#Жизньболь

Дойдя до своего дома, Рома с облегчением толкнул тяжелую входную дверь, чувствуя, как окончательно выбился из сил. Привычный скрип петлей и запах домашней пыли, смешанный с запахом вчерашней еды, встретили его. Он запер дверь на все замки автоматическим движением, чувствуя, как с плеч спадает напряжение долгого дня. — Фух, боже, я так устал, — выдохнул он почти стоном, снимая грязные кроссовки и бросая их у порога. Его тело, казалось, налилось свинцом. Он прошел в гостиную, почти не глядя по сторонам, и тяжело плюхнулся на старый, продавленный диван. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Он закинул голову на спинку, закрыв глаза, и ощутил, как приятная прохлада ткани дивана касается его разгоряченной кожи. — Явился, не запылился, — раздался голос из глубины квартиры. Рома приоткрыл один глаз, не двигаясь с места. В дверном проеме гостиной стоял Женя, прислонившись к косяку. — Вечно ты куда-то на весь день пропадаешь… — продолжил он, но в его голосе не было упрека, скорее констатация факта. — Кстати, — протянул парень, наклоняясь и поднимая с пола смятую темную футболку. Рома узнал ее — та самая, старая, любимая, но уже давно протертая до дыр на локтях и по швам. Женя потряс ею в воздухе. — А можно я у тебя заберу вот эту футболку? Рома лениво повел на него взглядом, оценивая вид своей былой вещи. Мысль о том, что кто-то еще может в ней ходить, показалась ему странной, почти сюрреалистичной. — Эм… ну возьми если хочешь, — медленно проговорил он, чувствуя, как усталость замедляет его речь. — Она мне все равно уже не понадобится, разве что полы ей мыть. — Спасибо, — коротко кивнул Женя и так же молча исчез в коридоре, унося трофей с собой. Рома проводил его взглядом, в голове мелькнула смутная мысль: «Зачем она ему?», — но развивать ее не было ни сил, ни желания. Тишину, едва успевшую вернуться, разорвал резкий, настойчивый звонок телефона. Рома вздрогнул, внутренне поморщившись. Он с неохотой потянулся к столу, где лежал его мобильник. Экран светился незнакомым номером. Обычно он такие не брал, но сегодня что-то заставило его пальцы скользнуть по зеленой кнопке. Он медленно поднес аппарат к уху. — Здравствуйте, вы Роман? — в трубке прозвучал четкий, деловитый женский голос, лишенный всяких эмоций. — Да, — ответил Рома, насторожившись. — А вы кто? — его собственный голос прозвучал сипло от усталости. — Я медсестра в психиатрической больнице, — последовал ответ, от которого у Ромы похолодело внутри. — Вы Полину Морозову знаете? Мысль о Полине, запертой в таком месте, сжала ему горло. Он представил ее не по-детски испуганное лицо, ее растерянность. — О, да-да, знаю, — поспешил он сказать, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А я могу с ней поговорить? — Вы можете прийти, телефон я ей дать не могу, — ответила медсестра, и в ее тоне сквозил непоколебимый устав учреждения. Рома вздохнул. Конечно, не дадут. Все по правилам. — Мм, ясно, — он провел свободной рукой по лицу. — А Вы не хотите всё-таки озвучить причину, что заставила Вас набрать мой номер? Пауза в трубке затянулась. Он услышал легкий вздох. — В общем, она мне сказала, что у неё козленок есть, а что с ним делать она не знает. Вы бы не могли покормить его? Или отдать кому-то на время? — голос медсестры звучал так, будто она просила передать соль за обедом, а не обсуждала галлюцинации пациентки. Рома замер. В голове пронеслись воспоминания. Никаких козликов. Никогда. — Но у нее никогда не было никаких козликов… — тихо произнес он, больше для себя, чем для собеседницы. — Ну, вот сказала, что есть… — в голосе медсестры прозвучала легкая, уставшая укоризна. — Моё дело передать её просьбу, а помогать или нет, решать вам. Рома почувствовал тяжесть на сердце. Этот нелепый, скорее всего выдуманный козленок стал символом всего беспомощного и сломанного в Полине. — Окей, спасибо, что передали… — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Можно вопрос? — Можно, конечно, — ответил голос, уже слегка смягчившись. — Как она там? — выдохнул Рома, сжимая телефон в потной ладони. Ответ последовал незамедлительно, выученный и безэмоциональный. — Она довольно буйный пациент, домой постоянно просится. На счёт улучшения её здоровья, сказать ничего не могу, она у нас первый день. Слова «буйный пациент» отозвались в нем тупой болью. — Жаль, — прошептал он. И тут же, поймав себя на том, что это звучит беспомощно, добавил чуть громче, пытаясь вложить в голос каплю иронии, которой не чувствовал. — Передайте «привет» что-ли и что так уж и быть, присмотрю за её волшебным козликом. — Хорошо. Приходите, она будет очень рада, — сказала медсестра, и в ее голосе впервые прозвучали нотки чего-то человеческого. — Я знаю. До свидания, — Рома бросил телефон на диван, не дожидаясь ответа. Звонок прервался, оставив после себя гулкую тишину, которую теперь нарушало лишь тяжелое биение его собственного сердца. Он еще несколько минут сидел неподвижно, вперившись взглядом в потолок, где ползали блики от уличного фонаря. Потом, собравшись с силами, поднялся, как старик, и побрел в свою комнату. Механически скинул с себя уличную одежду, ощущая, как каждый мускул ноет от усталости, и натянул мягкие, потертые домашние штаны и футболку. Приготовился ко сну, совершая привычные ритуалы: поправил одеяло, стряхнул крошки с подушки. Мысли уже начинали медленно и беспорядочно планировать завтрашний день: больница, Полина, этот дурацкий козленок… Парень вырубил свет и лег в кровать, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. Но сон не шел. Эта ночь стала для Ромы одной из тех, когда темнота за окном кажется слишком густой, а тишина в комнате — слишком громкой. Он ворочался с боку на бок, ища максимально удобную позу, но предательски острые углы собственных мыслей кололи его, не давая расслабиться. Образ Полины в больничной палате — крутился в голове бесконечной, беспокойной каруселью, заставляя его метаться по постели до самого утра.

***

Сознание Ромы медленно всплывало из глубокой, тёмной ямы сна. Где-то на границе реальности и грёз ему почудился голос, настойчивый и чужеродный. Он попытался зарыться глубже в подушку, уйти от этого звука. — Ром, вставай, — голос прозвучал снова, уже чётче, пробиваясь сквозь вату сна. Это был Женя. Мысль о том, чтобы подчиниться, даже не возникла. Веки были свинцовыми, тело — ватным и неподъёмным. Сквозь сонное оцепенение прорвался хриплый, не свойственный ему голос: — Иди нахуй, я сплю! — это прозвучало почти рефлекторно, как шипение раздражённого кота. Но голос не отставал, добиваясь своего. — Ты время видел? — спросил светловолосый, и в его интонации слышалось нечто, заставившее Рому насторожиться даже сквозь сон. Он с силой прижал лицо к прохладной стороне подушки, пытаясь вернуться в небытие. — Я же говорю, отстань, дай поспать! — его собственный голос прозвучал приглушённо, упрямо. Ему мерещилось, что прошло всего несколько часов с тех пор, как он лег. — Время третий час, — фраза прозвучала как удар хлыста. Сон как рукой сняло. Третий час? Это не укладывалось в голове. Он резко, почти инстинктивно, подскочил на кровати, сердце бешено заколотилось где-то в горле. Выпученными, затуманенными сном глазами он уставился на электронные часы на тумбочке. Красные цифры безжалостно показывали 15:03. Чёрт. Чёрт! Он проспал половину дня. — Вставай, я помню ты кому-то что-то обещал сделать, — голос Жени прозвучал уже с той невозмутимостью, которая бесила больше всего. Мысль о вчерашнем разговоре с медсестрой, о данном ей слове, пронзила мозг, как игла. Но сначала — возмущение. Как он посмел? — Ах, да… точно… — он прокашлялся, пытаясь очистить сонный хрип из горла и собраться с мыслями. — Кхм, а ты знал, что подслушивать чужие разговоры не прилично? — спросил он, пытаясь натянуть на себя подобие обиды, хотя внутри клокотала паника из-за потерянного времени. — Если бы не я, ты бы проспал ещё часов двенадцать, так что иди давай, — Женя стоял в дверях, его поза и тон не оставляли пространства для споров. Он подгонял его, и в этом было что-то отеческое, что раздражало ещё сильнее. Сопротивление было бесполезным. С громким, театральным вздохом капитуляции Рома сбросил с себя одеяло. Прохладный воздух комнаты обжег кожу. — Да ладно, всё… встаю… — пробормотал он, уже чувствуя, как тяжесть предстоящего дня начинает давить на плечи. Он потянулся к штанам, скомканным на стуле, мысленно уже прокручивая маршрут до больницы.

