так и сделаем… — он вздохнул, плечи обвисли. — Щас, веник с совком принесу, — Катя направилась в кладовку. Вернувшись с веником и совком, она начала аккуратно сметать сухую корицу в совок, стараясь не поднимать тучу пыли. Шарики откатывались в стороны. — Помочь? — Рома спросил неуверенно, делая шаг вперед, но глядя на пыль, заколебался. — Не надо, — девушка махнула рукой, не отрываясь от работы. — Сиди, — она унесла наполненный совок, вытряхнула его в мусорное ведро на кухне и принесла обратно влажную тряпку. Стала на колени и тщательно протерла пол, собирая мельчайшие остатки. — Ну всё… — выдохнула она, поднимаясь. Выкинув тряпку, Катя снова села на диван, устало откинув голову на спинку. Наблюдая за тем, как девушка старается как можно чище убрать всё с пола, Рома почувствовал, как знакомое чувство тошноты, подспудно копившееся с момента поедания ягод, начинает постепенно усиливаться. Слабость накатила волной. Сил продолжать, или начинать что-то делать, не было, да и желания тоже. Рома помрачнел и опустив голову, уставился в один из шариков на полу. Всё его внимание было сконцентрировано на этом гнетущем, подкатывающем к горлу ощущении, которое мешало думать о чём-то другом. Он сглотнул с трудом. — Ром, тебе плохо? — Катя приподняла голову, увидев его позу и бледность. Её голос выражал беспокойство. — М? — Рома поднял на неё мутный взгляд, словно очнувшись. — Я говорю, ты хорошо себя чувствуешь? — она наклонилась вперед, внимательно вглядываясь в его лицо. — Не знаю… — он снова сглотнул, губы подрагивали. — Как-то не очень… — парень не успел договорить фразу, как рвота подступила резко и неудержимо. Он вскочил, резко прикрыл рот рукой, глаза широко раскрылись от паники. — Туалет за углом справа, если успеешь… — Катя указала направление, её голос был сдавленным. — Угу… — Рома кивнул, сжав губы, и еле успел добежать до туалета, громко хлопнув дверью. Из-за двери донеслись звуки сильной рвоты. "Бля, больше вообще ничего в лесу трогать не буду и тем более есть", — промелькнуло в голове Ромы, после того, как он выблевал почти всё, что съел за сегодня. Его трясло. Он ополоснул лицо холодной водой, глядя на свое бледное, покрытое испариной отражение в зеркале. После того, как ему стало хоть немного полегче, парень, шатаясь, вернулся в гостиную и плюхнулся на диван. — Да, не надо было эти ягоды есть… — тихо, хрипло сказал Рома, присаживаясь на диван. Он обхватил голову руками, локти на колени. Голос был слабым. — Никогда меня не слушаешь, — фыркнула девушка, но без злобы, скорее с усталой констатацией факта. — Ты хоть смыл всё за собой? — она посмотрела в сторону туалета. Рома кивнул головой, не поднимая её. Опустив подушку пониже, он лег на неё, прикрыв глаза. Лицо было серым, под глазами – темные круги. Девушка пододвинулась к нему, осторожно положив руку ему на лоб – он был горячим и влажным. — Всё ещё плохо? — спросила Катя тихо. — Нет, нормально вроде, — прошептал он, не открывая глаз, голос едва слышен. — Но я устал, у меня нет сил сейчас что-либо делать, — он повернулся на бок, подтянув колени, в позе эмбриона. Девушка мягко погладила его по голове, разглаживая спутанные волосы. — Поспи значит. Тебе принести плед? — тихо спросила она. Почувствовав ласковые, прохладные поглаживания по голове, Рома слегка приоткрыл глаза. В них мелькнула слабая искорка благодарности, и он попытался улыбнуться, но получилось лишь слабое движение губ. — Было бы неплохо, спасибо за заботу… — прошептал он, глаза снова закрылись. Катя кивнула и бесшумно вышла из комнаты. Вернувшись с мягким, вязаным пледом, она осторожно укрыла его, заправляя края. Наклонившись, она легонько, почти невесомо, поцеловала парня в лоб. — Спи сладко, — прошептала она. Выключив свет в гостиной, оставив только тусклый ночник в углу, девушка ушла к себе в комнату, прикрыв дверь. Тело слегка знобило, поэтому он покрепче прижал к себе плед, уткнувшись лицом в подушку. От изнеможения и слабости Роме удалось быстро вырубиться и погрузиться в беспокойную страну снов. Катя переоделась в мягкую пижаму, легла на кровать и закрыла глаза. В комнате было тихо, только слышалось мерное дыхание спящего в гостиной Ромы. "Хм, сегодня приступов не было, это странно…" — пронеслось в её голове. Эта мысль, как назойливая муха, кружила и не отпускала её. Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение. Почему так? Обычно хоть слабый намек... Кровать подогнулась под легким весом, и блондинка заметила Ежевику, запрыгнувшую снизу. — Опять на мне спать будешь? — тихо спросила она, не открывая глаз. — Ты удобная, — кошка лениво потянулась и устроилась меж её бёдер, свернувшись теплым комочком. Закрыв глаза, она почти сразу задремала, её бока мерно вздымались. Катя же ещё долго лежала и смотрела в темноту потолка, слушая, как за стеной посапывает Рома, а на ногах греет Ежевика. Мысли о Полине, ягодах, странном затишье в её собственном состоянии путались в голове. Постепенно дыхание выровнялось, веки отяжелели, и её тоже вырубило. Тишина комнаты поглотила последние мысли.

