#Жизньболь

Резкий, пронзительный звонок разорвал тягучий сонный туман. Рома проснулся с ощущением, что его вырвали из глубины колодца. Сердце колотилось где-то в горле, язык прилип к небу. Голова гудела, как улей. Он нащупал слепящий экран в темноте, не разбирая цифр или букв, и тыкнул в ответ. Поднес холодный пластик к уху. — Алло? — сонным голосом произнёс Пятифан, звук вышел хриплым, скрипучим. Он провел ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна. — Привет, это Полина, — голос в трубке звучал четко, почти деловито. — Катя говорила что у неё скоро День рождение. Ты, случаем, не знаешь когда? Рома зажмурился, пытаясь протолкнуть мысль сквозь вату в голове. В висках пульсировало. — Эм… Ну, завтра, вроде, — он сглотнул ком сухости в горле. — Ты хотела прийти? — спросил он, уставившись в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. — Да. Надеюсь, что получится, — ответила Полина, и в ее тоне промелькнуло что-то неуловимое – натянутость? Усталость? — О, ты в себя пришла наконец! — Рома попытался вложить в голос бодрость, но получилось натужно. — Рад слышать. — Да, пришла, — пауза. — Хотя Лёша всех нас задолбал уже своим ФСБ… — добавила она с легкой, усталой усмешкой. Рома поморщился, не от боли, а от непонимания. Он перевернулся на бок, простыня прилипла к вспотевшей спине. — Чтож, бывает… — осторожно начал он. — А кто такой Лёша? — Один из моих личностей, — ответила Полина ровно, без интонаций. — О… ещё один получается… — пробормотал Рома, почувствовав, как знакомый холодок беспокойства пробежал по спине. Он сел на кровати, спустив ноги на прохладный пол. — А ты только спросить позвонила? Или ещё что-то? — Вроде бы да… — Полина замялась. — Не помню… Ну раз не помню, значит не важно, — еще пауза, короче. — Ах, да! Ты себя как чувствуешь? Рома сжал переносицу пальцами, пытаясь выдавить тупую боль. Слабость навалилась с новой силой. — Если ты про сердце, то нормально, — он сделал глубокий, чуть дрожащий вдох. — А если ты про общее самочувствие, то слабость и тошнота есть… спасаюсь от них сном. — Ну ладно, спи тогда. Отдыхай, — прозвучало в трубке, и связь оборвалась. После этих слов, Полина сбросила вызов. Гудки. Рома опустил руку с телефоном на колени, уставившись в темноту. Звонок оставил после себя странное ощущение пустоты и недоговоренности. — Доброе утро. Ну, или день, — послышался голос где-то сзади, спокойный, наблюдающий. Рома медленно повернулся, костяшки позвоночника хрустнули. В тусклом свете, пробивавшемся из-за штор, он заметил всё того же Женю, сидящего за столом, что и вчера. Тот склонился над листом бумаги, карандаш в руке замер на мгновение. — Мгм, и тебе… — буркнул Рома, опуская взгляд на свои босые ноги. Пол был холодным. — Как ты? — спросил Женя, не поднимая головы. Звук карандаша по бумаге возобновился – легкий, настойчивый скрип. Рома поднял на него тяжелый взгляд. — А ты разве не слышал? — голос его был плоским, без интереса. Женя наконец оторвался от рисунка. Его глаза оценили бледность Ромы, тени под глазами. — Тебе принести что-нибудь? — предложил он, уже вполоборота к двери. — Не надо, — отрезал Рома, резче, чем планировал. Он встал, мир слегка качнулся. Пришлось опереться рукой о спинку кровати. — Почему? Может еды приготовить? — Женя сделал шаг в сторону кухни, его лицо выражало искреннюю, но навязчивую озабоченность. — Супчик легкий? Или чаю? Раздражение, копившееся с пробуждения, подступило к горлу. Рома сжал кулаки. — Да прекрати уже! — вырвалось у него, голос сорвался на хрип. Он отвернулся, чувствуя, как жар разливается по шее. Тишина повисла густо. Потом тихий, обиженный голос: — Почему ты так ко мне относишься? Что я тебе сделал? — Женя стоял, опустив руки, карандаш зажат в пальцах. Рома вздохнул, звук вышел усталым, почти стонущим. Он потер виски. — Ничего, — сказал он, глядя прямо на Женю. — Просто уже тошнит от твоей доброты и чрезмерной заботы. Если надо будет, попрошу. Оскорблённый Женя отвернулся, его плечи слегка ссутулились. Он молча вернулся к столу и снова стал что-то выводить грифелем карандаша, по белому листу. Но теперь движения были резче, громче. Скрип превратился в нарочито громкое, раздражающее царапанье. Рома зажмурился. Каждый звук впивался в мозг, как игла. Слабость и тошнота смыкались кольцом. — Ты можешь потише рисовать? — попросил он сквозь зубы, не открывая глаз. — Нет, не могу, — отрезал Женя, не глядя на него. Карандаш заскрипел еще громче. — Ну и ладно, — пробормотал Рома и, превозмогая головокружение, встал с кровати. Ноги были ватными. Он прошел по холодному полу в кухню, чувствуя на себе взгляд спиной. Дойдя до кухни, открыл дверцу холодильника. Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Холодный воздух пахнул пустотой и чем-то чуть подпорченным. Взгляд скользнул по полупустым полкам. Желудок сжался спазмом. — Тошнит, потому-что не ем, но если съем, то тоже затошнит… прекрасно просто… — прошипел он себе под нос. Отчаяние и злость подкатили комом к горлу. Он резко захлопнул холодильник, от звука вздрогнув сам. Глаза упали на вазу с фруктами на столе. В итоге, парень схватил яблоко – твердое, холодное. Не глядя, надкусив его хрустящую мякоть, он пошел обратно в кровать. Кисло-сладкий сок заполнил рот, но не принес облегчения, лишь усилил тошноту. Он лег, отвернувшись к стене, спиной к скрипящему карандашу и миру, зажав надкусанное яблоко в руке, как якорь.

***

Весь оставшийся день, Рома провёл в тяжёлом, беспробудном сне, словно тело пыталось наверстать упущенные силы. Лишь изредка сознание пробивалось сквозь туман усталости, заставляя его выходить из комнаты. Он бродил по дому в полусне, движения вялые, замедленные, будто сквозь густую воду. Пальцы нащупывали в полумраке кухни края хлеба, скользили по прохладной поверхности бутылки с водой. Жадно глотая, он ощущал, как жидкость растекается по пересохшему горлу, а затем, не задерживаясь, так же медленно и беззвучно, как пришёл, возвращался в постель, погружаясь обратно в глубокую, немую пучину забытья. Проснувшись на следующий день, парень ощутил контраст всем существом. Голова была удивительно ясной, тяжесть в мышцах сменилась лёгкой, почти пружинистой усталостью. Он потянулся, кости негромко хрустнули, и глубокий вдох наполнил лёгкие свежестью утра, которого он почти не чувствовал вчера. Казалось, туман рассеялся, оставив после себя чистый, пусть и немного сонный, воздух. Посмотрев на настенные часы, чьи стрелки уже уверенно приближались к полудню, Рома резко вскочил с кровати. Сердце забилось быстрее от осознания опоздания. Он заторопился, суетливо скидывая одеяло, мысленно уже прокручивая путь и предстоящий праздник. — Ты куда так торопишься? — раздался голос Жени, словно из ниоткуда. Он подошёл к своему сожителю, остановившись в дверном проёме, брови слегка приподняты в вопросе. Его пальцы неторопливо перебирали край футболки. — Я на день рождения иду. Надеюсь, вернусь скоро, — бросил Рома через плечо, уже копаясь в комоде, выдвигая ящики с лёгким скрипом. — А возьми меня с собой, пожалуйста! — Женя сделал шаг вперёд, в его голосе зазвучали нотки искренней, почти детской надежды. Глаза загорелись любопытством. — Но тебя не приглашали… они тебя даже не знают, — Рома приостановил поиски, обернулся, его взгляд скользнул по лицу Жени, оценивая серьёзность просьбы. Он сжал в руке найденный носок. — И что? Хоть познакомлюсь с тобой и твоими друзьями поближе, я люблю компании, — настаивал Женя, его губы растянулись в лёгкой, обаятельной улыбке. Он чуть наклонил голову, словно пытаясь поймать взгляд Ромы. — Ну раз ты так хочешь… я спрошу, но ничего не обещаю, — Рома вздохнул, сдаваясь под напором этой внезапной настойчивости. Плечи его слегка опустились, выражая покорность неизбежному. — Спасибо! — Радость Жени была почти осязаемой, он чуть подпрыгнул на месте, прежде чем отступить, давая Роме пространство. Рома заглянул в шкаф. Взгляд скользил по вешалкам, задерживаясь на рубашках, кофтах, снова отводясь. Мысли метались: что подойдёт? Что не будет выглядеть слишком просто или слишком вычурно? Но затем он махнул рукой, отгоняя сомнения. Время поджимало. Он натянул тёмную футболку, ощущая прохладу ткани на коже, поверх неё – накрахмаленную рубашку в клетку, чуть жёстковатую на ощупь, и привычные брюки. "Сойдёт", — мелькнула мысль, когда он поймал своё отражение в зеркале. Он поправил воротник, провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить непокорную прядь, и отвернулся, не вдаваясь в детали. Когда оба уже были готовы выходить, Рома повернул ручку входной двери. Скрип петли нарушил тишину квартиры. Он придержал дверь, пропуская вперёд Женю, который выскользнул на площадку с лёгкой улыбкой. Следом вышел и сам Рома, дверь захлопнулась с глухим щелчком замка. Не задумываясь над маршрутом, парень решительно двинулся в сторону знакомых магазинов, шаги быстрые и чёткие по асфальту, чтобы купить подарок. Женя поспешил за ним, едва поспевая. — Постой тут, я сейчас, — бросил Рома, обращаясь к своему спутнику, когда они остановились у входа в минимаркет. Он сделал отмашистый жест рукой, указывая на тротуар, и, не дослушав ответ, уже шагнул к стеклянной входной двери, толкнул её плечом. Зайдя в магазин, Пятифан сразу двинулся в знакомый раздел мягких игрушек. Воздух здесь пах пылью и чем-то синтетически-сладковатым. Парень замедлил шаг, начал медленно расхаживать вдоль ярких, заставленных полок. Его пальцы скользили по плюшевым спинкам, рассматривая каждую игрушку по очереди: зайца с длинными ушами, медвежонка в шарфике, нелепого розового слона. Вскоре, его внимание привлёк большой, пузатый плюшевый гусь. Он стоял чуть в стороне, его черные бусинки-глаза смотрели прямо на Рому. "О…это ей должно понравиться…" — мысль пронеслась быстро, почти инстинктивно. Схватив мягкую тушку, ощутив под пальцами ворс, тёмноволосый решительно пошёл на кассу, минуя другие ряды. Кое-как, с небольшим усилием, уложив эту махину в огромный праздничный пакет с блестящими звёздочками (гусиная шея упрямо высовывалась, но Рома прижал её), он направился к выходу. За стеклянной дверью его ожидал Женя, переминавшийся с ноги на ногу. Тот, заметив Рому, идущего с большим, деформированным пакетом, слегка улыбнулся, уголки губ задорно приподнялись. — И что ты ей купил? — спросил он, любопытство светилось в его глазах. Он попытался заглянуть в смятую верхушку пакета. — Увидишь, — отрезал Рома, чуть отстраняя пакет, но продолжая идти. Но парень молча, почти крадучись, сделал ещё одну попытку заглянуть в пакет, наклонив голову. — Куда?! Сказал же, что увидишь чуть позже, — Рома резко отдёрнул подарок, прижав его к себе. Его голос прозвучал строго, с лёгким раздражением. Брови нахмурились. — Мне любопытно, — оправдывался Женя, пожимая плечами, но в его тоне слышалась лишь беззаботность. Рома тяжело вздохнул, сдавленный звук вырвался из груди. Но ничего не сказав, он лишь крепче сжал ручку пакета и продолжил идти прямо, ускорив шаг. Женя засеменил рядом, на секунду отстав, чтобы поправить шнурок. Дойдя до дома своей девушки, парень поднялся на крыльцо и постучал костяшками пальцев во входную дверь. Стук прозвучал глухо по дереву. Он отступил на шаг, переложил пакет в другую руку, стал ждать, пока Катя ему откроет. Женя замер позади, осматривая фасад дома. — О, привет, Ром! — раздался голос, и Антон появился словно из тени, облокотившись о шершавую стену дома неподалёку от крыльца. В пальцах он вертел листок бумаги, уже начавший складываться в знакомую форму. — Привет, — поздоровался парень, кивнув. Его тело слегка развернулось в сторону Антона. — Как самочувствие? Выписали, наверно? — спросил Антон, не