***

Рома толкнул калитку, и та с тихим, жалобным скрипом подалась внутрь, будто и не была толком закрыта. Он шагнул во двор, и его взгляд сразу же наткнулся на маленькую, съежившуюся фигурку в тени старого сарая. Маленький черный козлик сидел, подобрав под себя свои тонкие, почти невесомые на вид ножки. Он напоминал комок испуганной темноты, брошенный посреди заросшего бурьяном двора. Животное заметило его мгновенно. Рома увидел, как по его черной шкурке пробежала судорога страха. Козленок не побежал, не рванулся прочь — ему, видимо, просто некуда было бежать. Он лишь замер, вжавшись в землю, его большие, темные глаза, полные немого ужаса, были прикованы к незнакомцу. Судьба принесла ему очередное испытание, и он покорно его ждал. В Роме не шевельнулось ни страха, ни даже настороженности. Лишь какая-то щемящая жалость, смешанная с абсурдностью всей ситуации. Он медленно, стараясь не делать резких движений, приблизился и, оставив между ними почтительное расстояние, присел на корточки. Пыльная земля тут же впечаталась в джинсы. — Ну что, кормить тебя будем? — его голос прозвучал тихо, почти ласково, вопрос был риторическим, обращенным скорее к самому себе. Он потянулся к пластиковому пакету. — Честно, не ебу, что едят козлята, поэтому… на, — он вытащил несколько свежих, хрустящих листьев капусты и заранее нарезанные дольки яблок, источавшие сладковатый запах. Разложил угощение на раскрытой ладони, протянул её. Черный козлёнок насторожился ещё сильнее. Рома видел, как его нос задрожал, улавливая соблазнительные запахи. Интерес в его глазах боролся с первобытным страхом. Но сдвинуться с места он так и не посмел, оставаясь своим темным, напряженным комочком. — Ну чё ты, ешь давай! — Рома слегка помялся, чувствуя неловкость. — Или съедят меня, если я тебя не покормлю, — добавил он, пытаясь шуткой разрядить ситуацию, которая была смешной и грустной одновременно. Уговаривать было бесполезно. С тихим вздохом Рома сам сократил дистанцию, подвинувшись на коленях по земле. Козленок резко вскочил на свои хрупкие ножки, отпрянув на шаг. Теперь он стоял, настороженно уставившись на этого настырного незнакомца и его протянутые руки, полные непонятных даров. Прошло еще несколько долгих минут. Рома терпеливо сидел, неподвижно держа ладони с едой, бормоча что-то успокаивающее под нос. Он наблюдал, как страх в глазах животного постепенно начинает уступать место любопытству, голоду, может быть, даже смутному пониманию, что ему не причинят вреда. И наконец, осторожно, тычась мягкой мордой в его пальцы, козленок начал есть. Сначала нерешительно, потом все увереннее, хватая прохладные листья капусты и сладкие дольки яблок. — Вот, хороший мальчик… или девочка? — Рома осторожно, чтобы не спугнуть, протянул руку и коснулся шерстки на загривке. Она оказалась на удивление грубой и плотной. — Короче, молодец… кушай, кушай… силы тебе нужны, — бормотал он, чувствуя странное умиротворение от этого простого действия — накормить голодное существо. Когда в ладонях не осталось ничего, кроме запаха яблок, Рома медленно поднялся. Козленок уже не шарахался, а смотрел на него с тихим, почти доверчивым ожиданием. — Ну, а мне уже пора. Ещё приду, не скучай, — пообещал он тихо, больше самому себе, чем животному. Он вышел за калитку и аккуратно закрыл её, оставляя за собой маленькое черное существо.