***

21:30. Поле. След растворился в высокой, потемневшей траве. Потеряв особу из вида, он резко остановился, затаив дыхание. Потом, сдавленно выдохнув, пошел в сторону поля, ноги вязли в сырой земле. Мысли крутились, как осенние листья под ногами – бессвязные, колючие. "Куда она...? Зачем сюда...?" Вечер сгущался, пропитывая воздух синевой и влажным холодком. Близился к ночи, края неба уже сливались с землей. Звезды, одна за другой, робко, а потом все увереннее, начали освещать свои владения, прокалывая бархатную темноту. Их холодный, мерцающий свет был таким же, как и в другие бессонные ночи – знакомым и бесконечно далеким. Парень медленно обернулся, окидывая взглядом открытое пространство. Осматривал поле. Глаза, привыкшие к полумраку, выхватывали странное: где-то, вдали, у самого горизонта, все еще метались, как пойманные мотыльки, слабые синие огни. Оттуда же, будто разливаясь по земле, доносился детский шепот, переходящий в навязчивое, тонкое напевание. Детские духи напевали свои бестелесные песни при призрачном свете Луны. От этого невидимого хора нередко пробегались ледяные мурашки по коже, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Синие огоньки, словно заблудшие души, слабо освещали путь назад – туда, куда парень не собирался идти в ближайшую, да и, пожалуй, ни в какую другую ночь. Впереди же, в кромешной тьме за пределами их бледного сияния, прояснялись, загораясь холодными точками, белые огни – безошибочные, хищные глаза падших тварей, наблюдающих. — Ыры одним словом… — пробубнил парень сквозь стиснутые зубы, идя всё так же по едва заметной тропе, пробитой копытами или чьими-то неведомыми лапами. Сладкий, медовый и оттого особенно отвратительный шепот висел в воздухе, доносясь со всех сторон, хоть никого живого или мертвого и в помине не было видно. Он обволакивал, лез в уши, нашептывая что-то потерянное и страшное. Парень тряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Белобрысый машинально опустил руки в карманы потертых джинс, пальцы нащупали холодные ключи, смятый платок. Он знал, что это могло быть ошибкой – показывать пустые ладони в таком месте. Но когда пальцы нащупали маленький, гладкий и теплый от тела крестик на цепочке, тот невольно сжал его в кулаке. И вспомнил. Вспомнил свою роковую ошибку, ту самую, что привела его сюда, в эту ночь. И появление Розенкварца. Глаза на мгновение затуманились прошлым… «Тишина поля давила густой, почти осязаемой пеленой, нарушаемая лишь шелестом высоких трав под редким, белесым ветерком белой ночи. Воздух, прохладный и влажный, пах полынью, землей и далеким дымом. Темнота была не абсолютной – призрачное сияние северного неба окрашивало все в грязновато-серые тона, стирая четкие контуры, делая мир плоским и зыбким. Лес по краям поля стоял черной, неровной стеной. Рома с глухим стоном опустился на жесткую, колючую траву, отсыревшую от ночной росы. Его пальцы впились в холодную землю. — Раз так... то давайте поспим, а на утро пойдем обратно, в деревню? — голос его прозвучал глухо, сорвавшись на хрип в конце. Он не глядел на других, уставившись в серую мглу перед собой. Антон лишь пожал плечами, движение было резким, почти нервным. Его тень на траве колыхнулась. — Мне без разницы, — отозвалась Полина, ее слова повисли в тягучей тишине. Она сидела, подтянув колени, подбородок уперся в коленную чашечку. — Я спать не хочу. Рома вздохнул, звук был похож на шипение проколотой шины. Он провел ладонью по лицу, будто стирая усталость. — Ну я так то тоже, тогда просто дождемся утра и пойдем, — пробормотал он, все так же избегая взглядов. — Угу, — кивнул Антон, коротко и сухо. Его пальцы нервно перебирали стебли травы, сминая их. Тишина сгустилась снова, тяжелая и неловкая. Только цикады где-то вдалеке выводили свою монотонную, звенящую трель. Полина внезапно разогнула ноги и села на землю, запрокинув голову. Ее шея вытянулась бледной линией. — Хорошая погода, — произнесла она в пустоту, глядя на размытое, светящееся изнутри небо, где редкие звезды тонули в молочной дымке. Рома машинально последовал ее взгляду, потом резко отвел глаза. — Да, очень, — согласился он глухо, кивнув разок, будто подтверждая что-то самому себе. Его пальцы снова вцепились в землю. Антон не смотрел на небо. Его взгляд был прикован к карману его джинсов. Губы шевелились беззвучно. Пальцы нащупали что-то внутри. — Хм, это сработает с тем фокусом? — прошептал себе под нос Антон, и достал осколок стекла из кармана. Треугольный, с неровными, острыми гранями, он тускло блеснул в призрачном свете ночи. Антон вертел его в пальцах, ощущая холод и опасную остроту кромок. Полина молча положила голову на плечо Антона, прижавшись щекой к его куртке. Ее дыхание стало чуть слышнее. Антон не глядя на нее, поднял осколок выше, на уровень глаз Ромы. Его голос прозвучал громче, нарочито бодро, нарушая гнетущую тишину: — Ром, помнишь говорил про фокус? Рома вздрогнул, словно его толкнули. Он медленно перевел взгляд с неба на Антона, потом на осколок в его руке, и наконец – скользнул по лицу Полины, прильнувшей к Антону. — Да, — ответил он сдавленно. — Но сказал, что... — он замолчал, и посмотрел на Полину. Взгляд был тяжелым, изучающим. — Ты прям сейчас покажешь? Антон усмехнулся коротко и сухо, без радости. — Не, тут легко будет. И не про ТОТ самый фокус, — он сжал осколок в кулаке, ощущая, как острые края впиваются в ладонь. — Ырке стекло в глотке не пригодится, хах, — пробормотал Антон. Он резко подбросил осколок стекла вверх. Он блеснул, кувыркаясь в воздухе, и кинул его не вперед, а в огненный круг. Осколок исчез в языках пламени с глухим «чпоком». На миг ничего не произошло. Потом угли в центре круга зашевелились. Из них, с тихим, словно стеклянным звоном, вылез стеклянный человечек. Он был ростом с ладонь, полностью прозрачный, с едва намеченными чертами лица. Свет ночи странно преломлялся в его теле, создавая внутри него мерцающие блики. — Ля, смотри какой, Ром, — Петров наклонился и взял в руки стеклянного человечка. Его пальцы осторожно обхватили холодную, гладкую фигурку. — Во как, — он поднял человечка на уровень глаз, глядя на его прозрачное тело. Внутри что-то переливалось, как ртуть. — Упадет и минус человечек. Хрупкий. Полина приподняла голову с плеча Антона, ее глаза расширились. — Прикольный, — произнесла она, посмотрев на Антона. Но в ее взгляде не было восторга, только тревога и глубокая усталость. — Не