отрываясь от своего бумажного творения. Его взгляд скользнул по Роме, оценивающе. — Нормально всё у меня. Нет, не выписывали... — ответил Рома, чуть пожал плечами, словно отмахиваясь от темы. Взгляд его был направлен на дверь, но внимание частично переключилось на Антона. Женя выглянул из-за спины Ромы, его движение было осторожным, почти робким. Он взглянул на парня, с которым разговаривал Рома, изучающе, с тихим любопытством. — Понятно, выздороветь всегда можно, — сказал чернокнижник, его пальцы совершили последний точный сгиб – бумажный самолётик был готов. Он прошептал пару неразборчивых слов, и самолетик дрогнул, затем плавно поплыл по воздуху, делая немыслимые, замысловатые фигурки: петляя, пикируя, взмывая вверх. После, Антон взглянул прямо на Женю, его взгляд был спокойным, но внимательным. — А… Это тот твой друг, которого я не смог довезти до твоего дома? Извини ещё раз, — в его голосе прозвучало искреннее сожаление. — Да, это именно он. Чуть позже вас всех познакомлю, — кивнул Рома в сторону Жени. — А мне извинений не надо, не я же тебя ждал целый час, — в его тоне прозвучала лёгкая, едва уловимая колкость. Женя неловко улыбнулся, уголки его губ задрожали. Он сделал небольшой шаг вперёд и дружелюбно, чуть застенчиво, кивнул головой, словно здороваясь со всеми остальными, кого пока не видел. — Привет, ребята, — послышался лёгкий, знакомый голос Полины. Она приближалась к этой собравшейся компании по дорожке, её шаги были лёгкими, почти неслышными. Завидев своего друга и парня, девушка слабо улыбнулась, но в её глазах промелькнула тень усталости или чего-то ещё. Губы лишь чуть тронулись вверх. Все парни поздоровались с брюнеткой в ответ – Рома кивком, Антон коротким «Привет», Женя снова своей застенчивой улыбкой. И вот, все они стоят на крыльце и перед домом. Воздух наполнен тихим гулом ожидания. Антон запускает в небо ещё один самолётик, который описывает широкую дугу. Женя переминается с ноги на ногу, его взгляд скользит по окнам дома. Рома нетерпеливо поглядывает на дверь, постукивая пальцем по ножке пакета с гусём. Полина прислонилась к перилам крыльца, её руки глубоко в карманах штанов. Перешёптываний почти нет, только тихий шелест бумажного самолётика Антона, да далёкие звуки улицы. Вскоре, из-за двери послышались негромкие, но чёткие шаги, приближающиеся ко входу. Замок с глухим щелчком провернулся изнутри, металлическая ручка дёрнулась вниз, открывая дверь. — Всем привет, — поздоровалась Смирнова. Она стояла в проёме, свет из прихожей очерчивал её силуэт. Улыбка была на лице, но казалась немного усилием воли поддерживаемой, не доходящей до глаз. — С днем рождения, дорогая! — Полина первой сделала шаг вперёд, посмотрела на Катю, её улыбка стала чуть теплее, искреннее на мгновение. — Привет, с праздником тебя! — произнёс Рома, тоже шагнув к двери, его рука с пакетом слегка приподнялась. — С днем рождения, Кать! — поздравил подругу Антон. В этот момент один из его бумажных самолётиков, описав неосторожный круг, дотронулся до рукава Полины. Тот мгновенно вспыхнул крошечным фейерверком – искрами золота и синего, исчезнувшими так же быстро, как и появились. — Спасибо вам всем, проходите, — приняв поздравления и подарки, которые стали передавать ей в руки (тяжёлый пакет Ромы, что-то маленькое от Полины), девушка отошла от входа, пропуская пришедших в прихожую. — Кухня в той стороне, садитесь куда захотите, — она махнула рукой вглубь дома, её голос звучал ровно, но без особой теплоты. После этих слов, Катя направилась не на кухню, а свернула в сторону, унося подарки в спальню, оставив ребят разбираться с куртками и направляться на кухню. Поставив подарки возле кровати на ковёр, девушка не сразу разогнулась. Она замерла на секунду, затем подошла к зеркалу на туалетном столике. Отражение показалось ей бледным. Пальцы дрогнули, когда она осторожно, почти крадучись, одёрнула рукав кофты, приподняв его, чтобы взглянуть на плотно намотанный под тканью бинт. "Главное, чтоб никто не увидел" — пронеслось в голове, холодной, липкой волной. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание, затем резко выдохнула, отпустила рукав. Ткань скользнула вниз, скрывая белую повязку. Она повернулась и пошла на кухню к остальным, стараясь ступать уверенно. Присаживаясь за стол, ломившийся от угощений, Рома оглядел все закуски, что наготовила для них Смирнова. Его взгляд скользнул по тарелкам с нарезкой, салатам, бутербродам. Пальцы сами потянулись к оливке, он машинально отправил её в рот, ощущая солоноватый вкус, пока глаза осматривали помещение, которое пару дней назад они вместе украшали. Бумажные гирлянды, шарики – всё это казалось сейчас немного чужеродным, ненужным. Когда Смирнова вернулась на кухню, Рома привстал из-за стола, стул слегка скрипнул. Он подошёл к ней, пока она отодвигала свободный стул, чтобы присесть. Он наклонился чуть ближе, понизив голос. — Слушай, ты не против, если Женя с нами посидит? — он кивнул в сторону парня, который неловко улыбался, сидя напротив. — Извини, что не предупредил заранее. Он только сегодня начал просить о том, чтобы я его с собой взял, — в голосе Ромы звучало извинение и лёгкая досада. — Ничего страшного, пусть сидит, — Катя отодвинула стул, села, её ответ был спокойным, ровным. Она мягко улыбнулась парню, но взгляд её был чуть расфокусирован, направлен куда-то в сторону окна. — Места хватит. — Отлично, спасибо, — Рома облегчённо выдохнул. — А то он такой навязчивый, постоянно лезет куда не надо… — он чуть буркнул, уже отходя обратно к своему месту. — Да ладно тебе, — Катя махнула рукой, словно отмахиваясь от мухи. — Может у него просто друзей нет, — её голос звучал отстранённо, она потянулась за стаканом с водой. Рома пожал плечами, выражая сомнение, и сел обратно за стол. Его пальцы снова потянулись к еде, но движения были механическими. Стеклянный человечек, до этого тихо сидевший на плече Антона, вдруг оживился. Он ловко спрыгнул на стол, его прозрачное тело отражало свет лампы крошечными бликами. Подбежав к сумке Антона, стоявшей на полу, он с небольшим усилием вытащил оттуда небольшую, тщательно завернутую в мягкую ткань глиняную фигурку. Подняв её в своих стеклянных ручках, он поднёс Смирновой, вставая на цыпочки, чтобы дотянуться. Статуэтка была удивительно точной миниатюрой самой Кати – тот же разрез глаз, стрижка, даже поза. И у ног – крошечная фигурка кошки, Ежевики. Розенкварц улыбнулся, его прозрачные, но очень живые глаза смотрели прямо на Екатерину. — С днём… с днём рождения! — произнёс он, его голосок звенел, как хрустальный колокольчик, слегка запинаясь от волнения. — Спасибо большое, — девушка смягчилась, её улыбка стала чуть теплее, искреннее. Она осторожно, почти бережно, приняла подарок от Розенкварца, её пальцы коснулись прохладного стекла его рук. Поставив статуэтку рядом с собой на столе, она ещё раз взглянула на неё. — Очень мило. — Маленький, стеклянный человечек, с прозрачным, но столь тёплым взглядом, — шепнул Антон, наблюдая за сценой, его губы тронула улыбка. Стеклянный человечек, смущённый вниманием и похвалой, вдруг застенчиво закрыл личико ручками и быстро юркнул обратно на плечо парня, прижавшись к его шее. — Кать, а где у тебя ванна? — неожиданно спросила Полина, её голос прозвучал чуть резковато на фоне установившейся тишины. Она отставила почти не тронутый стакан сока. — По коридору и налево, — ответила Катя, её взгляд мгновенно насторожился, обеспокоено скользнув по лицу подруги. Пальцы непроизвольно сжали край стола. — Ага, спасибо, — девушка встала из-за стола, стул отодвинулся с лёгким скрежетом. Не глядя ни на кого, она вышла из кухни, её шаги быстро затихли в коридоре. — Может выпьем? — Катя словно решила переломить натянутую тишину. Она наклонилась, её светлые волосы упали на лицо, скрывая выражение, и подняла с пола бутылку шампанского, поставив её на стол с глухим стуком. Золотистая жидкость забулькала внутри. — Наливай! — весело, чуть с вызовом, произнёс Рома, протягивая свой пустой бокал. Его улыбка казалась нарочито широкой. — Ага, — Катя взяла бутылку, её пальцы обхватили холодное стекло. Она пыталась откупорить её, поворачивая пробку так и сяк, но та не поддавалась. Мускулы на её предплечьях напряглись от усилия. Пока, наконец, пробка не вылетела из бутылки с громким, оглушительным хлопком! Она ударилась о потолок, оставив крошечную вмятину, рикошетом слетела вниз и прилетела прямо Жене на голову. Все невольно фыркнули, засмеялись – коротко, нервно. Катя тоже посмеялась, но её смех резко оборвался, когда она увидела внезапную печаль, мгновенно проскользнувшую по лицу сожителя своего парня. Женя потёр ударенное место, его улыбка стала натянутой, глаза потухли. Катя опустила взгляд, молча схватила бутылку и стала наливать пенящийся напиток всем в бокалы, стараясь не расплескать. Она сделала несколько больших глотков из своего, почти до половины, надеясь, что знакомое тепло разольётся по телу и её настроение станет в разы лучше. Алкоголь обжёг горло. В это же время, Полина вернулась на кухню. Её лицо было чуть бледнее обычного, под глазами легли тени. Она молча села за стол, на прежнее место, не глядя ни на кого, уставившись в свой стакан. Её пальцы нервно теребили салфетку. Слушая тихие, почти шёпотом перешёптывания ребят, Катя взяла со стола кусочек нарезанного огурца и машинально съела его, не ощущая вкуса. Хруст казался неестественно громким в тишине. "Я конечно всё понимаю, но можно и до завтра подождать" — мелькнула тревожная мысль, когда она почувствовала первый, предательский признак подступающего приступа – холодную волну тревоги, подкатившую к горлу. Сердце едва заметно забилось чаще. Если не начать успокаивать себя сейчас, немедленно, начнётся паника и всё пойдёт по одному месту. Дыхание стало поверхностным. "Как там говорила Ежевика… сделай глубокий вдох на три и выдох на восемь" — девушка застыла с натянутой, неподвижной улыбкой, глядя куда-то в пространство между Антоном и Ромой. Внутри, сквозь нарастающий шум в ушах, она мысленно считала: раз-два-три... вдох... четыре-пять-шесть-семь-восемь... выдох. Повторяла, как мантру: "Всё хорошо. Всё нормально. Сейчас пройдёт". Она пыталась сосредоточиться на обрывках разговоров друзей, но они внезапно замолчали, когда Антон, что-то пробормотав, встал и вышел на улицу, хлопнув дверью. Воцарилась тягостная, гулкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Все молча ели и отпивали из бокалов. Создавалось ощущение, что у каждого за столом есть своя невидимая стена, своя проблема, которая гложет изнутри, отгораживая от остальных. В голове Кати появилась тягучая, ядовитая мысль о том, что не стоило никому говорить о своём дне рождении, чтобы не собирать всех здесь, не обременять ребят своим присутствием, своей тихой паникой. Ежевика, дремавшая на подоконнике, вдруг подняла голову. Её зелёные глаза прищурились, уши навострились. Она спрыгнула бесшумно, подошла к ногам хозяйки и нежно, настойчиво потёрлась о её голени, издавая тихое, успокаивающее мурлыканье, которое никто, кроме Кати, не слышал. Катя вздрогнула от прикосновения. Покрепче, до побеления костяшек, схватив ножку своего бокала, она сделала ещё один большой глоток. Алкогольное тепло разлилось по животу, но холод тревоги во рту не проходил. Она нуждалась в этом огне внутри, чтобы заглушить леденящий страх. "Спокойствие и только спокойствие" — девушка мысленно процитировала известного медведя, но её рука нервно дёрнулась, задев край тарелки. Именно та рука, которую она вчера порезала. Боль, тупая и напоминающая, стрельнула из-под пластыря. Она напоминала ей о том, что делать точно не нужно. И о