***

Дорога до психбольницы показалась Роме бесконечно длинной. Он шел по пыльной проселочной дороге, петляющей между покосившихся заборов и спящих под зимним небом огородов. Под ногами хрустел мерзлый гравий, ветер трепал волосы и забирался под куртку ледяными пальцами. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом старых деревьев да редким карканьем ворон. В голове навязчиво крутилась одна и та же мысль: «Во что они её превратили?» Он чувствовал тяжесть на душе, словно проглотил камень, и с каждым шагом эта тяжесть становилась все невыносимее. Чем ближе он подходил к окраине деревни, тем мрачнее становился пейзаж. Вот уже и последние дома остались позади, а впереди, на пригорке, возвышалось мрачное кирпичное здание с зарешеченными окнами — психбольница. Оно словно вросло в землю, темное и неподвижное, как сама болезнь. Рома свернул с дороги на тропинку, ведущую прямо к массивным железным воротам. Воздух здесь всегда пахнет стерильной чистотой, смешанной с запахом старой плитки и отчаяния. Он сделал последний рывок, почти побежал, пытаясь убежать от собственных тревожных мыслей, но они настигали его, становясь только острее. Толкнув тяжелую дверь, он очутился в холодном, слабо освещенном холле. Его шаги гулко отдавались по кафельному полу, нарушая давящую тишину. За стойкой регистратуры, освещенной мерцающей лампой дневного света, стояла медсестра в белоснежном халате. Её лицо было бесстрастным, словно высеченным из камня. Рома подошел, чувствуя, как подступает комок к горлу. — Так, молодой человек, вы к кому? — её голос прозвучал сухо и официально, без тени теплоты. Она даже не подняла на него глаз, продолжая что-то писать в толстой кипе бумаг. Рома сделал глубокий вдох, пытаясь собраться. Его ладони вспотели. — Добрый день. Мне вот вчера сказали, что я могу Полину Морозову навестить. Так ведь? — его собственный голос показался ему неестественно громким в этой гробовой тишине. Медсестра наконец подняла на него взгляд. Её глаза были холодными и оценивающими. — Так… Морозова… — она протянула имя, словно пробуя его на вкус, и её пальцы с длинными, остро отточенными ногтями застучали по клавиатуре старого компьютера. Экран мерцал, отбрасывая синеватый свет на её лицо. — Есть такая. Вы ей кем приходитесь? — её взгляд снова уткнулся в Рому, пронзительный и недоверчивый. Вопрос застал его врасплох. Он почувствовал легкую панику. Кто он ей? Друг? Знакомый? Этого явно будет недостаточно. — А… ну, другом, близким, достаточно. Это разве имеет значение? — он попытался сделать голос уверенным, но внутри всё сжалось. Уголки губ медсестры дрогнули в подобии улыбки, но в глазах не появилось ни капли тепла. — Имеет, — пауза повисла тяжелым грузом. — Можно ваш паспорт? — она протянула руку, ожидая. В голове у Ромы пронеслась паническая мысль: «А я его брал вообще…?» Сердце заколотилось чаще. Он начал лихорадочно ощупывать карманы джинсов, затем куртки. Где-то глубоко в кармане он нащупал знакомый жесткий краешек. Облегченный выдох вырвался из его груди. — Секундочку… — он пробормотал, доставая заветный документ. Кожаная обложка была слегка потрепана. Он протянул паспорт медсестре, чувствуя, как дрожат его пальцы. — Вот. Пока она изучала документ, вглядываясь то в фото, то в его лицо, боковым зрением Рома заметил движение у входа. Знакомый силуэт, знакомые движения. Он обернулся, и напряжение немного спало. — О, привет. Ты тоже к Полине? — его голос прозвучал с неподдельным удивлением и каплей надежды, что он не один в этом мрачном месте. Женя Лесникова стояла, засунув руки в карманы пальто. Её лицо было серьезным, но в глазах читалась та же тревога, что грызла и его. — Да. Пришла поприветствовать и спросить как дела у неё, — её голос был тихим, почти приглушенным, будто она боялась нарушить здешнюю тишину. Рома кивнул, чувствуя странное утешение в её присутствии. — Ясно, тоже самое… — он произнес, и в этих словах был целый мир общего понимания и беспокойства за одного человека. В это время медсестра закончила свои манипуляции. — Вот, ваш пропуск, — она протянула ему обратно паспорт и небольшой бумажный бланк. — Идёте прямо по коридору до конца и потом свернёте налево, кабинет 215. Там подождёте Морозову, мы её приведём. Правила безопасности на столе лежать будут, — её указания прозвучали как отрепетированная годами фраза. Она снова уткнулась в свои бумаги, словно его больше не существовало. — Спасибо, — пробормотал Рома, сжимая в руке пропуск. Бумага казалась хрупкой и незначительной в этом жутковатом месте. Он двинулся по длинному, безликому коридору. Стены были выкрашены в тусклый салатовый цвет, по ним кое-где ползли трещины. Из-за некоторых дверей доносились приглушенные голоса или тишина, которая была еще страшнее. Воздух был густым и тяжелым, пахло антисептиком и чем-то еще, неуловимо грустным. Кабинет 215 оказался небольшой комнатой с голыми стенами, пластиковым столом и двумя стульями. На столе лежала папка с надписью «Правила безопасности». Рома машинально взял её, но слова расплывались перед глазами. Он не мог сосредоточиться. Вместо этого он слушал тиканье часов на стене, каждый щелчок которого отдавался эхом в пустой комнате. Он нервно перебирал края пропуска, чувствуя, как тревога нарастает с каждой минутой. Что они с ней сделали? Как она выглядит? Узнает ли она его? Вскоре за дверью послышались шаги и скрип колес. Сердце Ромы ёкнуло. Дверь открылась, и в комнату въехала Полина. Она сидела в инвалидной коляске, и её лицо было бледным и уставшим. Но в глазах, когда она увидела его, мелькнула искорка узнавания. — Так, правила безопасности прочитали? — спросила женщина, что привезла Морозову. Её тон был ровным, профессиональным, лишенным всяких эмоций. Рома кивнул, даже не глядя в папку. — Да, прочитал, — он сказал это автоматически, его взгляд был прикован к Полине. — Хорошо, тогда я вас оставлю на определённое время, — женщина развернулась и вышла, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко. В комнате повисла напряженная тишина. Рома смотрел на Полину, на её руки, лежащие на коленях, на коляску… — Чтож… как поживаешь? — это был первый, самый простой и самый дурацкий вопрос, который пришел ему в голову. Он ненавидел себя за его банальность. Полина горько усмехнулась, и её голос прозвучал тихо, без обычной энергии. — Как видишь, даже ходить не могу… — она пожала плечами, и в этом жесте была такая безысходность, что у Ромы сжалось сердце. Он с недоумением посмотрел на инвалидную коляску, не в силах понять. — А это типа тебя так обезвредили? Чтобы поспокойнее стала? — в его голосе прозвучало неподдельное возмущение. — А это меня так лечат, — ответила Полина, и её взгляд опустился на собственные неподвижные ноги. В её голосе не было ни злости, ни страха, лишь глубокая, всепоглощающая усталость. В этот момент дверь снова открылась, и в кабинет вошла Евгения. Она остановилась рядом с Ромой, её присутствие было спокойным и твердым. — Здравствуйте, — поздоровалась она, её взгляд скользнул с Ромы на Полину, полный тихого сочувствия. А после спросила мягко. — Лечение помогает? Полина скептически взглянула на новую гостью, её брови слегка поползли вверх. — А вы кто? — в её голосе прозвучала