увлекался магией... — она помолчала, словно подбирая слова. — Не доведёт до добра это... Антон не отвечал ей сразу. Он продолжал рассматривать человечка в своей ладони. Тот стоял неподвижно, его стеклянные глаза были пустыми. — Он не нарушит баланс, — наконец сказал Антон, его голос звучал отстраненно, будто из далека. — Просто мне его Керридуэн посоветовала. Помогать будет, — заверил он её, но не глядя на нее, только на мерцающую фигурку. Полина снова прижалась к нему, сильнее прежнего. Ее шепот был таким тихим, что его едва уловил даже Рома, сидевший рядом: — Я не о балансе беспокоюсь... — прошептала девушка. Пауза. Губы ее дрогнули. — А о тебе... Стеклянный человечек медленно повернул свою крошечную голову. Его бездушные глаза – просто темные точки в прозрачности – смотрели на Антона, потом скользнули к Полине, задержавшись на ее лице. Внутри него блики заиграли чуть ярче. — Как я появился здесь... — голосок человечка был тонким, звенящим, как удар по хрустальному бокалу. — В поле? — спросил человечек, его пустой взгляд блуждал по серому пространству вокруг. Антон улыбнулся, но улыбка была странной, напряженной у уголков губ. Он поднес человечка ближе к своему лицу. — Розенкварц ты, легенды не врут, — прошептал он почти с нежностью. Смотря на человечка, как на родного, он осторожно погладил его холодную голову большим пальцем. — Милый такой. Рома наблюдал за этой сценой с каменным лицом. Теперь его взгляд был прикован к стеклянной фигурке. Вдруг он дернулся, словно очнувшись. — Ой какой классный! — его голос прозвучал неестественно громко, нарушая тишину. Он протянул руки вперед, ладонями вверх. — Можно подержать? — спросил он, глядя уже не на Полину или Антона, а только на человечка. Антон на мгновение заколебался. Его взгляд скользнул между Ромой и фигуркой. Потом он кивнул, коротко и резко. — Угу, давай ладони, — согласился он. Рома протянул раскрытые ладони. Пальцы его слегка дрожали. Антон наклонился и осторожно, двумя пальцами, передал стеклянного человечка в ладони Ромы. — На. Рома замер. Его ладони образовали чашу вокруг холодной, хрупкой фигурки. Он стал рассматривать стеклянного человечка, наклонив голову. В его глазах не было восторга, только тяжелое, сосредоточенное любопытство. Он медленно потрогал его пальцем – указательным, осторожно проведя по гладкой, холодной спине. Человечек стоял неподвижно. — Красивый, — прошептал Рома, почти беззвучно. Внезапно стеклянная фигурка дернулась. Ее крошечная рука метнулась вверх. И прежде чем Рома успел отдернуть палец, стеклянный человечек укусил его за палец. Быстро, резко, с тихим, но отчетливым «цоканьем». Острые, невидимые зубки впились в кожу возле ногтя. Рома ахнул, не от боли, а от неожиданности. Он застыл, глядя на фигурку. А она не отпускала, глядя словно в душу парня своими бездушными глазами – двумя темными, не отражающими ничего точками в прозрачной голове. Холод укуса распространялся по пальцу…» — Одна ошибка… — бубнил парень под нос, глухо, как заклинание или проклятие самому себе. Он так углубился в тяжкие мысли, что не заметил, как резко врезался во что-то плотное, холодное и… дышащее. Вздрогнув, он замер. Взглянул краем глаза – в лунном свете мелькнуло безликое пятно вместо лица, усыпанное острыми, как иглы, зубами, и что-то похожее на мокрые щупальца шевельнулось внизу. Он остановился, леденея. Но волна дикого, первобытного раздражения, смешанного со страхом, дала своё – парень резко дернулся назад и послал нахуй невнятное чудовище, голос сорвался на хрип. Потом, не оглядываясь, зашагал дальше по полю, ускоряя шаг, спину пронзил холодный пот. Уснул он в середине поля, случайно, свалившись от изнеможения прямо в колючую траву, когда ноги окончательно отказали. 06:10. Поле. Резкий толчок, холодное, шершавое прикосновение к щеке. Парень быстро проснулся, дернувшись всем телом. Открыл глаза, залитые розоватым светом зари. Над ним склонилась морда с острыми ушами и любопытными черными глазами. Он моргнул, отстраняясь. — Лиса? Серьёзно? — хрипло пробормотал он, отползая по траве. Существо ткнулось холодным носом ему в руку. — А ну, кыш! — шикнул парень уже громче, с раздражением, и встал с травы, отряхивая прилипшие колючки и влажную землю с одежды. Лиса фыркнула и метнулась в высокую траву. Вскоре, потягиваясь и растирая затекшие мышцы, он пошел к себе домой. По дороге заметил пару мелких, зудящих укусов на тыльной стороне руки. Слегка чесались, как укус назойливых комаров или мошек. Он потер их, оставляя красные полосы. 08:57. Дом Петрова. Придя к месту, где должен был стоять его дом, парень замер. Вместо знакомого, пусть и старого, строения, перед ним стоял явно постаревший дом. Дерево почернело, став серым и трухлявым, крыша просела, окна были мутными и пыльными. Хорошо хоть мебель внутри угадывалась – знакомые очертания стола, стульев, но все это было опутано толстыми слоями липкой паутины, в которой копошились жирные пауки и их белесое потомство. Воздух пах пылью, плесенью и тленом. Открыв скрипучую дверь, парень шагнул внутрь – и ноги его сразу же оказались по щиколотку в ледяной, застоявшейся воде. Холод пронзил сквозь ткань ботинок. — Да блять, — прошептал он, ощущая леденящий холод, и с силой захлопнул дверь за собой, чтобы хоть как-то отгородиться от внешнего мира. Сняв промокшую обувь, он бросил ее у порога и брел дальше, по колено в воде. Она хлюпала, обволакивая ноги ледяной хваткой. Шорты мгновенно промокли и прилипли к коже. Достав где-то на пыльном, заваленном хламом чердаке старый оцинкованный тазик, парень начал методично, черпак за черпаком, собирать вонючую воду и выливать её куда только можно: через окно соседям в бассейн (пусть радуются), на огороды (польза хоть какая), на увядшие цветы у крыльца (освежить), и просто за забор – в сторону речки, уж небось, сделать её полноводнее. Работа была грязной, утомительной, ледяная вода затекала за рукава. К половине дня, сам дом был уже относительно без воды. Остались только лужицы и вездесущая сырость. Кроме подвала. Оттуда доносилось мерное бульканье – он был затоплен по-прежнему. Антон убрал тазик недалеко от себя, прислонив к стене, и, переведя дух, начал выставлять пропитавшуюся водой мебель на улицу. Старый забор, покосившийся и местами развалившийся, позволял, хоть наполовину, загораживать жалкий вид на двор дома Петрова от любопытных глаз. Открывая двери других комнат, тот замирал на пороге и "спокойно" смотрел, как армии пауков расположились чуть ли не на всю комнату, превратив ее в царство своей липкой паутины и кишащего белесого потомства. Воздух гудел от их движения. — Ёмаё… — прошептал парень, чувствуя, как по шее пробежали пара мелких пауков, оставляя щекотливые следы. Он резко смахнул их. "Хах… Спокойно", —пронеслось в голове. — "Хоть не сидишь привязанный к стулу в ледяной воде. Вот теперь, будь добр, придумай отговорку за эту воду, если кто спросит". Не думая о сожалении или брезгливости, парень схватил веник и совок и начал методично сметать пауков, их коконы и паутину в кучу, потом сгреб все в ведро. Вынес во двор и выкинул всех прямо в поле, подальше от дома. Потом, с хрустким треском зажигалки, поджег сухую траву рядом – скормил огненному кругу, который быстро разросся, пожирая незваных гостей. Запах горелого хитина повис в воздухе. Тень появилась незаметно, как всегда. Она возникла из сгустка темноты за спиной, на небезопасно близком расстоянии, и просто стояла рядом с белобрысым, наблюдая за огнем. Ни звука, только холодное присутствие. — Ну здравствуй… — прошептала она ему прямо на ухо, ледяное дыхание обожгло кожу. — И ты иди нахуй, — резко обернувшись, сказал парень, стоя среди дымящихся колосьев поля. Глаза горели усталой злостью. — Сжёг я твоих чертят бесячих, — после последних слов, он почувствовал внезапный, обжигающий холод острого лезвия, прижатого к горлу. Кожа под ножом натянулась. — Блять, я тебя брокколи жрать заставлю, — огрызнулся он, стараясь не шевелить горлом, голос стал сиплым. — Убью, падла, — шикнула Тень, и придавила ножик чуть сильнее. Он услышал свой собственный краткий, перехваченный выдох. Острая боль пронзила кожу. — У… убери… нож… — тихо, сдавленно выдавил парень и попытался осторожно, пальцами, убрать лезвие от шеи. Тень лишь усмехнулась, но ослабила хватку на долю секунды. Этого хватило. После того, как парень "успешно" вырвался, отпрыгнув назад, на шее остались пару тонких, горящих царапин. Он взглянул на Тень, вытирая ладонью выступившую каплю крови. — Где Йохан? — Оу… — Тень сделала преувеличенно удивленное лицо, играя с ножом в пальцах. — Я уже и забыла про мальца… — Где он?! — голос Антона сорвался на крик. Он сделал шаг вперед, сжимая кулаки. — А вот зна… — Тень не успела договорить, как вдруг почувствовала чужие, сильные руки, вцепившиеся ей в шею сзади. Ее тень сгустилась, заколебалась. — Шутить вздумал?! — зашипела она, больше удивленная, чем злая. — Я устрою шутки! — она зло и громко, почти истерично, засмеялась, пытаясь вывернуться. Взглянув через плечо на парня, Тень резким движением убрала невидимые руки от себя, отшвырнув призрак атаки. — Ладно, не злись, пес. Я верну твоего мальчика… Может быть, — Тень снова улыбнулась, оскалив нечто похожее на зубы, видя, как злой, беспомощный взгляд Петрова впивается в нее. — А знаешь… Если не верну, что ты сделаешь? — она наклонилась к нему, ее тень накрыла его. — Убью тебя… Тварь… — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Глаза были сухими и горящими. — Не посмеешь, ха-ха-ха! — ее смех был резким, как скрежет стекла. Парень, не раздумывая, рванул руку в карман, нащупал острый осколок стекла, оставшийся от чего-то, и ткнул им в грудь тенистого духа, изо всех сил надавив. Но Тень была быстрее. Ее рука мелькнула – и холодное лезвие ее ножа ткнулось в левый бок "придурка" – коим его считала Тень. Острая, жгучая боль пронзила его. Он ахнул, отшатнулся, стекляшка выпала из ослабевших пальцев. Тень рассмеялась снова и растворилась, как дым. 14:30. Подвал. Дом Петрова. Холодная вода доходила до колен, пробирая до костей. Антон сидел на единственном сухом углу старого стула, привязанный к нему грубой веревкой. Правый бок, где Тень ткнула его в поле, немного кровоточил, но кровь уже засохла, прилипнув к ткани рубашки. Левая сторона, где был удар ножом, ныла глухой, горячей болью под повязкой из сорванного рукава. — Да не пытался я убить тебя! — крикнул он в пустоту подвала, голос эхом отозвался от сырых стен. — Ауч… — он дернулся, и веревка впилась в натёртые, до красноты и запаха паленой кожи запястья. Больно. — Только ткнул! Предупреждение! Тень материализовалась из темноты, как из черной воды. Она парила перед ним, ее форма была нечеткой, колеблющейся. — Какой же ты жалкий! — ее голос скользил по стенам, холодный и насмешливый. — Отчаянный и уже не здравомыслящий. Сумасшедший щенок. Парень промычал что-то невнятное сквозь плотный кляп из мятой, промокшей бумаги, заткнутый ей же в рот. Горький вкус пыли и клея стоял на языке. — После попытки убить меня, твоим наказанием будет… — Тень начала монотонно, как школьная учительница. И начался битый час мучительной лекции. Парень сидел, скованный, и слушал перечисление какими изощренными будут наказания, если тот что-то еще попытается сделать. Каждое слово падало, как камень, на его усталую голову. Вода булькала вокруг ножек стула, пауки спускались с потолка на паутинках. Когда голос Тени наконец смолк, и она, казалось, отвлеклась, рассматривая паука на стене, Антон собрал всю слюну, всю силу челюстей. Он сглотнул ком горькой бумаги, напряг шею и с силой выплюнул размокший кляп изо рта. Он упал в воду с тихим плеском. — Подлая тварь! — хриплый, сорванный крик вырвался из его пересохшего горла, эхом грохнув по подвалу. — Верни мне сына! Тень резко обернулась. Ее безликая маска повернулась к нему. — Ух ты! Кто это у нас тут заговорил? — ее голос зазвенел фальшивым удивлением. — Молчун раскрыл ротик! Ну что ж... — она медленно поплыла к нему по воздуху. — Тут посидишь, день–другой, подумаешь о своем поведении, — Тень остановилась перед ним и ткнула острым, почти осязаемым когтем ему в грудь, прямо в сердце. Боль была резкой, но не физической – ледяной укол в душу. Привязанный к стулу парень, взглянул на Тень. Усталость, боль, отчаяние – все смешалось. И вдруг, в глазах мелькнуло что-то иное. Расчет? Безумие? Он наклонил голову. — А знаешь… — начал он тихо, голос был хриплым, но нарочито мягким. — …ты мне нравишься. Тень замерла. Ее колебания прекратились. — Что? — ее голос прозвучал растерянно, даже слабо. А в ее темной дымке, казалось, промелькнул слабый румянец смущения. Парню это было только на руку. Он почувствовал, как веревки чуть ослабли от ее невнимательности. — Твои попытки убить меня… — он продолжил, глядя ей прямо в невидимые глаза. — …такие… завораживающие. "Мда, совсем рехнулся, любить абьюз", — мелькнула мысль у него в голове, но он тут же ее подавил. Это был шанс. Он продолжил, вкладывая в голос натянутую нежность. — Твоя красота… она светла всему миру… Ты… прелестная девушка! — фраза прозвучала нелепо, но он сказал это с максимально возможной убедительностью, глядя на сгусток тьмы. Тень заколебалась сильнее, как пламя на ветру. — Ла-адно… — протянула она, и в голосе явно слышалась растерянность и капля глупой радости. — Раз уж я такая добрая… и прелестная… — она накрутила на невидимый палец прядку его светлых волос. Тот не шевелясь смотрел на неё, затаив дыхание. — …верну я твоего сынишку. Раз я добрая такая, — Тень накрутила на пальцы еще волос блондина. Тот не шевелясь смотрел на неё, боясь спугнуть момент. И тогда Тень так же быстро, как и появилась, растворилась в воздухе подвала, как дым, унесенный сквозняком. Словно ее и не было. Только холодок остался. 