том, что она сделала. Снова. Женя оглядел всех сидящих за столом. Его взгляд, обычно такой открытый и доброжелательный, теперь был внимательным, анализирующим. Он заметил напряжённую спину Кати, опущенную голову Полины, отсутствующий взгляд Ромы. Он наклонился к своему сожителю, его шёпот был едва слышным: — Ром, мне кажется, что у твоих друзей не всё в порядке, ты не хочешь им помочь? — его дыхание коснулось уха Ромы. — Чем? — тем же тихим, но скептическим тоном спросил Рома, не поворачивая головы. Он отпил из бокала. — Ну… чем-нибудь, — Женя развёл руками, его жест был беспомощным. — Ну вот, чем-нибудь и помоги, — отрезал Рома, его взгляд был устремлён в стену. — М-да… — Женя вздохнул, разочарованно. Но затем он собрался, подвинулся на стуле поближе к Кате, которая сидела напротив. Он наклонился через стол, стараясь поймать её взгляд. — У тебя всё хорошо? — начал он, его голос звучал мягко, заботливо. — Ты выглядишь напряжённой. Что тебя беспокоит? Давай я помогу решить проблему, самым быстрым способом? — в его глазах светилось искреннее желание помочь, развеять её тучи. — Что ты, — Катя заставила себя поднять голову, встретить его взгляд. Её губы растянулись в натянутую улыбку. — У меня всё просто прекрасно, — она произнесла слишком бодро, слишком громко для тишины кухни. И тут же отпила ещё алкоголя, чтобы скрыть дрожь в руке. Ежевика, почуяв неладное, запрыгнула ей на колени и свернулась тёплым клубочком, пытаясь передать хоть немного спокойствия. — Да ну? — Женя не поверил, его брови скептически приподнялись. — Я знаю людей, у которых по-настоящему всё прекрасно и они ведут себя совсем по-другому. Пойми, — он настаивал, его голос стал чуть настойчивее. — Я просто хочу помочь всем, кто нуждается в этом. — Тебе правда не о чем беспоко… — начала было Катя, но её перебил Антон. Он вернулся с улицы, его лицо было невозмутимым, но во взгляде читалось напряжённое внимание. Он стоял позади Жени. — Парень. Женька, если точнее, — его голос прозвучал спокойно, но с лёгкой, предостерегающей ноткой. — Я понимаю твою доброту и так далее. Но не стоит привязываться и навязываться людям, — он положил руку Жене на плечо, не сильно, но ощутимо. — С Катей, на вид, всё прекрасно, — его взгляд встретился с Катиным. В его глазах читалось, что он явно сомневается в том, о чём утверждает, но лезть с этим к подруге, задавать вопросы здесь и сейчас, явно не собирался. Это был намёк Жене отступить. — Ну, если и вправду всё хорошо… — Женя опустил глаза, его плечи ссутулились под рукой Антона. — Тогда извини, я просто хотел как лучше… — он отодвинулся обратно, на своё место, его лицо выражало искреннее смущение и досаду на себя. Он уставился в свой бокал. — Ничего страшного, — девушка произнесла автоматически, её голос звучал пусто. Она допила остатки в своём бокале одним длинным глотком, чувствуя, как алкогольный туман наконец начинает окутывать сознание, приглушая острые углы тревоги. — Я же говорил, что ты слишком навязываешься со своей помощью, — покачав головой, произнёс Рома, засовывая себе в рот, кусок нарезной колбасы. Он пережёвывал, глядя на Женю с лёгким укором. — Ну… может быть, иногда… — печально, почти шёпотом признал Женя. Он поднял на Рому виноватый взгляд. — Это как-то само происходит… Я просто вижу, что человеку плохо, и... — он развёл руками, бессильно. Не став продолжать диалог, Рома отпил несколько глотков алкоголя из своего бокала, его взгляд снова стал отсутствующим. Он отвернулся, разглядывая рисунок на обоях. — Ребят, я отойду ненадолго, — светловолосая встала со стула. Движение было резким. Её бокал звонко стукнул о стол. Не глядя ни на кого, она быстро вышла из кухни, её шаги торопливые, почти бегущие по коридору. Зайдя в ванну, Катя резко прикрыла дверь, не до конца, но достаточно, чтобы остаться одной. Она подошла к зеркалу над умывальником, упираясь руками в край холодной раковины. Отражение дышало паникой. Глаза были широко раскрыты, зрачки расширены, губы бледные, подрагивающие. — Бля-ять… — прошептала она сквозь зубы, сдавленно, будто выдавливая звук. Голос сорвался. Паника не просто нарастала – она захлёстывала, как холодная, тяжёлая волна. Физические признаки приступа выступили наружу: дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Ладони вспотели, по спине пробежал холодный пот. Сердце колотилось где-то в горле, с каждым ударом нарастая, угрожая вырваться наружу. Звон в ушах усиливался, заглушая все звуки дома. Девушка присела на пол, спина прижалась к прохладной двери. Она закрыла лицо руками, пытаясь заставить себя дышать глубже, по схеме: вдох... выдох... Но воздух не шёл. Сердцебиение учащалось, пульс стучал в висках, в запястьях, в горле. С каждым ударом становилось всё хуже и хуже, темнело в глазах. Тело сковывала ледяная дрожь. Постепенно, она начала терять контроль. Мысли путались, скатываясь в бездонную яму страха. Руки тряслись так, что пальцы не слушались. Вспомнив, что у неё в шкафчике лежит то, что может помочь, блондинка с усилием поднялась. Ноги были ватными. Она дотянулась до дверцы шкафчика под раковиной. Пальцы скользнули по влажной поверхности, нащупали маленькую, спрятанную за бутылками с шампунем коробочку. Быстро, почти не глядя, она открыла её, вытащила небольшое съёмное лезвие. Холодный металл блеснул под светом лампочки. Не раздумывая, не чувствуя боли в этот миг, только острую, невыносимую потребность в облегчении, девушка воткнула остриё в целое предплечье левой руки, чуть выше запястья, там, где не было старых шрамов. Резкая, чистая боль пронзила туман паники. Кровь сразу же хлынула тёмно-красной струйкой, разбегаясь по коже. Катя облегчённо выдохнула, воздух наконец пошёл в лёгкие. Напряжение стало спадать, уступая место знакомому, почти наркотическому ощущению освобождения. Постепенно, приступ сошёл на нет. Дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось до почти нормального. Девушка быстро, привычными движениями, прижала к ране кусок туалетной бумаги, затем промыла её под струёй холодной воды. Обработав перекисью, она заклеила её большим пластырем. Затем отдёрнула рукав кофты, убедившись, что пластырь скрыт, и посмотрелась в зеркало. Лицо было бледным, под глазами синяки усталости, но выражение – почти спокойное. — Вроде, нормально, — выдохнула она, голос был хриплым. Она включила холодную воду из крана, набрала полные ладони и умыла лицо. Холодная вода освежила кожу, смыла следы пота. Внезапно дверь резко открылась, щеколда с треском отскочила. В ванную ворвался Роман. Его лицо было напряжённым, взгляд бегло, но пристально осматривал её с ног до головы, ища признаки слёз, повреждений, чего угодно. — Ты чего тут зависла? Что-то случилось? — спросил он, голос звучал резко, но в нём явно читалась обеспокоенность. Он шагнул вперёд. — А? Нет, всё в порядке, — Катя обернулась к нему, её губы автоматически сложились в мягкую улыбку. Она вытерла лицо полотенцем, стараясь делать это естественно. — Просто... умывалась. Пойдём к остальным, выпьем, музыку включим, — она быстро перехватила инициативу, взяла Рому за руку выше локтя и повела обратно в коридор, в сторону кухни. Её пальцы сжали его рукав. — Пойдем-пойдем… — Рома послушно последовал за ней, но его взгляд не отпускал её лицо. — Скажи, честно, — он понизил голос, наклоняясь ближе. — У тебя снова был приступ? — его глаза были тёмными, полными тревоги. — Нет, — она покачала головой, улыбка не дрогнула. — Просто немного плохо себя чувствовала, голова кружилась. Не стоит беспокоится, — она увела взгляд в сторону. — Угу, — он не выглядел убеждённым. — Главное, чтобы сейчас всё было в порядке. Так ведь? — он остановил её на пороге кухни, заставив посмотреть на себя. — Ага, — кивнула Катя, её голос звучал чуть выше обычного. — Всё в порядке, — она потянула его за руку вперёд, в свет и шум кухни. Достав небольшую колонку с полки, девушка поставила её на стол рядом с остатками торта. Она села, её движения были чуть замедленными, но уверенными. — Ребят, чё включить? — спросила Катя, её взгляд скользнул по гостям, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд. — Да ваще похуй, главное на полную врубай, — ответил Пятифан, поудобнее подвинув стул к столу, отодвинув пустую тарелку. Он облокотился на стол, его щеки были чуть розовыми от выпитого. — Ребят, в общем, я что-то неважно себя чувствую… — тихо, но чётко прозвучал голос Полины. Она уже встала, её лицо было непроницаемым. — Я, наверное, пойду, — она обошла стол, наклонилась к Антону и быстро, почти нежно, поцеловала его в щёку. — Ещё раз с днём рождения тебя, Катя, — она помахала рукой Кате на прощание, её улыбка была мимолетной, и, не задерживаясь, быстро вышла из кухни, её шаги затихли в прихожей, затем хлопнула входная дверь. — Пока, — светловолосая машинально помахала рукой в сторону выхода. Глаза её на мгновение затуманились, но она быстро встряхнула головой. Подключившись к колонке через телефон, она нажала на кнопку "перемешать". Цифры на экране закрутились. Первая песня, которая громко хлопнула из динамиков, была: "Всё для тебя" группы "Руки вверх". — Ностальгия… — завороженно произнёс Антон, откинувшись на спинку стула. Он закрыл глаза на секунду, вслушиваясь в первые аккорды, пальцы слегка отбивали ритм по столу. На его губах играла лёгкая, грустная улыбка. — Да вообще, — Катя встала из-за стола. Алкогольное тепло разлилось по телу, делая движения плавными. Она прошла мимо всех, её взгляд был направлен куда-то вверх. На втором этаже, в нише под лестницей, она нащупала на полке бутылку коньяка. Тяжёлое стекло приятно холодило пальцы. Спустившись вниз, Катя открыла холодильник. Холодный воздух ударил в лицо. Она достала почти полный пакет вишнёвого сока, тёмно-бордового, почти чёрного. На кухне, игнорируя бокалы, она налила коньяк прямо в стакан, затем долила доверху вишнёвым соком. Темно-красная жидкость смешалась с янтарной. Она сделала несколько больших глотков. Сладко-горькая смесь обожгла горло, но тепло внутри разливалось быстрее. С каждым новым глотком, с каждой новой песней, смешивающейся в колонке (попса сменяла рок, рэп переходил в шансон), жидкости в бутылке коньяка становилось всё меньше и меньше. Катя подливала себе в стакан, уже не разбавляя. Настроение стремительно карабкалось вверх, к искусственной эйфории. Мир за столом – Рома, что-то жующий, Антон, подпевающий знакомому припеву, Женя, осторожно пробующий торт, Розенкварц, наблюдающий за всем со своего плеча – становился ярче, громче, но и дальше. Её уже не волновало происходящее вокруг, не цепляли взгляды, не тревожили мысли. Было только тепло, музыка и приятная тяжесть в голове. Взяв Ежевику на руки, она, не обращая ни на кого внимания, прижала её к себе и начала вести с ней тихий, бессвязный диалог, шепча что-то в мягкую шёрстку между ушей. Ежевика терпеливо мурлыкала. Выпив остатки коньяка из бутылки, девушка потянулась к следующей бутылке на столе – недопитой водке. Она налила себе полный стакан, плеснув немного на стол. Настроение было на высоте, лёгкомысленной, пьяной высоте. Голова приятно кружилась, тело было ватным, но послушным. Проблемы, тревоги, белая повязка под рукавом – всё это утонуло в алкогольном тумане. — Белобрысая, я же знаю что у тебя был приступ… — вдруг раздался тихий, но ясный голосок Ежевики прямо в ухо. Катя вздрогнула, чуть не выронив стакан. Кошка смотрела на неё своими зелёными, слишком умными глазами. — Да ничего не было! — Катя громко фыркнула, отстраняя кошку, которая спрыгнула на пол. Она сделала большой глоток водки, морщась. — Покажи предплечья, — настаивала Ежевика, её хвост нервно дёргался. Она села перед Катей, не отводя взгляда. — Нет, иди