легкая оборона. Женя не смутилась. — А, забыла представиться. Евгения Лесникова. — Очень приятно, Полина, — девушка в коляске представилась автоматически, а затем, после тяжелой паузы, выдохнула. — Я домой хочу… Я здесь с ума сойду… Или меня попросту убьют, — в этих словах была не детская обида, а настоящая, взрослая тоска. — Тебе тут помогут, — произнесла Женя, и в её голосе прозвучала попытка ободрить, но даже она не смогла скрыть неуверенность. — Думаешь? — Полина посмотрела на нее с горькой усмешкой, будто спрашивая: «Ты и правда в это веришь?» — Думаю да, тут конечно работники могут относиться к вам как к животным, но вылечившись, вы будете жить с чистого листа и уже здоровыми, — Женя попыталась улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, почти болезненной. Рома, слушая это, почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он вмешался, пытаясь вернуть разговор в более реальное русло: — Ну, не убьют это точно… — он попытался шутить, но шутка провалилась в гробовой тишине. — …а сколько тебе ещё здесь придётся времени провести? — Не знаю я… Не знаю… — Полина покачала головой, и её голос внезапно сорвался, в нем появились нотки прежней, знакомой силы, но теперь это была сила отчаяния. — Это ведь далеко не лечение… Это… Это издевательство! — Не преувеличивай, не может здесь быть все настолько плохо… — Рома пробормотал, но сам в это не верил. Он видел её глаза. — Да что ты говоришь? — она резко повернула к нему голову, и в её глазах вспыхнул огонь. — Ты знаешь из-за чего я ходить не могу? Ты видел какие процедуры я посещаю? Евгения тихо встряла, её голос был спокоен, но в нем слышалась неподдельная тревога: — Насколько я понимаю это связанно с электричеством? — она смотрела прямо на Полину, ища подтверждение своим худшим подозрениям. — В точку, второй день уже… — Полина опустила голову, словно говоря о самой обыденной вещи в мире. Её покорность была пугающей. Рома смотрел на неё, и ему стало физически плохо. Он представил её, подключенную к аппаратам, и содрогнулся. — Не видел, но люди, которые здесь работают, вряд ли делают это ради забавы. Потерпи, я думаю ты скоро вылечишься… — он сказал это, пытаясь убедить в первую очередь самого себя. Его взгляд был полон сочувствия, но и беспомощности. — Ужас, — прошептала Женя, и на её лице отразился настоящий ужас. — Ты давала согласие на ЭСТ? — её вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Полина горько рассмеялась, коротким, сухим смехом. — Нет, меня никто не спрашивал. Я уже смирилась с этим… Пусть делают что хотят… Похер как-то, — в её голосе была леденящая душу апатия, окончательная капитуляция. Женя тяжело вздохнула, посмотрела на часы на руке. — Понятно, выздоравливай. В следующий раз постараемся с Петровым прийти. Если он сможет, — в её голосе прозвучала какая-то неуверенность, когда она произнесла имя. Полина уловила это мгновенно. — Хорошо, а что с ним кстати? — её взгляд стал пристальным, изучающим. — Мм… Отлично. С ним всё отлично, — Женя натянуто улыбнулась, и эта улыбка была настолько фальшивой, что Рома отвернулся. — Вы врать все не умеете или чё? — Полина не стала церемониться. Она смотрела на Женю прямо, вызывающе. Та вздохнула, сдаваясь. — Да не, врать то я умею. Просто мелкий что-то в детсаду натворил. А так да, с ним всё отлично. Живёт, книги читает. Как был козлом, так и остался. Ничего нового, — она произнесла это быстро, стараясь звучать убедительно, но слишком много деталей выдавало её. — И он в больнице, я права? — Полина не отступала. Её интуиция, казалось, обострилась здесь до предела. Женя замялась на секунду, затем махнула рукой. — Своим мелким прививки делает, — это прозвучало как отмазка, и все в комнате это поняли. — Угу… Ясно. Привет ему передавай, — Полина откинулась на спинку коляски, и в её голосе появилась усталая покорность. — Да, конечно, — Женя улыбнулась, но на этот раз улыбка была более искренней, печальной. — Хорошо, спасибо… — Полина помолчала, рассматривая Евгению. — А мы с тобой раньше были знакомы? — Нет, но про тебя я наслышана, — ответила Женя мягко. — От кого? — бровь Полины поползла вверх. — От самого же Петрова. — Понятно, — Полина кивнула, переваривая информацию. — А зачем вы пришли? — её вопрос прозвучал не грубо, а с искренним любопытством. — Тебя навестить, — Евгения пожала плечами, как будто это было самое естественное дело в мире. — Ясно, Рома то понятно зачем пришёл, а вас я даже не знаю. Ну приходите ещё, а то тут можно от одиночества и скуки умереть, — Полина попыталась улыбнуться, и в этой улыбке была тень её прежнего, до больничного, «я». — Обязательно навестим тебя ещё раз, — Рома улыбнулся ей в ответ, и в эту секунду он почувствовал прилив надежды, слабый, но настоящий. — Хорошо, буду ждать, — её голос стал тише, усталее. В этот момент дверь открылась, и в кабинет снова вошла медсестра. Её лицо было непроницаемым. — Так, время вышло, до свидания, — её тон не оставлял пространства для возражений. Рома поднялся, чувствуя странную пустоту. Всё произошло так быстро. — Мгм.пока, Полин! — он помахал ей на прощание рукой, стараясь, чтобы улыбка не сошла с его лица. Затем вышел в коридор, и холодный воздух больницы снова обжег ему легкие. — Пока, Полина! — попрощалась Лесникова, её голос прозвучал сзади, и затем дверь закрылась, снова запирая Полину в её комнате. Рома быстрыми шагами зашагал по коридору, не оглядываясь. Ему нужно было выбраться отсюда, вдохнуть свежего воздуха, стряхнуть с себя это давящее ощущение. Он вышел из здания, и солнечный свет, хоть и зимний, ослепил его. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь очистить легкие от больничного запаха. Он уже почти дошел до ржавой калитки, ведущей с территории больницы на проселочную дорогу, как его взгляд зацепился за одинокую фигуру на скамейке у главного входа. Девушка сидела неестественно прямо, словно манекен, её невысокая худая фигура казалась совсем потерянной на фоне громады кирпичных стен. Короткие белёсые волосы были всколочены, словно их рвали на себе. Но не это заставило его кровь похолодеть. Её руки, лежащие на коленях, а также светлая рубашка были испещрены алыми брызгами, будто её обрызгали из шланга с краской. Только это была не краска. Рома замер, и знакомый до тошноты медный запах ударил в ноздри даже с этого расстояния. Она сидела в причудливых узорах из запёкшейся и свежей крови, ярко-алой на фоне бледности её кожи и светлых волос. Но самое жуткое было не это. Она тихо разговаривала, её губы беззвучно шевелились, а затем она кивала, словно отвечая невидимому собеседнику. Её взгляд, ярко-зелёный и абсолютно пустой, был устремлен в пространство перед собой, в никуда. Она улыбнулась чему-то, и эта улыбка была леденящей душу своей неестественной нежностью, адресованной пустоте. И всё же… что-то в наклоне головы, в овале лица… Он знал это лицо слишком хорошо. Знакомое до боли, но искажённое до неузнаваемости. Он резко остановился, как вкопанный. Сердце пропустило удар, замерло, а затем заколотилось с бешеной силой, яростно стуча в висках. — Катя?! — его собственный голос прозвучал хрипло, сорвавшимся шепотом, полным невероятного ужаса и отрицания. Это не могла быть она. Не здесь. Не такая.