15:30. Подвал. Дом Петрова. Тишина. Только капает вода. Антон дернул руками. Веревки держали, но не так крепко. — Снова верёвки? — прошипел он с горькой усмешкой. — Агрх… — он начал работать запястьями, выкручивая их, терпя боль от впивающихся волокон. Кожа горела огнем. — Кошечка доверчивая… — пальцы нашли слабину, узел начал поддаваться. С натёртыми, до красноты и запаха горения кожи запястьями, он наконец развязал одну руку, потом вторую. Освободив руки, он нагнулся, пальцы скользили по мокрым узлам на лодыжках. — Спина… бля… — простонал он, выпрямляясь после долгой неудобной позы. Кости хрустели. — Похрен. Выбираться нужно из этого ебанного подвала, — тихо, но с железной решимостью прошипел он самому себе. Ноги были по колено в ледяной, застоявшейся воде, так что шорты (будь они сейчас на нем) были бы лучшим приспособлением для такого ада. Холод сводил мышцы. Расхаживая вперёд–назад по крошечному сухому пятачку, он нащупал ногой что-то твердое под водой. Наклонился, рука погрузилась в ледяную муть. Вытащил запотевшую стеклянную банку с мутной жидкостью внутри и плавающими ягодами. — Опа, халява. Хоть не сдохнем с голоду, — пробормотал он с надеждой. Но, присмотревшись, увидел, что банка изнутри и снаружи была полностью облеплена мелкими черными пауками, копошащимися в щелях под крышкой. — Да блять! — вырвалось у него с отвращением. Он швырнул банку в сторону. — Везде вы. Плодитесь как дурные мысли наркомана, — сказал парень с гадливостью, наблюдая, как банка с легким плеском упала в плавающий неподалеку мусорный контейнер, наполовину ушедший под воду. Он повернулся, и его нога снова наткнулась на что-то твердое. Нагнувшись, порылся в мутной воде у стены. — Что это…? — Антон вытащил длинное, узкое, острое лезвие кухонного ножа. Ржавое, но все еще опасное. И рядом – связка старых, затертых отмычек, валявшихся тут, видимо, с прошлых хозяев. — Хм, — на его лице мелькнула тень надежды. — Думаю, пригодится, — сунул находки в карман джинсов, ощутив холод металла у бедра. Подойдя к единственной двери подвала – тяжелой, деревянной, почерневшей от сырости, он дёрнул ручку изо всех сил. Она не поддалась, лишь глухо звякнул замок изнутри. — Заперто! — выдохнул он с досадой, ударив кулаком по мокрому дереву. — Вот чёрт! 16:40. Ванная. Дом Петрова. Дверь в ванную поддалась не сразу, скрипя петлями, покрытыми ржавчиной. Открыв ее с усилием, он зашел в маленькую, затхлую комнатку. Ванна, старая, эмалированная, с пятнами ржавчины, была доверху наполнена той же ледяной, застойной водой, что и подвал. Она переливалась через край, тонкой струйкой стекая на пол и под ноги. Его взгляд скользнул от переполненной ванны к полу, а потом к люку подвала, едва видному под слоем грязи в углу. "Два плюса и минуса…" —быстро пронеслось в голове. — "Первый плюс: ванная рядом с подвалом. Можно быстро залезть в люк и спрятаться там, если что. Второе… минус: если ванну не слить, она перельется в подвал еще сильнее. Подвал затопит окончательно, быстрее чем сам дом". — Только тихо… — шикнул он себе под нос, прислушиваясь. Тишина. Он осторожно, стараясь не скрипеть, приоткрыл дверь из ванной обратно в коридор. Ручка издала протяжный, скрежещущий скрип. Сердце екнуло. Сделав шаг в коридор, он замер, вжавшись в стену. Всё тело напряглось, слушая. И тогда до него донесся звук. Тёмный, грубый, но нарочито нежный, почти певучий голос. Он звучал из кухни. Тень говорила с кем-то. Он краем глаза, из-за угла, заглянул в дверной проем кухни. Тень держала в руках что-то маленькое, завернутое в грязную тряпку. Ребенка…? Йохан! Мальчик был бледный, испуганный, с огромными глазами. — Отец твой жуткий вредитель, — ворковала Тень, качая сверток. — Всё никак тебя забрать не может, а Розенкварц где-то у него спрятался… — ее голос стал жестче. — Если и его найду, то твой папаша точно будет выполнять всё, что я скажу. Как послушная собачка. Хах! — малыш зашевелился и тихо захныкал. Тень провела острым, почти невидимым когтем по его нежной щеке. От тонкого пореза на щеке выступила алая капля. Йохан еще громче, испуганно заплакал. "Стерва…" — прошептал голос ярости у него в ушах. Парень сжал кулак до победного хруста костяшек. Кровь ударила в виски. Он сделал шаг вперёд из укрытия, забыв про осторожность. Тень мгновенно обернулась. Ее безликий взгляд уперся в него. "Какие люди", — прозвучало у него в голове, ее ледяная, насмешливая мысль. — Верни сына! — рявкнул Антон, выходя на середину кухни. Рука сжимала нож в кармане. — Хах, хорошо, — Тень засмеялась, коротко и резко. — Лови! — и она резко, как ненужную тряпку, подкинула ребенка в воздух прямо к нему. Парень, с рефлексами, отточенными страхом и отчаянием, рванулся вперед. Он поймал Йохана на лету, обхватив дрожащий сверток обеими руками, и прижал к себе так крепко, как только мог. Мальчик зашелся в истеричном плаче. — Чшшш… — зашептал Антон, прижимая сына к груди, качаясь на месте. — Никто тебя не тронет… Чшшш… Всё хорошо… Хорошо… — он повторял это вновь и вновь, уткнувшись лицом в детские волосы, пока маленький Йохан, обессиленный плачем и страхом, не затих, не заснул тяжелым, прерывистым сном. Тело мальчика обмякло в его руках. — Какая белая футболка… — раздался ледяной голос Тени. Она стояла в дверях, наблюдая. — Столько крови видно… Алая такая, — она засмеялась, и от ее смеха дребезжащее стекло в окне треснуло с тихим звоном. Нервы качались, как маятник, пульсируя в висках Петрова. Он чувствовал каждое биение своего сердца, стучавшее в такт