нахуй, Ежа! — Катя махнула рукой, чуть не задев стакан. Она засмеялась, но смех звучал нервно. — Может это и не из-за этого было! Может я просто... упала! — она выдумала оправдание на ходу, её речь была чуть заплетающейся. — Господи.. с кем я живу… — кошка издала звук, похожий на вздох. Она повернулась и гордо вышла из кухни, её хвост трубой, направляясь в спальню, подальше от шума, музыки и пьяной хозяйки. Катя отмахнулась от ушедшей кошки и подхватила песню, что гремела из колонки. Она подпевала громко, с фальшивыми нотами, уже окончательно забив на всё и на всех. На мир, на тревогу, на взгляды друзей. В одной руке был почти полный стакан водки, в другой – сама колонка, из которой лился громкий бит. Встав со стула, девушка качнулась. Ноги подкосились, мир поплыл перед глазами. Она чуть не упала на пол, но ухватилась рукой со стаканом за край стола. Алкоголь расплескался, облив руку и скатерть. Еле как удержав равновесие, опираясь на стол, она перевела дух. Затем, решительно схватив колонку, пошла, покачиваясь, через кухню в коридор, к выходу на улицу. Шаги были неуверенными, но целеустремлёнными. Выйдя за пределы дома, Катя ощутила прохладный вечерний воздух. Он ударил в разгорячённое лицо. Она сделала несколько шагов по траве и просто легла на газон, поставив стакан рядом с собой. Трава была прохладной и влажной под щекой. Она смотрела в темнеющее небо, где зажигались первые звёзды. В голову девушки, разгорячённой алкоголем и внезапной свободой, пришла просто гениальная, по её мнению, мысль. Залезть на крышу! Оттуда вид лучше. Она встала, покачиваясь, её взгляд упал на водосточную трубу, идущую вдоль стены дома. Покрепче ухватившись за холодный, шершавый металл трубы, Катя попыталась поставить ногу на кронштейн. Первая попытка была неудачной – нога соскользнула, она чуть не упала. Вторая – тоже. Но упрямство и алкоголь сделали своё дело. Цепляясь, скользя, царапая колени о штукатурку, она медленно, с трудом, но начала залазить вверх. Один рывок, другой... Она чувствовала, как напрягаются мышцы рук, как учащённо бьётся сердце уже не от страха, а от усилия. Вскоре, спустя несколько неудач и громких ругательств (она падала вниз, на мягкую траву, поднималась и лезла снова), у неё вышло залезть на покатую, но пока ещё пологую часть крыши над верандой. Она доползла до края и села верхом, свесив ноги вниз. Высота была небольшой, но вид – на свой двор, на соседние дома, на кусочек улицы – казался ей захватывающим. Она снова подхватила песню из колонки, стоявшей теперь у неё между ног на черепице. Она с грустью кинула взгляд на оставленный далеко внизу стакан, серебрящийся в свете из окна. "Жаль", — мелькнуло в голове. Сидя на самом краю, её разгорячённую алкоголем голову начали посещать другие, навязчивые мысли. О том, как легко было бы просто... спрыгнуть вниз. Не сейчас, не здесь – высота смешная. Но... в другом месте. В другое время. Катя насильно откладывала эти мысли на самую дальнюю, пыльную полочку в своей голове, громче подпевая музыке. Но они лезли обратно, тихие и ядовитые. Внезапное, глухое депрессивное настроение накрыло блондинку с головой. Эйфория испарилась, оставив после себя тяжёлую, липкую пустоту и тоску. Глаза наполнились предательской влагой. У неё, почему-то, было очень сильное, почти физическое желание разрыдаться. Прямо здесь, на крыше, под эти дурацкие пьяные песни. Согнув ноги в коленях, Катя закрыла лицо руками и облокотилась лбом о колени. Плечи её слегка дрожали. Музыка всё ещё доносилась из колонки, но теперь она звучала чужим, назойливым шумом. Холодный металл колонки касался её бока. Красивый вязаный браслет оранжевого цвета, плотно обхватывал левое запястье девушки, прикрывая край пластыря. Она машинально провела по нему пальцами. Откинувшись спиной на шершавую черепицу крыши, Смирнова тихо напевала под песню, что сменилась на более медленную, меланхоличную: — Больше не ищи меня, больше не зови меня. Я тебе не лучший друг, мы — разные берега. Я тебе оставлю, свои воспоминания. Навсегда… — одинокая, тяжёлая слеза скатилась по её прохладной щеке, оставляя влажный след. Она обжигала кожу. Катя быстро, почти сердито, стёрла её тыльной стороной ладони. Затем глубоко вздохнула, пытаясь вдохнуть побольше этого прохладного ночного воздуха, и закинула руки за голову, упираясь ладонями в черепицу. Закрыла глаза. Когда жопа окончательно затекла, а ноги занемели от неудобной позы, Катя наклонилась к краю крыши и посмотрела вниз. Темнота сгущалась, газон внизу казался чёрным пятном. — И как вылазить…? — спросила она сама себя вслух, её голос прозвучал хрипло и неожиданно громко в тишине вечера. Осознание ситуации начало пробиваться сквозь алкогольный туман. Протерев глаза снова, она откинулась обратно на спину и уже смирилась со свой участью сидеть тут до утра. Мысли текли медленно, тягуче. "Либо я умру со временем, либо от того, что засну и свалюсь вниз или же при очередном приступе…", — размышляла светловолосая, слушая следующую песню. Глаза её были устремлены в тёмное небо, где ярче разгорались звёзды. Тоска сжимала горло. — Винни Пух, шарик дать? Хах, — раздался знакомый голос снизу, ломая её уединение. — Ладно. Ты как слазить собираешься? Услышав голос Антона, Катя аккуратно, чтобы не поскользнуться, приподнялась на локте и наклонилась к краю крыши. Она посмотрела вниз. Антон стоял на газоне, заложив руки в карманы, его лицо было освещено светом из кухонного окна. Наверное, это первый и последний раз, когда она смотрит на него сверху вниз, а не снизу вверх. Перспектива казалась странной. — Честно? — её голос прозвучал сверху немного глухо. — Понятия не имею… — Давай ловить тебя что ли. Что ещё делать? — предложил он, его голос звучал спокойно, даже с лёгкой усмешкой. — Да не, я лучше пока тут посижу… — она отстранилась от края, чувствуя лёгкое головокружение от высоты и выпитого. — Там... вид хороший. — Да не боись, — настаивал он. — Магией и Смерть ловил. Не ссы! — он широко раскинул руки, демонстрируя готовность. — Может лестницу принести? — перебила его Катя, мысль показалась ей более разумной. И безопасной. — Без базара, — согласился Антон. — Ща всё будет, муадмазель, — он повернулся и скрылся в доме. Через пару минут он вынес небольшую, но крепкую алюминиевую стремянку. Поставил её у стены, аккурат под край крыши, где сидела Катя. Верхняя ступенька оказалась в паре десятков сантиметров от её ног. — Если чё – зови, — сказал он, уже отходя назад к двери. Его фигура в свете окна казалась чёткой и надёжной. — Благодарю, — поблагодарила Катя, её голос прозвучал искренне. Она проследила взглядом, как он заходит обратно в дом, дверь за ним мягко закрылась. "Теперь можно не беспокоится" — подумала девушка, ощущая внезапное облегчение. Она снова откинулась спиной на прохладную черепицу крыши, закрыла глаза. Музыка из колонки играла тише, смешиваясь с ночными звуками – стрекотом сверчков, далёким лаем собаки. Алкогольная тяжесть и усталость наваливались с новой силой.

***

Полина вышла на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо, но не освежил, а лишь подчеркнул внутреннюю разбалансировку. Мир плыл перед глазами, края домов и деревьев расплывались, как в акварели, залитой водой. Звуки доносились приглушенно – шум машин где-то вдалеке, чей-то смех из открытого окна – словно сквозь толстый слой ваты. Ощущения были максимально странными, не своими: тело казалось чужим, тяжелым, а мысли путались, натыкаясь на осколки недавнего. В кармане джинс, под подушечками пальцев, лежал маленький, смятый пакетик. Его присутствие ощущалось физически – крошечный, но невероятно тяжелый груз кристально белого порошка, жгущий ткань и совесть. Полина судорожно сжала пальцы в кулак, ногти впились в ладонь. Через какое-то время, ощутив резкий, почти физический толчок изнутри, словно кто-то переключил рычаг, тело опять вернули Полине. Контроль вернулся внезапно, оставив послевкусие чужого хаоса. Она замерла на тротуаре, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух застревал где-то в горле. — Шикарно… — вырвалось хриплым шепотом. Она потрясла головой, пытаясь рассеять туман. — Юра наркоман… Просто космос… — голос сорвался на смешок, горький и бессильный. Она опустила взгляд на свои руки. Пальцы мелко, предательски дрожали, словно живые существа, не подчиняющиеся воле. — Идеально… — доносилось эхо в ее собственной голове, но уже ее голосом, полным сарказма и отчаяния. Полина заставила ноги двигаться, медленно, неуверенно, по знакомой улице. Но она шла не одна. Внутри черепной коробки развернулся театр абсурда, громкий и неумолимый. Диалоги личностей накладывались друг на друга, споря, перебивая, издеваясь. — Хорошо кайфанул… — послышался довольный, чуть ленивый голос, всеми известного Юрия. Он растягивал слова, наслаждаясь эхом своего состояния в их общем теле. — Ты всё о своём, — прошипела Полина сквозь зубы, сжимая челюсти. Гнев, горячий и липкий, подкатил к горлу. — Ну да, а что? — Юра будто пожал плечами в пространстве ее сознания. — Ой, да ладно тебе! Не будь занудой, Поля! — его тон был снисходительным, игривым, словно он дразнил ребенка. — А если меня в таком состоянии увидят? — Полина оглянулась по сторонам, ее взгляд скользнул по темным окнам домов, почувствовав на себе незримые взгляды. Каждый прохожий казался потенциальным свидетелем ее позора. — Ну, подумаешь… — отмахнулся Юра, его голос звучал так, будто он махнул рукой. — Подумаешь… — повторила Полина с ледяной интонацией, копируя его беспечность, но наполняя ее горечью. — Сторчишься ведь… — произнёс Юра с какой-то гадкой осведомленностью. — Завались… придурок, — выдохнула Полина, стиснув зубы так, что заныли виски. — Как грубо… — Юра изобразил обиду, но в его тоне слышалась насмешка. — А как с тобой ещё разговаривать? — Полина ускорила шаг, пытаясь убежать от внутреннего голоса, но он был везде. — Помягче, — наставительно посоветовал Юра. — Блять, Юра, завали свою хлеборезку! Ты меня заебал, уёбок! — сорвалось у Полины громко, почти криком. Она резко остановилась, оглядываясь – не услышал ли кто? Улица была пустынна, но стыд жёг щеки. — Сама нахуй иди! — огрызнулся Юра, не сдавая позиций. — Это я нахуй должна пойти? А ты сам не хочешь?! — Полина ткнула себя пальцем в грудь, жест был яростным, отчаянным. — Нет, не хочу, дура! — парировал Юра. — Баран! — Полина резко повернулась к пустоте рядом с собой, тыча пальцем в воздух, ее голос сорвался на визгливую ноту. — Овца! — Юра парировал мгновенно, его голос в голове звучал ехидным шепотом, будто он плюнул словами. — Баран! — Полина сжала кулаки так, что костяшки побелели, сделав яростный шаг вперед по тротуару. Ее тень под фонарем дернулась, как марионетка. — Овца! — Юра захихикал, звук смеха колол мозг, как иголками. — Баран! — она почти закричала, тряхнув головой, как бы стряхивая его, волосы хлестнули по щекам. Где-то в доме напротив щелкнуло и зажглось окно. — Дура! — он выпалил, переходя на личности, его тон стал злым, колючим. — Урод! — Полина швырнула это слово, словно камень, в пространство перед собой, ее плечи напряглись до боли. Она резко остановилась, переводя дух. — Пошла нахуй! — Юра рявкнул мысленно, виртуальный плевок в ее сторону. — Сам пошёл! — Полина резко развернулась на каблуках, чуть не потеряв равновесие, и зашагала прочь от невидимого оппонента, громко фыркнув. Вот так Полина шла по тихой вечерней улице, ее шаги были неровными, плечи напряжены. Она не просто шептала или думала – она громко выкрикивала свои реплики в ночную тишину, обмениваясь оскорблениями с невидимым собеседником. Ее руки жестикулировали, лицо искажалось то гневом, то отчаянием. Для