***

Сознание возвращалось к Кате медленно, словно всплывая со дна темного, вязкого озера. Первым пришел звук — пронзительный, режущий, ворвавшийся в самый мозг. — Рота подъём! Её глаза сами собой распахнулись, чтобы тут же встретиться с парой насмешливых серых глаз. Над ней, буквально в сантиметре от носа, висело ухмыляющееся лицо Саши. Адреналин ударил в виски, заставив сердце бешено колотиться. — Блять, долбаёб, у меня чуть перепонки не лопнули, — её голос прозвучал хрипло, прокуренным шепотом. Она инстинктивно прижала ладонь к заложенному уху, словно могла заглушить этим жестом его оглушительный крик. Медленно, ощущая тяжесть в каждой конечности, она села на скрипучем диване, с которого скатилось одеяло. Саша отступил на шаг, его призрачная фигура слегка колыхалась в воздухе. — Ну извините, я заебался ждать, когда ваше величество соизволит проснуться, — он фыркнул, скрестив руки на груди. Его улыбка не сходила с лица, но в ней читалось знакомое ему одному нетерпение. Катя смотрела на него снизу вверх, и возмущение медленно сменялось привычным раздражением. Утро начиналось прекрасно. — И нахер? — выдохнула она, сгоняя с лица остатки сна. — Мне скучно, — просто ответил он, как будто это объясняло всё. Как будто его скука была достаточным поводом для террора. Не удостоив его больше ответом, Катя поднялась с дивана. Пол был холодным под босыми ногами. Она побрела в ванную, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Вода из-под крана была ледяной, но она умылась с наслаждением, пытаясь смыть липкие остатки сна и его навязчивое присутствие. Зубная паста обожгла свежестью, а щетка будто счищала с эмали и всю вчерашнюю горечь. Она не смотрела в зеркало, боясь увидеть в отражении не только себя, но и его стоящую за спиной тень. Мысль о завтраке вызывала тошноту. Пустота в желудке была предпочтительнее любой еды. Выйдя из ванной, она обнаружила, что Саша не исчез. Он таскался за ней по пятам по всей квартире, как тень, молчаливый, но невыносимо навязчивый. Его взгляд, полный какого-то непонятного любопытства, буквально прожигал её спину. Она чувствовала себя зверушкой в клетке, за которой пристально наблюдает невидимый посетитель зоопарка. — Эй, белобрысая, я жрать хочу! — из кухни донесся требовательный, знакомый голос Ежевики. Облегчение, что есть хоть кто-то адекватный. — Сейчас! — крикнула Катя в ответ, поспешно насыпая сухой корм в пластиковую миску. Кошка тут же уткнулась в нее, громко чавкая. Звук был удивительно успокаивающим, земным. Пока Ежа уплетала завтрак, Катя начала одеваться. Она натянула старую, потертую юбку миди и светлую рубашку. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь хрустом корма. — Интересные видео ты смотрела вчера однако, — Саша нарушил тишину. Его голос прозвучал невзначай, слишком невинно. Рука Кати замерла на рукаве рубашки. Холодок пробежал по спине. — Я не знаю, что тебе на это ответить, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Катя отвернулась, делая вид, что ищет что-то в комоде, чтобы скрыть лицо. Её пальцы сами нашли старый рулон бинтов в ящике. Механически, почти не глядя, она начала разматывать старые, слегка затхлые бинты с предплечий. Кожа под ними была бледной, почти синей, а сами раны, неглубокие, но красные и воспаленные по краям, казались свежими. — Ёперный театр, я думал, оно быстрее заживёт, — выругался Саша. Его голос потерял всю свою прежнюю легкость, в нем прозвучала неподдельная досада, даже тревога. Он смотрел на её руки, и его лицо исказилось гримасой, словно от физической боли. Катя пожала плечами, стараясь не смотреть на него и на свои руки. — Да похуй, главное, что не болит, — пробормотала она, начиная наматывать новые, чистые бинты. Белая ткань плотно облегала кожу, скрывая всё. Рутинное действие успокаивало. Внезапно Саша встрепенулся, его голова резко повернулась к входной двери. — Оп, к тебе тут в гости, — бросил он и растворился в воздухе, словно его и не было. Тишина, которую он оставил после себя, была оглушительной. И её тут же нарушил четкий, настойчивый стук в дверь. Катя резко дернула рукава вниз, скрывая бинты. На запястье мелькнул оранжевый плетеный браслет. Она провела рукой по волосам, сделала глубокий вдох и пошла открывать. Подойдя к двери, она отворила её. На пороге стоял невысокий мужчина. Его лицо показалось смутно знакомым. — Эм… здравствуйте? — поздоровалась Катя, неуверенно улыбаясь. — Ох, здрасьте, юная леди. Не помните меня? — его лицо расплылось в доброй, широкой улыбке. Он указал пальцем на её левое запястье. — Я тот человек, что подарил вам эту безделушку. В памяти что-то щелкнуло. — А, точно. Конечно, я вас помню, — её улыбка стала чуть увереннее. — Так вот, я недавно обнаружил, что мы с вами соседи, — продолжал он, его глаза, маленькие и внимательные, исподлобья рассматривали её. — Не желаете ли сходить сегодня ко мне на чай? Предложение прозвучало невинно, но что-то внутри Кати насторожилось. Шестое чувство, тихий, но настойчивый голос, шептал: «Откажись». — Конечно, зайду, — почему-то сказала она вслух. — Во сколько? — В шестнадцать тридцать, возле дома справа от вашего, — он кивнул в сторону своего жилища. — Хорошо, увидимся… э… — Григорий, — подсказал он. — Окей, увидимся, Григорий. — До встречи, Катерина, — он помахал рукой и скрылся за калиткой. Дверь закрылась, и Катя прислонилась к ней спиной. В квартире было тихо. Ежевика доедала корм. Саша не появлялся. Но чувство тревоги не уходило, оно висело в воздухе тяжелым, липким предчувствием. Все оставшиеся до встречи часы она провела в странном, отрешенном состоянии. Шестое чувство кричало, чтобы она никуда не шла, но любопытство и какая-то необъяснимая тяга были сильнее. Решив перестраховаться, она зашла в спальню. Из ящика тумбочки она достала набедренную кобуру из грубой кожи. Холод металла знакомо коснулся кожи, когда она всунула в неё пистолет. Рядом лег охотничий нож. Чехол она решила не брать — он только мешает. Вес оружия на бедре был непривычным, но обнадеживающим. Ровно в шестнадцать двадцать пять она вышла из дома. Воздух был прохладным. Калитка соседа была чуть приоткрыта, словно её ждали. Тихий скрип петлей, и на пороге появился Григорий. — Здравствуй, Катерина, проходи, — его улыбка показалась ей слишком широкой. Он впустил её вперед в небольшой, ухоженный дворик, затем обогнал и распахнул входную дверь. — Вот, проходи, усаживайся, чай уже готов. Внутри пахло старой мебелью, воском и чем-то сладковатым, приторным. Он усадил её за кухонным столом, покрытым пёстрой клеёнкой, и принялся суетиться у плиты. Со стороны это выглядело почти забавно: маленький, вертлявый человечек едва дотягивался до полок в шкафчиках, доставая фарфоровые чашки с нежными цветами. Вскоре они сидели друг напротив друга. Пар от чая поднимался тонкими струйками. В тишине было слышно, как тикают настенные часы. Катя подняла чашку, стараясь не смотреть на него прямо. — Как у тебя дела в последнее время? — Григорий откашлялся, нарушая молчание. Его пальцы нервно перебирали край салфетки. — Да нормально всё, живу себе спокойно, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. Ложка в её руке принялась нервно постукивать по краю чашки, выдавая внутреннее напряжение. — Слышал, у тебя вчера было день рождение. С прошедшим. — Благодарю. Неловкая пауза повисла в воздухе, густая и тягучая. Катя чувствовала его взгляд на себе. Он не смотрел ей в глаза — его внимание было приковано к оранжевому браслету на её запястье. Его взгляд, казалось, пытался прожигать нитки насквозь. Катя старалась отвлечься, рассматривая обстановку. Старомодные обои в цветочек, выцветшие занавески, икона в углу. Но ничто не могло заглушить нарастающее чувство опасности. Ей хотелось поскорее уйти, вырваться из этой давящей, сладковатой атмосферы. — Я наверное пойду… — сказала она, допивая последний глоток остывшего чая. Она отставила чашку и начала подниматься. — Стой! — его голос сорвался на крик. Он резко ударил ладонью по столу. Фарфор звякнул. Катя вздрогнула, отпрянув назад. — Из-извини… — он попытался взять себя в руки, но его глаза бегали. — Не уходи, посиди ещё, у меня вон, конфеты есть… — он затараторил, суетливо указывая на вазочку на полке. — Ничего страшного, мне чёт поплохело, я пойду… — Катя сделала шаг к выходу, её рука инстинктивно потянулась к бедру, где под тканью юбки угадывался твердый контур пистолета. Он вскочил и бросился к ней, его пальцы впились в её руку выше локтя. Хватка была неожиданно сильной. — Стой! Ещё рано! — Да что с вами?! Пустите меня домой… — её голос дрогнул. В ушах зазвенело. Комната поплыла перед глазами, краски смешались в мутное пятно. Сильное головокружение ударило в виски. Она почувствовала, как подкашиваются ноги. Пол с грохотом устремился ей навстречу, и всё поглотила чернота.