сонному дыханию сына. Уснувший малыш своей маленькой ручонкой инстинктивно схватился за белую, теперь испачканную грязью и его собственной кровью футболку парня. Треснутые очки Антона соскользнули с носа и упали на пол с глухим стуком, когда он опустил голову, взглянув на бледное, исцарапанное личико Йохана. Мир без очков расплылся. — И всё же ты жалкий, — проговорила Тень, вставая со стула в углу (когда она успела сесть?). Она подошла ближе. — Ты будешь делать всё, что я скажу. А в помощь… — она кивнула на спящего ребенка в его руках. — …будет твой сынишка. Ты ведь его та-ак любишь, вместе с Розенкварцем, — она сделала паузу, наслаждаясь его напряжением. — А ведь стеклянный человечек… помнишь? Он тебя тварью называл, кусал за пальцы, чернокнижником еще обзывал. Как же ты его можешь любить? — ее голос был ядовито-любопытным. Антон поднял голову. Глаза без очков были нечеткими, но взгляд – твердым. — Это мои дети… — сказал он тихо, но очень четко. — И люблю их такими, какие они есть. 23:40. Чердак. Дом Петрова. Прошло несколько часов. На чердаке, среди хлама, было относительно сухо и тихо. Покормив Йохана крошками найденного сухаря и успокоив перепуганного, звенящего от каждого шороха Розенкварца (стеклянный человечек прятался в кармане), парень отвлекся на Тень. Она витала в углу, как зловещая туча. Он подошел к ней, держа в руке горсть сырой, неаппетитной брокколи, найденной бог знает где. — Ешь, — сказал он просто, сунув зелень ей в "лицо". — Полезно. — Что?! — Тень зашипела, отплывая. Но он был настойчив. Он заставил ее, угрозами и странной манипулятивной силой, что теперь висела между ними после ее же признания в "доброте", съесть эту брокколи. Она сопротивлялась, плевалась невидимой горечью, но в конце концов проглотила, издавая звуки крайнего отвращения. За это унижение она выхватила нож и ткнула ему в плечо. Острая боль, кровь на рубашке. Но Антон лишь стиснул зубы. И пока она была занята местью за брокколи, он шептал странные слова, водил руками в воздухе, чертя холодные знаки. Сделав ее слабее в этом мире с помощью подслушанных где-то основ магии, он и ее "наказал". Тень вдруг стала тяжелой, неповоротливой, как мокрая тряпка. Она осела на пол. — Теперь спи, — приказал он. И Тень, к своему удивлению и ярости, подчинилась. Она заползла на старый, пыльный коврик у чердачного порога и свернулась там, как большая, недовольная собака. Тень теперь спала на коврике у порога, как псина. Ее форма стала плотнее, темнее, но безжизненной. — Ну… И тут хорошо спится… Верно же? — тихо, уже засыпая, убаюкивала себя Тень, ее голос стал вялым, лишенным силы. — Тихо… тепло… — и в итоге, как и ожидалось, уснула тяжелым, неживым сном. Ее темная форма лишь слабо колыхалась в такт какому-то внутреннему ритму. 09:09. Дом Петрова. Двор. Утро было прохладным, пахло сырой землей и дымом. Парень, с перевязанным плечом и усталыми, но решительными глазами, собирал разбросанные вчера вещи у себя во дворе. Складывал в кучу доски, ставил перевернутый тазик, сгребал мусор в кучу для костра. Работал молча, сосредоточенно. Йохан, чистый и переодетый в найденную сухую распашонку, мирно спал в старой, но целой коляске, придвинутой к крыльцу. Его щека была перевязана чистым лоскутом. Розенкварц, его стеклянная фигурка поблескивая на утреннем солнце, сидел на шаткой садовой лавочке, прислонившись к спинке. Его крошечные стеклянные глазки, казалось, наблюдали за каждым движением отца. Иногда он тихо позванивал, когда ветерок касался его.

***

Проснулась девушка от того, что ей приснилось, как она падает со скалы в воду. Резко, всем телом дернувшись на кровати, с коротким, перехваченным вдохом, как будто вынырнула. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы впились в простыню. Открыв глаза, в полумраке комнаты, Катя поняла: не просто кошмар. Давящая тяжесть на груди, знакомый липкий холод внутри – приступ снова настиг её. Пока только первая стадия: мир плыл, звуки доносились будто сквозь вату, а по спине бежали ледяные мурашки. Дыхание сбилось, стало поверхностным и частым. Кошка, лежащая на ней, тоже проснулась от этого внезапного движения. Ежевика приподняла голову, уши настороженно прижались. Зелёные глаза в темноте сузились, уловив знакомый запах адреналина и напряжения. Она мягко, но настойчильно ткнулась мокрым носом в подбородок Кати. — Белобрысая, с тобой всё нормально? — Нет… — выдохнула Катя, голос дрожал. Она зажмурилась, пытаясь выдавить панику обратно. — То есть да, — поправилась она слабо, больше для себя. С резким движением, она перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку, и крепко обняла её руками и ногами, как утопающий – соломинку. Подушка пахла пылью и ее собственным шампунем, этот запах был слабой ниточкой к реальности. Всё тело трясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь пробегала по рукам, ногам, сковывала челюсть. Казалось, кровать вибрирует под ней. Холод внутри сменялся волнами жара, по лбу выступил липкий пот. — С тобой всё будет хорошо, — произнесла Ежевика с неожиданной твердостью. Она спрыгнула с груди Кати и устроилась рядом, на простыне, теплым боком прижавшись к ее плечу. — Делай вдох насчёт три, выдох на восемь. Слушай меня, — Ежевика села рядом с хозяйкой и медленно, ритмично, начала считать. — Раз… Два… Три… Вдох. Четыре… Пять… Шесть… Семь… Восемь… Выдох. Раз… Два… Катя, стиснув зубы, пыталась подчинить сбившееся дыхание этому счету. Действовала как она говорила. Первые попытки были судорожными, воздух свистел в горле. Но постепенно, с каждым циклом, вдох становился чуть глубже, выдох – чуть длиннее. С каждым разом становилось всё легче. Давящая тяжесть на груди понемногу ослабевала. Тревога отходила на задний план, уступая место изнеможению. А физические признаки на лице исчезали: мурашки пропали, дрожь улеглась, оставив после себя лишь слабость и холодные, влажные ладони. Дыхание выровнялось, слившись с размеренным счетом кошки. — Вот, молодец, — Ежевика замолчала, ее голос стал мягче, убаюкивающим. Она легла, свернувшись калачиком у плеча Кати, ее мурлыканье было глухим, вибрирующим успокоением. — А теперь спи… — прошептала она, почти сливаясь с наступающей тишиной. Последнее что услышала блондинка, перед тем, как провалиться в очередной сон – это тихое мурлыканье и собственное, уже ровное дыхание. Тяжесть век стала невыносимой. Темнота приняла ее обратно, на этот раз мягко, без пропасти.