случайного наблюдателя это был бы пугающий спектакль безумия. — Если я продолжу с тобой разговаривать, — Полина понизила голос до хриплого шепота, озираясь на зажжённое окно, и прижала ладонь ко лбу. — Мне кто-нибудь из прохожих скорую вызовет… — она представила мигающие огни, белые халаты, допросы. Холодный страх сковал спину. — И что? — равнодушно поинтересовался Юра, будто обсуждал погоду. — Да ничего, придурок, — прошипела Полина, снова заставляя себя идти. — Ой, блять… бухая Катя… — она замерла, затаив дыхание. Впереди, по просёлочной дороге, виляя из стороны в сторону, двигалась знакомая фигура. — Этого мне ещё не хватало, — выдохнула Полина с чувством глубочайшего обречения. В одной руке у Кати была играющая на полную громкость колонка, бит от которой отдавался в груди Полины. В другой – стакан, из которого Катя периодически отхлебывала, подпевая хриплым голосом песням, чьи слова разносились вокруг идущей светловолосой фигуры. Сердце Полины бешено заколотилось. Быть увиденной Катей здесь и сейчас, в таком состоянии – это был бы полный крах. Панический импульс заставил ее действовать. Полина резко свернула с дорожки и юркнула в густые, колючие кусты сирени у самой дороги, у чьего-то невысокого деревянного забора. Она присела на корточки, вжавшись спиной в шершавые доски, стараясь сделать себя как можно меньше. Колючие ветки впивались в руки и щеки, но она не замечала боли. Дыхание перехватило. "Только бы не увидела, только бы не увидела…", — единственная мысль билась, как пойманная птица, в ее голове. Она прикрыла рот ладонью, боясь выдать себя даже дыханием, и смотрела сквозь щель в листве, как подруга, ничего не подозревая, громко подпевая и покачиваясь, проходит буквально в метре от ее укрытия. Запах алкоголя и пыльная сладость сирени смешались в ее ноздрях. Когда музыка Катиной колонки наконец стихла вдалеке, сменившись тишиной ночи, брюнетка еще несколько минут просидела неподвижно, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Потом, осторожно, как преступник, выбралась из кустов, отряхивая с одежды листья и мелкие веточки. Она тихо пошла дальше, чувствуя себя опустошенной и еще более потерянной. Улицы снова казались враждебными и слишком большими. — Может к ним зайти…? — прошептала про себя Морозова, невольно замедляя шаг, когда ее ноги сами привели ее к знакомой калитке дома Смирновой. Окна светились теплым, приглашающим светом, доносились приглушенные звуки музыки и голосов. Соблазн войти в этот островок относительной нормальности, спрятаться от себя и Юры, был почти непреодолим. Но и страх был велик. Полина всё-таки решилась. Собрав остатки воли, она подняла дрожащую руку и постучала костяшками пальцев в холодный металл калитки. Звук показался ей оглушительно громким в тишине. Услышав стук из кухни, Женя оглядел компанию. Никто, похоже, не собирался вставать. Парень вздохнул. — Я открою, — с этими словами, он поднялся и вышел в прихожую, затем на улицу, к калитке. Щеколда щелкнула, он открыл калитку, впуская внутрь двора Полину. — Ты снова с нами? — спросил он, всматриваясь в ее лицо в свете фонаря. Он заметил листья в волосах, помятость одежды. — Привет, пупсик, — девушка попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой, неестественной. Она явно была не совсем вменяемая. Слегка расширенные зрачки, несмотря на вечерние сумерки, казались огромными, черными дырами, которые неестественно, пугающе сверкали в отблесках света из окон. В них читалась пустота и натянутое веселье. — Привет… — пробормотал Евгений, рассматривая потрёпанную брюнетку. Мысль пронеслась молниеносно и неотвязно: "Что у него за друзья… одна наркотики принимает, другая напивается как ненормальная, другой вообще волшебник хренов…", — эта картина складывалась в его голове, пока он заглядывал в эти бездонные, расширенные зрачки Полины, чувствуя легкий запах пота и чего-то химического, чуждого. — Ты не ссы, я нормальная! — Полина вдруг громко рассмеялась, ее смех был резким, нервным. Она шагнула ближе, буквально тыча пальцем себе в грудь. — Это Юрец у меня долбоеб немножко… — она снова засмеялась, глядя Жене прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то жуткое – смесь вызова и мольбы. — Проходи скорей, — Женя поспешно отступил, давая ей дорогу, стараясь не показывать своего дискомфорта. — Пока твои друзья не натворили чего, пока мы тут болтаем, — он кивнул в сторону дома, откуда доносился повышенный голос Ромы. — Они могут, — задумчиво кивнула Морозова, ее взгляд стал отсутствующим. Она неуверенно шагнула вперед и, потеряв равновесие, инстинктивно придержалась за рукав парня. Опираясь на него, она пошла в сторону освещенного порога дома. — Кстати, — она повернула к нему лицо, выражение было внезапно заинтересованным, хотя взгляд оставался мутным. — А что тут происходило, пока меня не было? — Ну… — Женя замялся, помогая ей подняться на крыльцо. Он искал слова, как описать хаос вечера. Как объяснить это девушке, которая сама выглядела ходячим воплощением хаоса? Он открыл дверь, впуская ее в теплый, шумный воздух прихожей. — ... «Между тем, Рома успел опустошить ещё одну бутылку алкоголя. Тягучая жгучесть распространилась по телу, смазав края реальности. Теперь он парил в той же мутной, веселой дымке, что и Катя. Воздух на кухне казался гуще, запахи еды смешались со сладковатым духом спирта. — Дружбаны, я ща, — Рома с усилием сфокусировал взгляд на Жене. Ладонь его, тяжелая и чуть влажная, шлепнулась на плечо парня, заставив того слегка пошатнуться. Пятифанов привстал со стула, зацепившись коленкой за ножку стола, и покачнулся. Найдя равновесие, он пустился в медленное, неуверенное шествие по дому Кати. Его шаги были громкими, неуклюжими по полу прихожей. Он напевал себе под нос, старательно коверкая слова недавней песни с колонки, голос хриплый и сбивающийся. Пальцы барабанили по стенам, по дверным косякам. Откуда-то из темноты коридора он оторвал вешалку, неловко дергая ее, пока та не поддалась с треском. Таща ее за собой, как трофей, Рома вернулся на залитую светом кухню. Он направился к Антону, волоча вешалку по полу, ее крючок скреб по линолеуму. Остановившись вплотную, он ткнул импровизированным "микрофоном" чуть ли не в нос Петрову. Глаза Ромы блестели мутным азартом, губы растянулись в пьяной улыбке. — Вы не хотите, что-нибудь сказать для ваших фанатов? — проговорил он, слова сползали друг на друга, слипаясь на языке. Он сглотнул, пытаясь прочистить горло. Антон, сидевший развалясь, поднял на Рому затуманенный взгляд. Пьяная усмешка медленно расползлась по его лицу. Он выпрямился с некоторым усилием, приняв вид оратора. Его голос прозвучал громко, нарочито четко, с пафосом, который тут же срывался на хрипоту: — Хочу обратится к зрителям. Я – неуравновешенный придурок, — он ткнул большим пальцем себе в грудь. — Но у меня самые ахуенные друзья, — размашистый жест рукой охватил всю кухню. — Самыми лучшими я считаю Ромео Пятифанова и Игоря, по кличке "Бяша", — он кивнул в сторону Ромы, потом махнул куда-то в пустоту. — Ещё, хочу поблагодарить Екатерину Смирнову, за столь интересный сюжет событий в этот праздник. То есть, в день её рождения. И конечно, свою девушку, Аполлинарию Морозову, — лицо его на мгновение стало сентиментальным. — А также Йохана и Розенкварца, — закончил он, махнув рукой в сторону стеклянного человечка, который сидел тихо, отражая блики света. Женя наблюдал за этой сценой из своего угла. Он сидел, откинувшись на спинку стула, руки сложены на груди. Его взгляд был спокоен, почти отстранен, но в глубине читалось усталое понимание. Равнодушие было напускным – скорее, это была привычная маска. Сам парень имел горький, неудачный опыт еще с подросткового возраста, играясь с наркотиками, сигаретами и алкоголем, чисто "по-приколу" или "просто попробовать". Тени тех ошибок, ощущение пустоты и потери контроля, были слишком свежи. Так что, совершать свои же ошибки, наблюдать этот пьяный маскарад снова, ему не хотелось категорически. И всегда, на подобных праздниках и вечеринках, он держался подальше от спиртных напитков и их эпицентра, предпочитая роль трезвого наблюдателя. Сегодняшний вечер лишь укреплял его в этом решении. — Ты классный, — подметил Женя ровным голосом, обращаясь к Антону. В его интонации не было ни насмешки, ни особого восторга – просто констатация факта, брошенная в пьяный шум. — О, вот это по-нашему, — засиял Рома, восприняв слова Жени как восторженное одобрение всей речи. Его пьяный энтузиазм удвоился. Он протянул ладонь Антону для того, чтобы ему дали «пять», широко улыбаясь. Второй рукой он похлопал Петрова по спине, шлепки были гулкими и несоразмерно сильными. Петров, все еще улыбаясь, поднял руку, чтобы ответить на "пять". Его движения были замедленными, координация нарушена. Он еле попал по ладони друга, шлепнув скорее по запястью. Из-за этого резкого, неконтролируемого движения или из-за внезапного перенапряжения мышц спины от похлопываний, свежая, но неглубокая рана на его боку под футболкой дала о себе знать. На белой ткани мгновенно проступило ярко-красное, влажное пятно, расползающееся от ребер вниз. Улыбка сползла с его лица, сменившись гримасой легкой досады и осознания. — Не умирай, ты ведь ещё так молод! — Рома, заметив внезапное ярко-красное пятно на футболке парня, отпрянул, как от огня. Его глаза округлились в театральной панике. Он замахал руками, чуть не сбив стакан со стола. — Не п-паникуй… — Антон махнул рукой, стараясь придать голосу спокойствие, но легкая дрожь все равно проскальзывала. Он прижал ладонь к боку поверх пятна, чувствуя под тканью влажное тепло. — Попей чайку, — он метнул взгляд в сторону чайника. Потом наклонился к Роме, его дыхание пахло спиртом. — Пошли в гей-клуб? — тихо шепнул он ему на ухо, голос стал хриплым и заговорщическим. — Гей-клуб? — Рома замер на секунду, переваривая информацию. Потом его лицо озарилось пьяным восторгом. — А это мысль! Антоха, ты гений! Люблю тебя за это, — он засветился широкой, искренней улыбкой, энергия от новой авантюры влилась в него, заставив забыть о крови. Он обнял Антона, тряся его. — Я тя тоже… — Антон хрипло рассмеялся, освобождаясь от объятий. Он придвинулся еще ближе, его губы почти коснулись уха Ромы. Шепот стал еще тише. — Ром, а ты педик? — в его глазах искрилось пьяное любопытство и братская фамильярность. — Ты первый предложил сходить туда, ваще-то, — Рома отстранился, указательный палец ткнул в грудь Антона. Его брови хитро поползли вверх. — Я знаю, — белобрысый расплылся в довольной, немного глуповатой улыбке. Все остальное перестало иметь значение – боль, пятно, трезвые мысли. Была только идея движения. Он с некоторым усилием встал из-за стола, придерживаясь за столешницу. Хлопнул в ладоши один раз, резко – не для аплодисментов, а как знак. В воздухе дрогнуло, и Розенкварц, сидевший на его плече, просто исчез, телепортированный в безопасность их собственного дома. Антон перевел взгляд на Рому, перешагнул через ножку стула и облокотил тяжелую руку на плечо друга.» — Да так… ничего особенного не произошло… — Женя замялся, помогая Полине подняться на крыльцо. Он искал слова, как описать хаос вечера. Да и как объяснить это девушке, которая сама выглядела ходячим воплощением хаоса? Он открыл дверь, впуская ее в теплый, шумный воздух прихожей. — Встречай мисс вселенную, жалкий смертный! — воскликнул Пятифан, появившись из темноты гостиной. Он был переодет в белое платье с цветочным принтом, которое явно было мало. Подол волочился по полу. Он приблизился к Антону, который незаметно сидел, ссутулившись, на диванчике в углу, и ткнул вешалкой, все еще висевшей на платье, чуть ли не