***

«Какая же я тупая» — мысль пронеслась в голове Кати, острая и беспощадная, пока она извивалась на холодном бетонном полу подвала, пытаясь хоть как-то дотянуться зубами до узла на верёвках, стянувших её запястья. Верёвка впивалась в кожу, оставляя красные, воспаленные борозды, а каждое движение вызывало новую волну боли. Туго затянутые узлы не поддавались, пальцы затекли и почти онемели от недостатка крови. Со странным облегчением она заметила, что её руки были связаны спереди, а не за спиной. Эта маленькая оплошность со стороны сумасшедшего соседа давала ей призрачный шанс. Почему-то мужчина решил их связать спереди, а не как обычно все делают, за спиной. Возможно, он счел её слишком слабой, слишком беззащитной. Возможно, просто поспешил. Как бы то ни было, эта ошибка могла стоить ему жизни. Она уже как битый час, не переставая, металась в мыслях, пытаясь экстренно придумать, как спасти саму себя. Страх давно сменился холодной, ясной яростью. Тело ныло от неудобной позы, каждое ребро, каждый позвонок отзывался тупой болью. Ноги, туго стянутые той же грубой верёвкой между собой, затекли и потеряли чувствительность. И вдруг, как удар тока, её пронзила спасительная мысль. Оружие! Она же не зря его взяла. Связанными руками она с трудом подтянула подол юбки, обнажив кобуру на бедре. Пальцы, одеревеневшие и непослушные, с трудом расстегнули пряжку. Холодная рукоять охотничьего ножа коснулась её кожи, и в душу хлынула волна безумной надежды. «Хм, оказывается, не такая уж и тупая» — едва сдерживая торжествующую улыбку, она покрепче схватила нож двумя связанными ладонями, ощущая его вес и смертоносную уверенность. Поменяв положение, она вытянула онемевшие ноги вперёд, подтянувшись к ним. Следующие минуты растянулись в вечность. Она пилила верёвку на своих лодыжках сжатыми вместе кулаками, движения были неуклюжими, опасными — лезвие то и дело соскальзывало, рискуя впиться в плоть. Дыхание свистело в груди, на лбу выступил холодный пот, смешиваясь с пылью. Наконец, с последним усилием, волокна лопнули. Свобода! Ноги, покалываемые тысячами игл, были освобождены. Осталось самое сложное — верёвки на руках. Теперь задача казалась почти невыполнимой. Повернув лезвие острейшей кромкой на себя, она начала водить им по туго натянутой верёвке между запястьями. Каждое движение было наполнено адреналином и страхом — одно неверное, и она могла перерезать себе вены. Она чувствовала, как лезвие скребёт по волокнам, медленно, мучительно медленно перерезая их одно за другим. Внезапно одна из петель ослабла, и она, с силой дернув руками, разорвала её. Кисти, налитые свинцом и болью, наконец-то были свободны. Кровь хлынула к пальцам, вызывая мучительное, но сладкое жжение. «Плохо ты подготовился, дядя» — подумала она, с наслаждением разминая онемевшие запястья. Девушка подняла нож, перехватив его уже одной, уверенной рукой. Сталь блеснула в полумраке подвала. В этот момент сверху донеслись четкие, мерные шаги. Затем — щелчок замка и скрип открывающейся двери, ведущей вниз, в её темницу. Катя молниеносно вскочила на ноги, отбросив остатки верёвок. Она прижалась к сырой, холодной стене прямо у входа, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, но в голове была идеальная, ледяная ясность. Она встретит своего похитителя с приятной новостью о его скорой кончине. Дверь медленно, со скрипом отворилась. В проёме возникла тень. Не раздумывая, вложив в удар всю ярость, весь накопленный страх и отчаяние, она с силой вонзила нож ему в шею. Лезвие вошло глубоко, с противным, влажным звуком. Густая, тёмная кровь хлынула из разрезанной сонной артерии, брызнув ей на лицо, в волосы, залив руки. Тёплая и липкая, она текла по её коже. Сосед даже не успел издать звука. Его глаза, внезапно остекленевшие от непонимания и шока, расширились. Он безвольно рухнул на пол, тяжело и окончательно. — Ещё бы выстрелить тебе в лоб, но пули жалко тратить, — фыркнула Катя, с отвращением глядя на расплывающееся по бетону алое пятно. Она нависла над трупом, её грудь вздымалась от учащённого дыхания. Сзади раздались тихие, ироничные хлопки, эхом разнёсшиеся по сырому помещению. — Молодчина, Смирнова, — голос Саши прозвучал весело и почти гордо, нарушая зловещую тишину. — Как же весело, ха-ха-ха, — с горькой, нервной усмешкой ответила она и с силой пнула лежащее тело ногой, ощущая под ботинком безжизненную тяжесть. Затем подошла к призраку друга. — Ой, не будь такой занудой, — он усмехнулся, засунув руки в карманы и наблюдая за ней с невозмутимым видом. — Да что ты? Не тебя тут похищают, — парировала она, всё ещё не в силах унять дрожь в руках. — Дала бы хоть ему шанс на последнее слово, — пожал плечами Саша. — Ага, чтобы как в фильмах, вместо того чтобы убить главного злодея, нужно дать ему высказаться. Не, нихуя, я ещё жить хочу, — её голос звучал резко, с примесью ещё не остывшей ярости. — Прошлой ночью ты была другого мнения, — заметил он, и в его тоне прозвучала намёк на недавние события. — Во-первых, это было не моё желание, во-вторых, иди нахуй, — девушка с широкой, почти безумной улыбкой показала ему средний палец и направилась к выходу из подвала, к свету, что пробивался сверху. Напоследок она остановилась возле трупа, холодно окинув его взглядом. — Лежи и разлагайся тут, я всё равно скоро приду и сожгу тебя вместе с твоим домом, — пообещала она тихим, леденящим душу шёпотом. Сказав это, Катя решительно покинула подвальное помещение и вышла на свежий воздух, за пределы этого дома ужасов. Решив прогуляться по улицам, чтобы остыть и прийти в себя, девушка даже не задумалась, как сейчас выглядит со стороны. В одной руке она сжимала окровавленный нож, её лицо и руки были покрыты бурыми, засыхающими брызгами крови, а на запястьях красовались яркие, воспалённые следы от верёвок. Блондинка со счастливой, отрешённой улыбкой прогуливалась по спящей деревне, как ни в чём не бывало. К счастью, в этот час по дороге она никого не встречала — улицы были пустынны. — Только гений может после убийства ходить по улицам как ни в чём не бывало, — раздался рядом голос Александра. Его призрачная фигура шла рядом, слегка пошатываясь. — А мне сидеть и плакать? — бросила она через плечо, не снижая темпа. — Ну, хотя бы вытереть всё это с лица и убрать нож, — предложил он с долей раздражения. — Потом… — отмахнулась она, её взгляд был устремлён куда-то вдаль. В это время Катя как раз проходила мимо знакомого мрачного здания психбольницы. Остановившись у ближайшей скамейки, она почти без сил плюхнулась на неё и прикрыла глаза, чувствуя, как адреналин начинает отступать, сменяясь глухой усталостью. — А если тебя за твой вид в полицию засадят? Ты прямо рядом с психбольницей, может, тебя прямиком туда отправят? — спросил Саша, беспокойно поглядывая на несколько людей, вышедших из главного вода больницы. Его взгляд скользил по её окровавленной одежде. — Похуй, — всё ещё с закрытыми глазами, буркнула Катя. Ей было плевать на всё. — Ты серьёзно? — его голос выражал полное недоумение. — Вполне, мне кристально похуй, — она открыла глаза и уставилась на красные разводы на своих руках, как будто видя их впервые. — Мда, с тобой каши не сваришь, то сдохнуть хочешь, то за решётку не прочь попасть, — рыжий сидел рядом и смотрел на Смирнову со смесью недоумения и странной нежности, как на законченную сумасшедшую. — Какая вообще сейчас разница? Я чувствую себя просто ахуенно, сейчас меня ничего не волнует, — она выдохнула, и в её голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на спокойствие, пусть и вымученное. — Ясно… — парень беспокойно посмотрел на здание психбольницы, затем перевёл взгляд на Катю. — А чё, у меня реально всё табло в крови? — Вполне реально, ты как будто из фильма ужаса вылезла, — констатировал он. — Ебать, пусть все проходят мимо и обсираются, — она расхохоталась, горьким, надрывным смехом, который эхом разнёсся по спящей улице.