***

Проснулся Пятифан уже ближе к ночи. Сознание возвращалось медленно, как густой сироп. В гостиной было темно, только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на потолке длинную полосу. Тело ломило, голова была тяжелой, густая тошнота притаилась где-то в глубине желудка. Состояние было, мягко говоря, не очень. Словно его переехал грузовик, а потом еще раз проехался для верности. Но всё же Рома приподнялся, опираясь на локоть, с трудом оторвав голову от подушки. Глаза слипались. Сонными глазами он осмотрел помещение, в котором сейчас находился. Знакомая гостиная Кати. Диван. Стол. Тень от какого-то растения на подоконнике. Плед, сбившийся на пол. Тишина, нарушаемая только его собственным дыханием и далеким гулом машин. Всё казалось чужим, немного нереальным. "Мне уже домой пора…" — четко, как гвоздь, пробежала мысль в голове парня. Она прорезала туман. Когда тот остановил свой взгляд на окне, на темном квадрате ночи за стеклом, желание оказаться в своей комнате, в своей кровати, стало почти физическим. Тёмноволосый скинул в сторону сползший на пол плед и, кряхтя, медленно встав с дивана, ощутил, как пол слегка качнулся под ногами. Он постоял секунду, опираясь рукой о спинку дивана, давая миру устояться. Потом, шаркая босыми ногами по прохладному полу, пошёл в соседнюю комнату, где спала Катя. Дверь была приоткрыта. Он заглянул в щель. В слабом свете, падающем из гостиной, было видно смутные очертания кровати, силуэт под одеялом. Дыхание ровное, глубокое. "Спит пока…" — констатировал он про себя, и в этом была капля облегчения. Не надо объясняться, не надо видеть ее взгляд. Вернувшись на кухню, он выпил целый стакан воды залпом, прямо из-под крана. Холодная жидкость обожгла горло, смывая привкус тошноты и сна. Потом обулся, шнурки завязывал долго, пальцы не слушались. По-тихому открыл дверь, стараясь, чтобы петли не скрипнули, и выдвинулся в путь. Шёл он в сторону своего дома, как в тумане. Ноги были ватными, каждый шаг давался с усилием. Улицы, обычно знакомые до мелочей, казались чужими, растянутыми. Дорога казалась неимоверно долгой и трудной. Фонари бросали длинные, зыбкие тени, которые путались под ногами. Холодный ночной воздух не освежал, а лишь подчеркивал внутреннюю разбитость. Подойдя к нужному дому, он порылся в карманах. Пусто. Ключей с собой не было. Вздохнув, он постучался в дверь. Стук получился глухим, неуверенным. Комбинация стуков повторилась ещё несколько раз – чуть громче, настойчивее. Но за дверью – тишина. Ни шагов, ни света. — Проснись, падла, — активно продолжая долбиться в дверь, уже кулаком, выкрикнул Ромка. Голос сорвался, звучал хрипло и раздраженно. Он бил в дерево, пока костяшки пальцев не заныли. Быстро потеряв все силы на это занятие, отчаяние и слабость навалились с новой силой. Пятифан прислонился к двери спиной и, чувствуя, как подкашиваются ноги, скатился по ней вниз. Приземлившись на землю у порога, он опустил голову на колени. Запах пыли и влажного асфальта ударил в нос. И тихо промямлил еще несколько негативных комментариев к данной ситуации – гортанных, неразборчивых ругательств, больше в пол, чем кому-то. Вдруг – щелчок. Ручка двери наконец дёрнулась. Рома резко встал на ноги, отшатнувшись от двери, едва сохраняя равновесие. Перед ним стоял Женя, в мятом халате, с взъерошенными волосами и заспанными глазами. — Оу, прости, — Женя зевнул, потирая глаз. — Я был очень занят и случайно уснул, — открывая проход в дом, сказал он. Взгляд его скользнул по Роме, остановился на его бледном, осунувшемся лице, темных кругах под глазами. Смерив Рому взглядом, тот забеспокоился. — С тобой всё хорошо? Ты выглядишь очень бледным. — Нет, — холодно ответил Ромка, проходя мимо него в прихожую. Голос был плоским, без интонаций. Он зашёл в дом, закрыв за собой дверь с чуть большим усилием, чем нужно. — Кстати, смотри, — не унимался Женя, видимо пытаясь разрядить обстановку. Он нагнулся, схватился за холст с его портретом, что лежал на полу в коридоре, и протянул его Роме. — Почти закончил. Нравится? Тот безразлично взглянул на него, глаза скользнули по краскам, не задерживаясь. И прошел мимо, направляясь к кухне. Холст повис в воздухе. — Ну ты чего? — парень нахмурился, обиженно дернув плечом. Убрал свое творение на место, прислонив его обратно к стене с раздраженным шлепком. Рома проигнорировал вопрос. Он открыл шкафчик, достал аптечку. Руки слегка дрожали, когда он открыл коробку, порылся среди бинтов и пластырей. Вытащил таблетки от отравления, сунул две в рот. Нашел на столе недопитый стакан воды, после чего запил их. Глотать было больно. — Не в настроении, — бросил он через плечо, голос хриплый. — А еще ты очень навязчивый, — поставив стакан около раковины, он добавил, глядя куда-то в сторону. И, не дожидаясь ответа, пошёл к себе в комнату, тяжело ступая. Цель была одна: лечь и снова уснуть. Спастись от мира, от тошноты, от этого дня. Женя демонстративно закатил глаза, тяжело вздохнул. И ушел в другую комнату, хлопнув дверью чуть громче обычного, продолжая заниматься своими делами – теперь уже с оттенком обиды и раздражения в каждом движении.