ему в лицо. Антон медленно поднял голову. Пьяная усмешка растянула его губы, глаза с трудом сфокусировались на Роме. — Отлично выглядите. Госпожа Розелия, хах, — посмеялся Петров, его слова немного заплетались. Он с усилием встал, покачиваясь. — Ну… Раз смертный… то буду Вашим псом, — он хлопнул в ладоши размашисто. Воздух дрогнул, и на нем появился костюм горничной с ушками собаки – тот самый, что пылился дома. Он поправил оборочку на фартуке, делая вид, что отряхивается. — Гав. — М-да… Долбоебы… — Полина покачала головой, наблюдая за переодеванием из дверного проема. Она присела прямо на пол в углу гостиной, поджав ноги. С привычной, почти автоматической ловкостью она начала крутить еще одну самокрутку, отгородившись от абсурда. Зажигалка щелкнула, сизый дымок потянулся к потолку. Она глубоко затянулась, закрыв глаза, и выдохнула струйкой дыма. — Ммм… ахуенно! — ее голос был хриплым, полным наркотического блаженства. Открыв дверь на задний двор с громким скрипом, "Антонина" и "Розелия" вывалились на улицу. Ночной воздух ударил в лицо прохладой, но пьяное тело почти не почувствовало ее. Они шли, опираясь друг на друга, их тени под луной были причудливо длинными. — Отлично, рядом! — пройдя немного вперед по пустынной улочке, Рома вдруг громко крикнул команду, знакомую каждому собачнику, его голос гулко разнесся в тишине. Он сам захихикал над своей шуткой. В доме, сквозь приоткрытую дверь, Женя тяжело вздохнул, слыша этот крик. Он сидел на стуле в прихожей, подпирая голову рукой, наблюдая за Полиной, которая курила на полу. — Я пойду, наверное… — пробормотал он, больше для себя, глядя на затухающий окурок в пепельнице, стоявшей рядом на тумбе. — Женя! — Полина резко подняла на него мутный взгляд, ее голос прозвучал неожиданно громко в тишине. — Ну ты чего! Ты глянь как… весело, — она махнула рукой в сторону пустоты перед собой, словно указывая на невидимое веселье или на ушедших друзей. — Очень весело, но не мне, — Женя встал, отряхнулся. Его лицо выражало усталую отстраненность, граничащую с брезгливостью. Он направился к выходу. — Ну и иди тогда, не занимай место! — Полина махнула рукой в его сторону, снова углубившись в самокрутку, дым заклубился вокруг нее, создавая капсулу отчуждения. Женя молча вышел на улицу, хлопнув дверью. Его шаги быстро затихли в темноте, унося с собой последние следы трезвости. Вскоре, компания из трёх человек (двоих в платьях и Полины, бредущей поодаль, спотыкаясь и что-то бормоча себе под нос) достигла перекрёстка: «гей-клуб» и «гаражи». Антон, ведомый пьяным инстинктом или случайностью, уверенно свернул в сторону гаражей. Пахло пылью, машинным маслом и тишиной. — Э, мы куда? — спросил Рома, оглядывая серые стены гаражей. Его пьяный энтузиазм слегка поугас, сменившись легким недоумением. Он поправил сползающее плечо платья. — Сам решил со мной пойти в гей-клуб. Пошли, хозяюшка моя, — Антон обнял Рому за талию, его рука в кружевной манжете легла поверх шелковистой ткани. Он улыбнулся пьяной, беспечной улыбкой, игнорируя неправильный поворот. Полина шла где-то вдалеке за ними, спотыкаясь о неровности асфальта, пытаясь устоять на ногах. Ее фигура в свете редких фонарей казалась шаткой и потерянной. "Антонина", взяв Рому за руку, притянул того к себе. Их лица оказались близко в полутьме. Запах алкоголя смешивался с пылью улицы и духами Антона. — М…э… пойдем скорее, — Пятифан засмущался, отвел взгляд, но улыбка не сходила с его лица. Он почувствовал тепло руки Антона сквозь ткань платья. — Пошли-пошли, заюшь, — Антон повел их дальше, вглубь ряда гаражей, к тупику, где светился слабый огонек и слышались приглушенные голоса. Дойдя до нужного места – тупика между гаражами, где на старых ящиках, покрышках и разбитом кресле сидело около 10 мужиков-геев разных возрастов – Рома увидел Катю. Она сидела напротив них на перевернутом ведре, болтая ногой, с бутылкой пива в руке, и что-то оживленно рассказывала. — Опа, что за веселье и без нас? — крикнул Роман озорным, громким тоном, его голос эхом отозвался от стен гаражей. Он махнул свободной рукой, привлекая внимание. — … ну, я ему и кричу: "Долбаёб, мы сейчас в столп врежемся!" А он такой: "Да нормально всё будет!" И короче мы попали в дтп, я ещё месяц после этого в больнице пролежала… — рассказывала девушка, а ее новые знакомые с интересом слушали, перешептываясь и кивая. — О, приветик! — Катя помахала рукой пришедшим друзьям, ее глаза блестели от выпитого и веселья. — А чё это вы как бабы нарядились? — спросила светловолосая, пьяно хихикнув, указывая бутылкой на их наряды. — А что, тебя что-то не устраивает? — Рома показушно прошёлся перед ними, подбоченившись, заставив подол платья колыхаться. Он постарался придать походке грацию, но чуть не споткнулся о камень. — Прикройтесь, маромойки швальные! — выпалил он с напускной важностью, пародируя высокомерную даму. — Да не, — Катя махнула рукой, отмахиваясь от его пафоса. — Вы просто пришли по адресу. Знакомьтесь, это мои друзья: Олег, Лёша, Вова, Миша, Стас, Саша, Ваня, Максим, Егор и Артём. Они геи, — она по-детски улыбнулась, кивнув в сторону полукруга мужчин. Те приветственно загудели, кто-то свистнул. — Приятно познакомиться, господа, — Антон поклонился в реверансе, кружевной фартук колыхнулся. Он сделал это на удивление ловко, несмотря на хмель. А Рома, вдохновленный вниманием, покружился на месте. Подол платья поднялся, надулся легким куполом и закрутился вместе с ним, открывая мужские кроссовки. Он посмеялся с самого себя, спотыкаясь на последнем обороте, и посмотрел на всех остальных, сияя пьяной радостью. — Здрасьте! — поздоровалась Полина, подойдя и плюхнувшись на свободную покрышку рядом с Катей. Ее взгляд был блаженно-отсутствующим, словно она видела что-то прекрасное внутри себя. — Катя, хочешь эту… Сигарету? — она протянула дымящуюся самокрутку подруге. — Нет, я давно бросила курить, — спокойно ответила Смирнова, вертя в руках свою пустую зеленую бутылку от шампанского. Она отхлебнула из новой бутылки пива. — Дай мне, — Рома протянул руку к Полине, его пальцы дрожали от нетерпения и алкоголя. Его взгляд жадно следил за тлеющим кончиком самокрутки. — Пошёл нахуй, я не тебе предлагала! — фыркнула Полина и сделала глубокую затяжку, выпуская кольца дыма прямо перед его лицом. — Ну Полина! Не жадничай! — Рома насупился, но в его тоне было больше игривого вызова, чем настоящей обиды. Он потянулся к самокрутке снова. Взгляд жадно следил за тлеющим кончиком. — Ну, а что мне за это будет? — спросила девушка, придержав самокрутку чуть выше, вне досягаемости. Ее мутные глаза с трудом сфокусировались на Роме, в них мелькнул вызов и пьяное кокетство. Она сделала еще одну неспешную затяжку, выпуская дым колечком. — А ты бы чего хотела? — Рома замер в нелепой позе, полупригнувшись, одна рука все еще протянута. Подол платья касался пыльного асфальта. — Хм… Тяжко… — Полина закатила глаза, будто обдумывая величайшую тайну. Она постучала пеплом о покрышку. — В душе не ебу, — она махнула рукой, внезапно сдаваясь. — Ладно держи, смотри не увлекайся, — и Морозова небрежно протянула ему почти догоревшую самокрутку, как подачку. Рома выхватил травку из её рук с торжествующим видом, чуть не обжег пальцы. Не медля ни секунды, он глубоко затянулся, закрыв глаза. Дым заполнил легкие, смешавшись с алкогольным туманом. — Ммм, — парень блаженно улыбнулся, выпуская густую струю дыма. — Благодарю. — Наркоман ебучий! — Полина фыркнула, но без настоящей злобы. Она откинулась на покрышку, наблюдая, как он затягивается. — Кто бы говорил! — Рома парировал мгновенно, указывая на нее самокруткой, пепел осыпался на белое платье. — Чего вякнул?! — Полина резко приподнялась, ее глаза сверкнули обидой сквозь наркотическую завесу. Голос стал громче, резче. — Что слышала! — Рома не отступал, подбоченившись. Платье съехало на плече, открывая майку под ним. — Да ты не лучше! — крикнула Полина, ткнув в него пальцем. Ее движения были резкими, несогласованными. — А вот и лучше! — Рома выпрямился во весь рост, стараясь выглядеть презрительно, но споткнулся на неровном асфальте. — Да ну?! В каком месте? — Полина встала, покачиваясь, лицом к лицу с Ромой. Запах спирта и травки витал между ними. — У меня хотя бы личность одна! — выпалил Рома, тыча себе пальцем в грудь. Его голос сорвался на визг. — А у меня пять, выкуси, лох! — Полина торжествующе ухмыльнулась, широко разведя руки, как будто представляя свою внутреннюю толпу. Кто-то из геев тихо захихикал. — Кхм… — Катя громко откашлялась, привлекая внимание. Она сидела, подперев щеку рукой, наблюдая за перепалкой с пьяным любопытством. — Будете с нами играть? — предложила она, указывая бутылкой из-под пива на пустую зеленую бутылку от шампанского, валявшуюся в центре круга. — На желания? — спросил Рома, моментально переключившись, забыв про ссору. Он потушил окурок о подошву кроссовки. — Не, поцелуй, — Катя ухмыльнулась, ее глаза блестели озорством. Она покачала бутылкой. — Проще. Крутишь – целуешь того, на кого покажет горлышко. Пятифанов переглянулся с Антоном. Тот стоял рядом, поправляя кружевной воротничок своего костюма горничной, с глуповатой улыбкой. — Играем? — Рома поднял бровь. — Играем, — Антон кивнул с пьяной решимостью, его собачьи ушки на ободке дрогнули. — Полина! Будешь с нами в бутылочку? — спросила Катя у подруги, которая снова плюхнулась на покрышку. — Не, — Полина махнула рукой, ее голос стал вялым, отрешенным. — Мне слишком хорошо… — она распласталась на земле, уставившись в звездное небо, забыв про всех. — Ну ладно, тогда… — Катя осмотрела оставшихся игроков. Ее взгляд остановился на Антоне. — Пусть Антон первый крутит! — она подтолкнула бутылку ногой к нему. — Да без б, — Антон наклонился, его движения были медленными и неточными. Он схватил бутылку и крутанул ее по пыльному асфальту с силой. Стекло заскрипело, вращаясь неровно. Все замерли, следя за вертящимся горлышком. Оно замедлялось, покачиваясь... и наконец замерло, указывая прямо на Рому. — Оооо, — раздалось в полукруге геев. — Вы сосаться собираетесь? — спустя пару секунд напряженной тишины, спросила Смирнова, ее голос дрожал от сдерживаемого смеха. Она прикрыла рот рукой. — Ну да, — Антон пожал плечами с преувеличенной небрежностью. Не дав опомниться, он потянул за рукав платья Рому, быстро притянул того к себе. Их лица сблизились. Неловко, почти сталкиваясь носами, Антон поцеловал Рому прямо в губы. Это было быстро, сухо, больше похоже на нелепый тычок. Он тут же отстранился, вытирая рот тыльной стороной кружевной манжеты. — О мой бог! Ебать! Я в ахуе! — Полина, лежа на спине, нервно засмеялась, закатив глаза. Ее смех был резким и немного истеричным. Мужики одновременно захлопали в ладоши, засвистели, кто-то крикнул: «Браво!». Катя присоединилась к свисту, широко улыбаясь. — И всё? — удивился Ромка, касаясь губ пальцами. Он выглядел слегка ошарашенным. — Ещё хочешь? — Антон сделал шаг вперед с игривым видом, но в глазах читалась легкая неловкость. — Рома, давай крути бутылку! — в нетерпении воскликнула именинница, постукивая пивной бутылкой по ведру. — Интрига! — Угу, — парень откашлялся, отгоняя странное ощущение. Он наклонился, схватил бутылку и крутанул ее с такой силой, что она чуть не улетела в сторону гаража. Стекло завертелось с бешеной скоростью, скрежеща по асфальту. Выпало на Мишу: крепкого парня в кожаной куртке. И Сашу: худощавого, в очках. Саша, не медля ни секунды, схватил Мишу за щёки, притянул к себе и жадно впился тому в губы. Поцелуй был громким, смачным, с явным преувеличенным энтузиазмом. Миша сначала от неожиданности отшатнулся, но потом ответил с таким же