***

— Катя?! — голос Ромы прозвучал резко, пробиваясь сквозь туман в её сознании. Он вырвал её из глубокой задумчивости, заставив вздрогнуть и медленно поднять взгляд. Он стоял в нескольких шагах, его лицо было бледным, глаза вытаращены от шока, а взгляд метался между её окровавленным лицом и предметом в её руке. — Привет, — её собственный голос прозвучал удивительно спокойно, почти отрешенно. Она машинально помахала ему рукой, в которой всё ещё сжимала рукоять охотничьего ножа. Лезвие, тусклое и липкое, отражало последние лучи заходящего солнца. — Привет… — Рома, казалось, с трудом нашёл, что сказать. Его взгляд прилип к окровавленному ножу, не в силах оторваться. — У тебя такой вид, словно ты убила кого-то, или только собираешься. Например, меня, — он слабо, нервно улыбнулся своей же неудачной шутке, но в его глазах не было ни капли веселья — один лишь нарастающий ужас. Катя медленно покрутила в руке нож, и на её губах появилась странная, отчуждённая улыбка. Засохшие брызги крови на её щеках трескались. — Насчёт первого ты прав, — произнесла она просто, как будто сообщала о погоде. Рома замер. Казалось, он даже перестал дышать. Секунду, другую он просто стоял, переваривая её слова, его лицо постепенно теряло остатки крови. — Ты чё? Нахуя? Тебе проблем не хватает, что ли? — его голос сорвался на визгливую, почти истеричную ноту. Он сделал шаг назад, словно инстинктивно пытаясь отодвинуться от неё и от этой новости. Девушка нахмурилась, её улыбка мгновенно исчезла. Она перевела тяжёлый, усталый взгляд прямо на него. — Он первый похитил меня, — её голос стал низким, плоским, в нём не было оправданий, лишь констатация факта. — Кто «он»? — Рома сглотнул, его взгляд стал более собранным, анализирующим. — Сосед мой, — ответила светловолосая, кивнув в сторону, откуда она пришла. — Ага… — Рома задумался, его глаза бегали, складывая картину по пазлам. И вдруг его лицо озарила понимающая, почти гордая улыбка. — Тогда, горжусь тобой. Моя девочка, — он осторожно, стараясь не делать резких движений, шагнул вперед и похлопал её по чистому участку плеча. Небольшая волна облегчения и даже странной гордости потеплела внутри Кати. — Благодарю, — она улыбнулась уже искреннее, довольная и его реакцией, и собой. В этот момент сзади раздался тихий, призрачный смех. Катя знала, что это Саша уже представляет, сколько лет ей дадут за это. — Теперь главное, чтобы об этом никто не узнал… — Рома понизил голос, его взгляд стал серьёзным, деловым. — Хах, я думаю уже несколько людей заметили мой внешний вид, по крайней мере та компания, — девушка повернула голову и лениво указала окровавленным ножом в сторону группы местных гопников, которые столпились у забора и недвусмысленно посматривали на них. Парень проследил за её движением, его лицо снова помрачнело. — Да, так и есть. Пошли, — он резко схватил её за запястье и потянул за собой. В этот момент лезвие ножа, которое она всё ещё не убрала, больно царапнуло его по тыльной стороне ладони. Рома вздрогнул и резко выпустил её руку. — Острое… — пробормотал он, растирая красную полоску, из которой уже проступали капельки крови. — Ещё как, — без всякого сожаления констатировала Катя. Затем она ловко приподняла край юбки, обнажив кобуру на бедре, и всунула нож обратно, рядом с массивным пистолетом. — Вот теперь пошли. Рома, всё ещё потирая руку, кивнул и зашагал в сторону их домов, стараясь идти так, чтобы прикрыть её собой от любопытных взглядов. — Смотрю, тебе стало гораздо лучше, не так ли? — он рискнул улыбнуться, украдкой глядя на её профиль. — Ага, — коротко бросила она, и в этом слове была правда. Адреналин ещё пульсировал в жилах, даруя странное, ясное спокойствие. Когда они остановились у её калитки, девушка открыла её и повернулась к парню. — Ко мне зайдёшь или домой? — Дома мне нечего делать, так что… давай к тебе, — Рома сделал шаг вперед, явно не желая оставлять её одну в таком состоянии. — Проходи, — она провела его во двор, затем дошла до входной двери и открыла её ключом. На пороге их сразу же встретила Ежевика. Её шерсть дыбом, хвост трубой, зелёные глаза расширены до предела. Она обнюхала воздух и её мордочка исказилась отвращением. — Ёп твою налево, белобрысая, кого ты кокнула? — её голос прозвучал громко и возмущённо, режущим писком в тишине прихожей. — Потом об этом поговорим, — резко шепнула ей Катя, снимая окровавленные ботинки. — Чувствуй себя как дома, а я пойду умоюсь, — уже громче обратилась она к Роме и, не задерживаясь, скрылась за дверью ванной. — Хорошо, — Рома медленно развязал шнурки своих кроссовок, его взгляд блуждал по прихожей, избегая смотреть на следы, которые она могла оставить. Поставив обувь аккуратно у стены, он прошёл дальше, в гостиную. Комната показалась ему странно тихой и пустой после всего произошедшего. Он плюхнулся на продавленный диван, взял пульт и врубил телик. Громкий звук рекламы нарушил тишину. — Так… какой-то турецкий сериал, что-то не понятное, «Барбоскины», «Пусть говорят», снова какой-то фильм, который никто никогда не смотрит… Так, «Орел и решка»… подойдёт, — он остановился на этом канале, увеличил громкость и откинулся на спинку дивана, пытаясь уткнуться в происходящее на экране, чтобы не думать о происходящем за стеной. Тем временем за закрытой дверью ванной Катя, наконец, осталась наедине с собой. Она щёлкнула замком и прислонилась спиной к прохладной двери, закрыв глаза. Тишина и знакомая обстановка обрушились на неё, и вдруг всё тело задрожало мелкой, предательской дрожью. Она подошла к раковине, её отражение в зеркале было бледным, с тёмными кругами под глазами, всё в засохших, коричневых разводах. Она с силой тёрла лицо холодной водой, смывая с себя доказательства преступления, смотря, как вода окрашивается в розовый цвет. Затем она достала нож и тщательно отмыла его от крови, следя за тем, чтобы не осталось ни пятнышка. Оставив чистое оружие и пистолет на крышке стиральной машины, она снова посмотрела в зеркало. И тут её взгляд упал на собственные глаза — в них читалась не адреналиновая эйфория, а глубокая, всепоглощающая усталость. «Это уже не шутки, я реально заебалась» — мысль пронеслась в голове, острая и беспощадная. И в ту же секунду она почувствовала знакомое, леденящее холодное пятно в груди, сжатие в висках. Начинался приступ. Паника, острая и стремительная, ударила в голову. Сашки не было рядом, некому было её остановить, отвлечь. С трясущимися руками она рысью обыскала шкафчик под раковиной. Пальцы нащупали маленькое, заветное лезвие. Почти не думая, на автомате, она дрожащими пальцами размотала бинт на правой руке, обнажив старые и новые шрамы. Без колебаний, с облегчающей ясностью отчаяния, она воткнула остриё в кожу чуть выше запястья. Острая, чистая боль пронзила нервные окончания, мгновенно затмив собой накатывающую волну внутреннего хаоса, отодвинув призрачные голоса и леденящий ужас. Она зажмурилась, издав тихий, сдавленный стон — стон облегчения. Она посидела так некоторое время на краю ванны, дыша глубоко и ровно, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, сменяясь болезненной, но желанной пустотой. Затем она вытащила лезвие, промыла и вытерла его. Протерла струйку крови, медленно сползающую по руке. Механически, почти не глядя, намотала чистый бинт обратно, скрывая свежую рану среди старых. Натянула рукав, сделала глубокий вдох и вышла из ванной, стараясь, чтобы её лицо ничего не выражало. — Интересно, — её голос прозвучал немного сипло, когда она посмотрела на идущее шоу по телевизору и устроилась рядом с Ромой на диване, поджав под себя ноги. — Очень, — не отрывая глаз от телепередачи, пробормотал парень. — А ты чего так долго? — в его голосе сквозил неподдельный интерес и остаточная тревога. — Долго? Меня всего минут пять не было, — она пожала плечами, уставившись на экран, но не видя его. — Ну да, нож отмыть и лицо это дело на две секунды, — он бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд, полный невысказанных вопросов. Не найдя, что ответить, Катя просто проигнорировала его слова, уставившись в мерцающий экран, пытаясь раствориться в чужой, далёкой жизни, показываемой по телевизору. Рома, видя её замкнутость, не стал больше донимать вопросами. Он тоже уткнулся в телевизор, и в комнате повисло тяжёлое, но молчаливое перемирие, нарушаемое лишь голосами из динамиков. Залипнув на происходящее на экране, Катя на секунду действительно забыла, что в комнате не одна. Поэтому, когда рядом с ней на диване внезапно материализовался Александр, она лишь чуть вздрогнула. — О, ты ещё не в ментовке? — его голос прозвучал прямо у неё в ухе, весёлый и язвительный. — А чё мне там делать? — она повернула голову к призраку, отвечая ему мысленно, привычным уже жестом. — Действительно, ты человека только что грохнула, что же тебе там делать, — он усмехнулся, развалившись на диване так, будто он был здесь полноправным хозяином. — Хочешь жить — умей вертеться, — автоматически, почти не задумываясь, процитировала она фразу матери, не отводя взгляда от телевизора. В этот момент в комнату грациозной тенью вошла Ежевика. Она прыгнула на диван, обошла Рому и устроилась на коленях у Кати, свернувшись клубком. — Белобрысая, так чё случилось? — её мурлыкающий голосок прозвучал настойчиво. — Да нихуя, Ежа, я же сказала, что потом объясню, — ответила Катя, поглаживая кошку по голове, но её пальцы были чуть напряжены. Рома, наконец, оторвался от экрана. Он повернул голову к Смирновой, его лицо выражало смесь беспокойства и полного недоумения. — Кать, ты меня пугаешь. Ты теперь не только с кошкой разговариваешь, но и с воздухом? — он сделал паузу, вглядываясь в её лицо. — Может, тебя тоже пора в психушку положить? Зато Полине скучно не будет… — он попытался пошутить, но шутка вышла плоской и горькой. Катя фыркнула, заправив короткую прядь волос за ухо. Её движение было резким. — Ты чё, какая психушка? Я ещё слишком молода, — она сделала гримасу, стараясь выглядеть беззаботной. Рядом с ней призрак Саши громко рассмеялся, а Ежевика издала звук, среднее между хрипом и издевательским мурлыканьем. Не выдержав, Катя тоже громко рассмеялась — это был нервный, срывающийся смех. Затем она повернулась к невидимому для Ромы собеседнику. — А ты вообще чего ржёшь? — спросила она у Саши, всё ещё хихикая. — Смешная ты, — ответил он, и его ухмылка стала ещё шире. — Я тут вообще-то, — возмущённо сказал Рома, чувствуя себя лишним в этом непонятном диалоге. — Я знаю, я не с тобой разговариваю! — резко парировала Катя, её смех мгновенно исчез. — И с кем же? Здесь кроме меня никого нет, — Рома развёл руками, его терпение начало лопаться. — Есть, Ежевика и Саша, — упрямо повторила она, указывая пальцем сначала на кошку, потом на пустое место рядом с собой. Рома вопросительно посмотрел на неё, его лицо выражало полную потерю понимания происходящего. — А ты нормально объяснить не в состоянии? — он раздражённо помахал руками в воздухе, в том направлении, куда она указала. — Саша говоришь? Ну да, красивое ничего, — он продолжил размахивать руками, рассекая пустое пространство. — Эээ, — рыжий призрак отскочил от рук Ромы, с комичным возмущением на лице. — Я, конечно, призрак, но не люблю, когда перед ебальником руками машут! — Он не любит, когда перед ним руками машут, — почти дословно передала Катя, глядя на Рому с вызовом. Ежевика тихо угорала, её плечи мелко подрагивали. — Поздравляю его, а я не люблю, когда меня не замечают, и ведут себя так, будто меня здесь нет, — Ромка сдался, опустив руки. В его голосе звучала усталая обида. — Ну, давай, ты тоже с нами поболтаешь, — предложила Катя с наигранной легкостью, жестом приглашая его в свой безумный мир. — Мгм, ну давай. О чём? — он скептически поднял бровь, явно не зная, как реагировать. — Не знаю… О, кстати, сказать забыла. У меня сегодня в планах пойти ночью и обыскать дом моего соседа, а потом сжечь его, — выпалила она совершенно спокойно, как будто говорила о походе в магазин. — Не хочешь со мной? — Кхе. Она соседа грохнула? Красавица, — из ниоткуда, прямо за спиной у Ромы, прозвучал новый голос. Это был призрак Антона, который опять помер по неизвестным обстоятельствам. Он постоял секунду, изучая ситуацию, и затем чисто по-призрачески дёрнул рукой, проведя её сквозь голову ничего не подозревающего Ромы. — И не говори, — поддержал Саша, наблюдая за этим со своей стороны. — Если она только не лапала его без перчаток, то можно посчитать как суицид, — невозмутимо произнёс Антон, обращаясь к Саше. Тем временем живые участники разговора продолжали диалог, не подозревая о мнении призрачного консилиума. — Хм… ну, можно в принципе. А зачем его обыскивать? Что ты ожидаешь там найти? — спросил Рома, его практичный ум уже анализировал операцию. — Просто хочу посмотреть, чем занимался соседушка, всё равно сжечь собираюсь его хату, — пожала плечами Катя и погрузила пальцы в мягкую шерсть Ежевики. — Понятно. Посмотрим… — Рома задумался, обдумывая риски и детали. Катя снова перевела взгляд на экран, пытаясь сосредоточиться на игре актёров, на ярких картинках — на чём угодно, только бы не на собственных мыслях. И вот тогда её взгляд случайно упал на её левую руку, на то самое запястье, где плотно сидел оранжевый плетёный браслет. И её дыхание перехватило. Кожа под браслетом и вокруг него была воспалённой, ярко-красной, как сильный ожог. Казалось, странные, почти невидимые глазу нитки впивались в плоть, оставляя ядовитые следы. Она инстинктивно прикрыла это место другой ладонью, словно пытаясь скрыть, спрятать, остановить. — Я… э… мне в магазин надо сходить, — её голос прозвучал срывающе, неестественно высоко. Она подскочила с дивана так резко, что Ежевика едва успела спрыгнуть с её коленей. Не глядя на Рому, она подбежала к выходу, на ходу всовывая ноги в ботинки, и, не зашнуровывая их, выскочила за дверь, пустилась бежать в сторону леса, подальше от дома, от людей, от этого предательского украшения на её руке. — Пошло дело, — усмехнулся Саша, глядя ей вслед, и растворился в воздухе, оставив Рому в полном недоумении один на один с мяукающей от возмущения кошкой и громким телевизором.