***

Утро далось тяжело Кате. Оно вползло в комнату серым, безрадостным светом. Она открыла глаза, и первое, что ощутила – не остаточную слабость, а тупую, всепроникающую тяжесть. Такое ощущение, будто слабая форма приступа не отпускала её. Не острая паника, а глухое, давящее уныние, поселившееся в костях. Мир за окном казался плоским, лишенным красок и смысла. Хотелось просто вечно лежать, скрутившись комочком на кровати – маленьким, незаметным. И обнимать любимую кошку, которая пристроилась рядом, мурлыча тихую, тревожную песню. Ежевика прижималась теплым боком, ее зелёные глазки были прищурены, но бодрствовали, наблюдали. Кошка очень беспокоилась за хозяйку. Чувствовалось это в каждом осторожном движении, в том, как она не сводила с Кати взгляда. Катя повернула голову, уткнувшись носом в теплую кошачью шерсть на спине Ежевики. Голос вышел тихим, прерывистым, едва ли не детским: — Ежевика, почему я так хочу умереть…? Кошка замолчала. Мурлыканье оборвалось. Она медленно повернула голову, ее нос почти коснулся носа Кати. В изумрудных глазах не было осуждения, только глубокая, животная печаль и непонимание. — Я не знаю, — тихо ответила Ежа, ее голос был мягче обычного. Она лизнула щеку хозяйки – быстрый, шершавый, успокаивающий жест. — Но надеюсь это скоро пройдёт. Прошло несколько минут тишины. Тяжесть не уходила, она лишь глубже впивалась в матрас, приковывая к нему. Но где-то внутри, сквозь толщу апатии, пробился крошечный росток воли. Катя глубоко, со стоном вдохнула. — Пора наконец вставать, — прошептала она, больше приказывая себе. — А то всю жизнь пролежим. Сказав это, девушка встала с кровати. Резко, почти падая вперед. И сразу зажмурилась от того, что перед глазами потемнело. Комната поплыла, ноги подкосились. Она схватилась за спинку кровати, чуть не упав на пол. Сердце бешено заколотилось от внезапного головокружения. Помотав головой, пытаясь прогнать черные точки, она постояла, опираясь, пока мир не встал на место. Потом, как автомат, Смирнова прошла в ванну и сделала свою утреннюю рутину: умылась ледяной водой, почистила зубы, глядя на свое бледное, отрешенное отражение в зеркале. Движения были медленными, механическими. Придя на кухню, она осмотрелась. Солнечный луч бил в стол, освечая крошки вчерашнего хлеба. Пусто. Тишина. Поняла что аппетита совсем нет. Даже мысль о еде вызывала легкую тошноту. Желудок был пустым и холодным. Пока кошка занималась своими делами в соседней комнате (слышалось, как она царапает когтеточку), Катя подошла к шкафчику. Открыла его. Взяла самый маленький нож – тонкий, с узким острым лезвием, для чистки овощей. Он был холодным и незначительным в руке. И села за стол с ним. Она не смотрела по сторонам. Сосредоточилась только на ноже. Долго буравила лезвие взглядом. Свет играл на полированной стали. Оно казалось таким чистым, таким… решающим. В голове, четко и навязчиво, сформировалась картинка. Было сильное желание воткнуть его в мягкую кожу внутренней стороны предплечья, и провести вниз, разрезая плоть. Медленно. Чувствуя каждый миллиметр сопротивления. Чтобы раса из красных капель появилась на предплечье сразу, алая и живая, а после, водопадами потекла вниз, по бледной коже, капая на пол. Облегчение. Выпущенный пар. Доказательство, что она еще что-то может чувствовать. Глубоко вздохнув, она перевела взгляд на свою левую руку. Кожа там была тонкой, почти прозрачной, виднелись голубые вены. Она подставила остриё чуть ниже изгиба локтя. Давление. Сначала легкое, потом сильнее. И надавила на кожу. Было не больно. Сначала. Был лишь глубокий, странный «хруст» – не кости, а сопротивляющейся плоти, прорываемой сталью. Лезвие без всякого труда прорезало мягкую ткань и на сантиметр погрузилось вовнутрь. Тепло. Облегчённый выдох, вышел из уст Кати. Напряжение, сжимавшее грудную клетку, ослабло. Плечи опустились. Поджав губы, сосредоточившись, она медленно начала опускать нож ниже к запястью. Лезвие шло плавно, оставляя после себя ровную, зияющую, кровоточащую рану. Алая кровь немедленно выступила из разреза, сначала медленно, потом быстрее, сливаясь в струйки. Дойдя почти до запястья, она отставила нож. Лезвие было полностью измазано в крови, ярко-красной, почти черной в тусклом свете кухни. Капля упала на стол. Девушка откинулась на спинку стула. Лицо было бледным, но на губах играла мягкая, странно отрешенная улыбка. Она закрыла глаза, слушая тишину кухни и собственное учащенное дыхание. Кровь вытекала из разрезанного предплечья. Струйки сливались, образуя на коже темно-красные дорожки, капли падали на пол с тихим, размеренным «кап-кап». Катя провела указательным пальцем по краю раны, собрала на него теплую, липкую красную жидкость. Посмотрела на алый шарик на подушечке пальца. Подставив палец ко рту, она слизала кровь. Металлический, теплый, солоноватый вкус заполнил рот. И улыбнулась. Шире. — Нормальненько, — после этих слов, светловолосая встала со стула. Рука с раной висела вдоль тела, кровь капала на пол. Она не пыталась остановить ее. Пошла в гостиную. Двигалась медленно, почти грациозно. Разложившись на диване, она положила левую руку ладонью вверх на журнальный столик рядом. Предплечье с зияющей раной лежало открыто. Она наблюдала, как растекающаяся кровь заполняет ладонь, переливается через край, образует на полу под столом темную, медленно растущую лужицу. Кап. Кап. Кап. Ритм был почти медитативным. Слабость накатывала волнами, приятная, убаюкивающая. Голова слегка кружилась. "Похоже, я умру от потери крови…" — спокойно, почти с любопытством, подумала Катя. Мысль была легкой, без страха. И прикрыла глаза, позволяя слабости и прохладной темноте забрать себя. Тишину нарушал только размеренный звук падающих капель.