напором. — Вот, Антон, Рома, учитесь как надо! — воскликнул Миша, отрываясь наконец, его губы были влажными, он тяжело дышал. Он похлопал Сашу по плечу. — Ага, учимся… — пробормотал Пятифан, отводя взгляд, чувствуя неловкий румянец на щеках. — Ещё как научимся! — белобрысый хихикнул, пытаясь скрыть смущение. Он захлопал им, подбадривая. — Молодцы! — Крутите дальше! — бросила Смирнова, ее глаза прыгали от пары к паре, она была на пике веселья. — Не останавливаемся! Кто следующий? — А… пусть будет Саша! — выкрикнула Катя, указывая на парня в очках, который самодовольно поправлял их. Саша кивнул, вытер губы и уверенно крутанул бутылку. Стекло замедлилось... и горлышко показало на Ивана: высокого блондина в свитере. Они оба, без лишних слов, потянулись друг к другу и соединились губами в нежном, почти целомудренном поцелуе. Быстро, аккуратно, как будто ставили галочку. Разошлись так же молча. Ваня тут же взял бутылку и крутанул её. На этот раз стрелка указала на робкого Олега: паренька в клетчатой рубашке, который все время ерзал. Подводя Олега ближе, Ваня запустил руку ему под рубашку. Их губы встретились уже не в нежности, а в страстном, глубоком поцелуе. Языки переплетались. Глаза встречались взглядами, полными желания. Руки блуждали – Ваня по спине Олега, Олег вцепился в Ванины волосы. Они покусывали друг другу губы, сначала нижние, потом верхние, с интенсивностью, которая не оставляла сомнений в их намерениях. Поцелуй был долгим, влажным, наполненным теплом и откровенным сексуальным напряжением. Казалось, они забыли о присутствии остальных. Антон дёрнул Ромку за рукав платья, привлекая внимание. — Поцелуй по-английски, — со знанием дела, прошептал он, кивая на страстную пару. — Видишь? Так надо. — Я как будто порнуху смотрю… — прошептала Катя, наблюдая за всем этим действом с широко открытыми глазами и закушенной нижней губой. Она была одновременно шокирована и заворожена. Не выдержав подобной обстановки, Полина что-то невнятно пробубнила («Хренасе...»), встала с покрышки, пошатываясь, и, не прощаясь, поплелась в сторону выхода из тупика, в темноту, по направлению к своему дому. Ее фигура быстро растворилась в тенях между гаражами. — Я вновь убеждаюсь в том, что мы нихуя не умеем целоваться. Ни ты, ни я, — прошептал Рома, Петрову, наклоняясь к его уху. Он кивнул на Ваню и Олега, которые наконец разъединились, тяжело дыша. — Я вообще думал надо обычный поцелуй, — признался Антон, смущенно теребя кружево фартука. — Я знаю испанский… английский… и французский… — он перечислил, словно это были боевые искусства. — Чё там, кто следующий? Олежка? — спросил кто-то из задних рядов, нетерпеливо стуча ногой по ящику. Олег, все еще красный и запыхавшийся, слегка покрутил бутылку. Та остановилась напротив Егора: мускулистого парня с татуировками. Уловив контакт друг с другом, они медленно приблизились и аккуратно сомкнули губы друг друга. Сначала осторожно, пробуя. Все взгляды были устремлены только на них. Олег положил Егору руки на плечи. Постепенно они стали смелее и увереннее целоваться, углубляя контакт, не обращая внимания на остальных. Это был поцелуй опыта и взаимного притяжения, без излишней театральности, но с явным удовольствием. Вскоре эти двое отстранились друг от друга, удовлетворенно кивнули и сели на свои места. На их лицах играли легкие улыбки. — Молодцы, — процедила Катя, впечатленная. — Теперь ты, Егор, крути! — она подтолкнула бутылку к нему ногой. Парень крутанул бутылку с силой спортсмена. Она завертелась, замедляясь... и указала прямо на Рому. — Ну что, иди ко мне, куколка, — Егор хрипло рассмеялся. Он встал, его тень накрыла Рому. Не дав опомниться, он притянул Пятифанова к себе одной сильной рукой, а другой схватил его за зад, прижав к себе. Впился в его губы поцелуем, сразу же углубив его, властно и без церемоний. Его руки плотно держали Рому, не давая вырваться. Антон с открытым ртом смотрел на эту картину, его лицо выражало чистый шок. Кружевной воротничок съехал набок. Катя наблюдала за происходящим с явным весельем и озорством, прикрыв рот рукой, но глаза ее смеялись. Ещё, её очень радовало то, что горлышко бутылки ещё ни разу не показало на неё. Она чувствовала себя зрителем на самом странном спектакле. Рома не успел осознать всю ситуацию, находясь в пьяном состоянии. Его грубо прижали, чужой язык настойчиво вторгся в рот. Поцелуй был достаточно грубым и резким, но глубоким и насыщенным – опытным, но лишенным нежности. Рома замер, его тело напряглось от неожиданности и непривычной близости. Он отдалился первым, как только давление рук ослабло, отпрянув назад. Никакого удовольствия от роли "куколки" он не получил, только чувство неловкости и чужая слюна на губах. Он быстро вытер рот рукавом платья. — Пх, неплохо, — пробормотал он, стараясь сохранить браваду, но избегая взгляда Егора. Он чувствовал, как горит лицо. — Кать, чего радуешься? — спросил Антон, переключив её внимание на себя. — А мне плакать? — Смирнова подняла брови, делая невинное лицо. Она отхлебнула пива. — Да нет. Просто у тебя друзья скоро геями станут… хах, — Антон наконец закрыл рот, но его улыбка была нервной. Он поправил воротничок. — Я буду только рада, — с сарказмом произнесла Катя, разводя руками. — А… то есть, если мы с Ромкой станем геями, — Антон ткнул пальцем сначала в себя, потом в Рому. — Ты, соответственно, станешь его бывшей, то тебе будет радостно? Ну, окей, — он кивнул, как будто получил важное подтверждение. — Главное чтоб он был счастлив… — Катя сказала это тихо, но четко, глядя прямо на Рому. В ее глазах на секунду мелькнуло что-то настоящее, неигривое, сквозь алкогольный туман. — Понятно, — произнёс Антон и поправил подол костюма горничной, который задрался во время его шокового состояния. — Как это мило, — хмыкнул Рома, послушав разговор друзей. Он все еще чувствовал привкус чужого поцелуя. — Я же не буду насильно держать тебя при себе, если ты поменяешь ориентацию… — Катя добавила, глядя куда-то в сторону гаражей, ее голос звучал странно отстраненно. — Ром, крути давай, — Антон толкнул бутылку к нему, желая прекратить эту неловкую тему. — Интрига! Кто следующий? Парень послушно наклонился и крутанул бутылку, приложив всю оставшуюся силу. Стекляшка завертелась бешено, подпрыгивая на неровностях асфальта. — Интрига, — тихо шепнул Антон, следя за вихрем стекла. — Да вообще… — пробормотала Катя, уже теряя терпение, она подперла щеку кулаком. — Эта хуйня стеклянная слишком долго крутиться! — Давайте подумаем о смысле жизни, пока она крутится? — предложил Петров с пьяной серьезностью. Он уселся поудобнее на покрышке. — Давай, — кивнула Смирнова, заторможенно раздумывая над темой. Ее взгляд стал отсутствующим. — А может уже прекратим играть? — Рома вдруг сказал громко, перекрывая шум бутылки. Он стоял, скрестив руки на груди, его лицо было напряженным, пьяный восторг окончательно улетучился. — Мне лично хватило… — добавил он тише, явно начиная трезветь и осознавать весь сюрреализм ситуации. Он потянул сползшее платье. — Ну блин… — Катя надула губы, разочарованно глядя на еще крутящуюся бутылку. — Я так и не поучаствовала… — Ты так сильно хочешь с другими мужиками пососаться? — Рома спросил резко, с ноткой ревности или просто раздражения в голосе. Он указал на полукруг геев. — Может я с тобой хочу? — Катя парировала мгновенно, ее глаза снова заискрились озорством. Она подмигнула. — О, хоть кто-то нормально поцелуется, — произнёс белобрысый, с явным облегчением. Он наклонился и схватил бутылку, которая наконец почти остановилась. Он резко прижал ее рукой, не дав до конца определить "жертву". — Ну… со мной можешь хоть когда целоваться, если только попросишь, — Рома улыбнулся, напряжение спало. Он сделал шаг к Кате. — Ну значит давай, — Катя встала с ведра, отбросила пустую бутылку. Она смотрела ему прямо в глаза. — Я прошу, чтобы ты меня поцеловал. Сейчас. — Как скажешь, — Рома улыбнулся шире. Он подошел вплотную, обнял ее за талию, игнорируя пыль на платье. Он потянулся к ее губам. Резкий запах алкоголя ударил в голову, но это его не остановило. Катя ответила на движение. Парень приоткрыл рот, и их губы соединились. Сначала осторожно, пробуя. Сердце забилось быстрее, а кровь ускорилась, пробегая по жилам внутри парня, как только он почувствовал знакомое прикосновение столь родных и мягких губ своей возлюбленной. Все напряжение, вся нелепость вечера растворились в этом мгновении. Углубив поцелуй, они пробыли в таком положении ещё некоторое время, забыв о зрителях. Мир сузился до точки соприкосновения. Рука Ромы легла Кате на затылок. Оторвавшись от Кати, он заглянул ей в глаза. В них было тепло, смешанное с усталостью и чем-то еще – благодарностью? Ее губы были слегка припухшими. — Ты лучше каких-то там мужиков-геев, — уверенно сделал свой вывод Пятифанов, его голос был тихим, но твердым. Он понял, насколько она ему дорога, здесь и сейчас, в этом безумии. Он прижал девушку к себе, ощущая ее тепло сквозь тонкую ткань платья и ее кофты. Смирнова сильнее прижалась к парню, обняв его за шею. Ее лицо уткнулось ему в плечо. Сердце билось с огромной скоростью, разгоняя кровь по венам и артериям, гулко отдаваясь в ушах. Но это было приятное, живое ощущение. Счастливая улыбка озаряла лицо девушки, когда она отстранилась, чтобы посмотреть на него. — Не передать словами мою любовь к тебе… — тихо прошептала светловолосая, ее пальцы коснулись его щеки. Простояв так ещё какое-то время, просто глядя друг другу в глаза, она медленно отстранилась. Гул гаражей, шепот геев, присутствие Антона – все вернулось. — Пойдём домой? — Катя спросила устало, но с облегчением. Она взяла его за руку. — Пойдем, — моментально ответил Рома. Он поднялся на ноги, помогая ей. На белоснежном платье остались явные следы пыли и грязи от асфальта и гаражей. Он попытался их стряхнуть, но тщетно – темные разводы лишь размазались. Он махнул рукой – "плевать". Парень протянул девушке руку, без слов предлагая свою поддержку на пути назад. Катя приняла руку Ромы и твёрдо встала на ноги. Она оперлась на него, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости и выпитого. — Ребят, пока, ещё увидимся, — девушка слабо помахала рукой компании, которые ответили нестройным гулом прощаний. Она повернулась и пошла, крепко держась за руку Ромы, в сторону выхода из тупика, прочь от гаражей, к освещенным улицам и своему дому. — Я тебя провожу. К тому же, мне там ещё свою одежду забрать надо… — произнёс Рома, когда они проходили мимо его жилища. Он кивнул на темные окна своей квартиры. — Ага, — Катя простонала в ответ. Ее голова клонилась к его плечу. Такими темпами, они вскоре дошли до ее дома. Свет в окнах горел тускло. — Ты делай что хочешь, а я спать, — сказав это, девушка, едва переступив порог, направилась к дивану в гостиной, плюхнулась на него и почти мгновенно отрубилась, ее дыхание стало ровным и глубоким. — Отдыхай, — Рома наклонился, поправил сбившуюся прядь волос у нее на лбу. — Ещё раз с праздником тебя, — с заботой проговорил он шепотом, хотя она уже не слышала. Он ушёл в комнату, где оставил свою одежду. Быстро снял с себя сжимающее, грязное платье, с облегчением ощутив привычную ткань своей футболки и грубость джинсов. Легкое платьице он аккуратно сложил и оставил на кровати – пусть Катя сама потом разберётся куда его деть. Пытаясь не издавать лишних звуков и шорохов, Рома подошел к дивану. Ежевика спала, свернувшись калачиком у ног Кати. Он осторожно погладил кошку напоследок по теплой спинке, почувствовав ответное мурлыканье во сне. Затем, на цыпочках, вышел из дома, тихо прикрыв за собой дверь. Ночь встретила его прохладой и гулкой тишиной спавшего района.

***

Проснулась девушка посреди ночи. Не криком, а резким всхлипом, вырвавшимся из пересохшего горла. Открытые глаза уставились в потолок, еще залитый тенями кошмара. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, неровно. Простыня была холодной и мокрой от пота на спине. — Как же я заебалась… — хриплый шепот сорвался с губ, больше похожий на стон. Не в силах лежать, Катя сбросила одеяло. Тело было тяжелым, одеревеневшим от остатков сна и адреналина. Она встала с дивана, ощущая, как холодный пол бьет в босые ступни, и побрела на кухню, на ощупь в темноте. Рот горел, напоминал выжженную пустыню Сахару – каждое движение языка по нёбу было мучительным. Она налила воды из крана в стакан, руки слегка дрожали. Первый глоток – ледяной, обжигающий – смыл лишь верхний слой пепла. Она выпила стакан до дна, потом еще один, чувствуя, как жидкость растекается по иссушенным тканям, принося временное, хрупкое облегчение. Но пустота внутри не заполнялась. "Пойду прогуляюсь… подышу воздухом" — мелькнула мысль, тихая и навязчивая, как эхо кошмара. Воздух. Простор. Тишина. Она натянула первые попавшиеся кроссовки на босую ногу, не завязывая, накинула тонкую кофту поверх пижамы и выскользнула за пределы дома. Ночной холод обнял кожу, заставив вздрогнуть, но он был желанным – острым, чистым, реальным. Ноги сами понесли ее по знакомой, вытоптанной тропинке, мимо спящих домов, дальше, к окраине, к месту силы и отчаяния. К скале над рекой. Туда, где всегда было спокойно, безлюдно и где каменистый выступ, нависающий над черной водой, оказывал на нее странное, гипнотическое успокаивающее воздействие. Или наоборот, притягивал магнитом беды. Дойдя, она остановилась на краю тропы. Внизу, в лунном свете, темнела и пенилась вода, глухой, непрерывный гул ее течения доносился снизу – древний, монотонный, завораживающий. Катя подошла к самому краю плато, остановившись в полуметре от пропасти. Гладкая, отполированная ветрами и дождями поверхность камня была прохладной даже сквозь тонкую ткань пижамных штанов. Она медленно опустилась, сложив ноги в неидеальную позу лотоса, спина прямая, но не напряженная. Руки легли на колени ладонями вверх, пальцы слегка расслаблены. Со стороны, в серебристом свете луны, она могла бы сойти за бездыханную статую – бледное лицо, застывшие черты, лишь легкое движение грудной клетки выдавало жизнь. Мысли, гулкие и тревожные, постепенно отходили на второй план, уступая место пустоте, заполняемой только ритмичным рокотом воды да шелестом ночного ветерка в редкой траве. Она просто смотрела в пустоту перед собой, сквозь нее, в какую-то точку в бесконечности. Ни анализа, ни страха, ни надежды. Только тихое душевное удовлетворение и хрупкое, как паутина, равновесие с самой собой, с этой ночью, с бездной внизу. Казалось, время остановилось. Сидела она так долго. Часы, наверное. Луна сместилась по небу. Тело затекло, но она не чувствовала дискомфорта. Уходить не было ни малейшего желания. Это место, эта тишина, этот гул – были убежищем. Глубокий, почти бессознательный вздох вырвался из груди. Взгляд машинально скользнул вниз, на левую руку. На запястье, поверх тонкого шрама, лежал вязаный браслет оранжевого цвета. Потрепанный, местами вытянувшийся, но знакомый до каждой ниточки. Пальцы сами потянулись к нему, коснулись шершавой шерсти. Мягкая, почти невесомая улыбка тронула ее губы. Этот кусочек пряжи… он столько прошел с ней. Сквозь смех и слезы, сквозь боль и редкие моменты покоя. Символ чего-то давнего, доброго, может, наивного… привязанности? Заботы? Того, что она все еще пыталась цепляться. И вдруг – словно щелчок. Или обрыв троса. Смирнова замерла. Совсем. Даже дыхание остановилось, застряв где-то в верхней части груди. В глазах, еще секунду назад отражавших лунный свет, вспыхнула чистая, первобытная паника. Знакомое, ненавистное чувство опустилось в самое нутро – тяжелое, ледяное, как гиря изо льда. И оно не просто опустилось – оно разрасталось. С невероятной скоростью, заполняя каждую клеточку, вытесняя остатки спокойствия, душив изнутри. Кожа, только что теплая от сидения, стала мертвецки бледной, почти фосфоресцирующей в лунном свете. По щекам, контрастом, вспыхнули яркие, лихорадочные пятна румянца. Зрачки расширились мгновенно, поглотив радужку, превратив глаза в два огромных, черных, бездонных колодца ужаса. Тело затрясло – сначала мелкой, предательской дрожью, которая тут же переросла в сильные, неконтролируемые конвульсивные вздрагивания. Казалось, кости стучат друг о друга. Боль подкатила волной – не локализованная, а всеобъемлющая, физическая и моральная одновременно, сдавливая грудь, выворачивая внутренности, сверля виски. "Надо уйти. Сейчас. Пока могу". Остаток разума, как последний маяк, кричал сквозь нарастающий шум в ушах. Она аккуратно, с нечеловеческим усилием, попыталась встать. Мышцы дрожали, ноги были ватными, но она поднялась! Неустойчиво, как новорожденный олененок, но на ногах! Маленькая победа. Но развернуться… Сделать шаг от края… Это оказалось невозможным. Гул в голове превратился в оглушительный рев, как реактивный двигатель на взлете. Перед глазами замелькали картинки – яркие, навязчивые, пульсирующие в такт сердцебиению. Веревка. Лекарства. Лезвие. И снова – темная вода внизу. Самые изощренные, быстрые, гарантированные способы. И с каждым кадром, с каждым ударом пульса, желание попробовать их, ощутить эту последнюю, освобождающую боль, нарастало, как прилив, захлестывая последние островки сопротивления. Гипноз самоуничтожения. "Спрыгни…" — шепнуло что-то внутри, голос был ее собственный, но чуждый, сладкий и ядовитый. "Тебе понравится… обещаю… Это легко. Быстро. Окончательно". Боль стала невыносимой. Ноги, державшие ее секунду назад, подкосились сами собой. Она рухнула на колени на холодный камень, едва успевая выставить вперед руки, чтобы не удариться лицом. Ладони впились в шершавую поверхность, ногти заскребли. Затуманенный взгляд, залитый слезами паники, самопроизвольно зацепился за ту самую линию – резкий переход камня в пустоту, в черноту ночи над водой. Всего в полуметре. "Давай…" — нашептывал голос, сливаясь с гулом воды. "Прыгай, прыгай, прыгай!" И сопротивление рухнуло. Как плотина под напором. Не было больше Кати, думающей, чувствующей, борющейся. Было только тело, управляемое слепым, всепоглощающим импульсом к небытию. Она не встала. Она подползла к самому краю, на четвереньках, движения резкие, животные. Остановилась. Голова наклонилась вниз. Черная, холодная бездна воды зияла в пятидесяти метрах ниже. Она казалась такой… притягательной. Решением. "Давай!" И она толкнулась. Не вверх, а вперед-вниз. Не прыжок отчаяния, а падение в объятия обещанного покоя. Воздух свистнул в ушах. Ветер рвал волосы, врезался в лицо, заставляя глаза рефлекторно зажмуриться. Ощущение невесомости длилось мгновение – одно бесконечное, наполненное диким ужасом и странным облегчением одновременно. Пятьдесят метров? Жалкие метры. Пролетела, будто за секунду. Затем – удар. Не о мягкую воду. Об асфальт. Как о бетонную плиту. Мир взорвался белой, всепоглощающей болью. Казалось, тело разорвало на молекулы. Кости, хрящи, плоть – все смешалось в один огненный вихрь агонии. Удар пришелся на бок, согнув ее пополам в воздухе, прежде чем инерция понесла вниз, в ледяную могилу. Холод. Абсолютный, пронизывающий до костного мозга. Он обжег кожу, как кислота. Она погружалась, не в силах пошевелиться, парализованная болью и шоком. Темнота. Давление в ушах. Пузыри воздуха рвались изо рта к далекой поверхности, отмеченной лунным светом – такому близкому и такому недостижимому теперь. Инстинкт. Древний, неистребимый. Легкие, задыхающиеся от нехватки воздуха, сжатые ударом, судорожно рванули диафрагмой. Катя сделала глубокий, рефлекторный вдох. Не воздух. Ледяную, солоновато-горькую воду. Она хлынула по дыхательным путям, обжигая, заполняя, разрывая нежные ткани изнутри. Невыразимая, жгучая боль в груди, как от раскаленного ножа. Кашель, который не мог вырваться, лишь гнал новые порции воды внутрь. Сознание помутнело, сузилось до точки. Боль от удара, леденящий холод, невыносимое жжение в легких – все смешалось. Перед глазами, сквозь толщу темной воды, мерцал тот самый яркий, лунный свет на поверхности. Красивый. Успокаивающий. Как последний маяк. Как оранжевый браслет на запястье, которого больше не было видно. Силы покидали. Тело обмякло, перестав бороться. Движения стали вялыми, беспомощными. Мысли угасали, уступая место тишине, тяжелой и бархатной. Боль постепенно отступала, растворяясь в наступающем онемении. Свет наверху казался все дальше, тусклее... Катя закрыла глаза. Не от боли. От усталости. От глубочайшего, всепоглощающего желания просто... перестать. Остановить эту невыносимую пытку существованием. Вода несла ее вниз, в темноту и тишину. Последняя искорка сознания погасла. Возможно... навсегда.