***

— Что это за херня?! — вырвалось у Кати сдавленным, сбитым дыханием. Она почти рухнула на холодную землю, подогнувшиеся ноги не держали её. Пальцы дрожали, когда она уставилась на запястье. Кожа под ярким оранжевым плетением была воспалённой, багровой, будто обожжённой, и пульсировала тупой, навязчивой болью. Каждый узор из ниток казался теперь враждебным, живым и чужим. Воздух перед ней затрепетал, и внезапно, без звука, возник знакомый силуэт. — А ты поменьше от незнакомцев подарки принимай, — фыркнул Саша, скрестив прозрачные руки на груди. Его взгляд, полный едкой усмешки, был прикован к браслету. Катя резко подняла голову, отвлекаясь от своего запястья. — Чего? — выдавила она, голос прозвучал хрипло и потерянно. Она всматривалась в призрачные черты друга, пытаясь найти в них хоть каплю подсказки. — Ничего, ты теперь его никогда не снимешь, — произнёс рыжий с какой-то зловещей небрежностью, будто сообщал о прогнозе погоды. Внутри Кати всё похолодело. Она снова уставилась на браслет, на эту проклятую вещь, которая всего несколько дней назад казалась просто милой безделушкой. — И как это понимать… — прошептала она больше для себя, обхватив правой рукой левое запястье. Пальцы сжали плетёные нитки, и она с силой потянула. Боль, острая и жгучая, пронзила руку до локтя — браслет не сдвинулся ни на миллиметр, будто сросся с кожей, стал её частью. Она дёрнула ещё раз, отчаяннее, до слёз. Ничего. — Ёпсель мопсель… — выдохнула она обессиленно, отпуская руку. Призрак наблюдал за её тщетными попытками с каменным лицом. — Кстати, если покопаешься в вещах у того мужика, сможешь найти способ как избавиться от приступов раз и навсегда, — бросил он невзначай, словно это была очевидная мысль. Катя медленно подняла на него глаза, в её зелёном взгляде плескалась смесь боли, страха и зарождающейся надежды. Она машинально провела пальцами по воспалённой коже. — А эта красная фигня скоро пройдёт? — спросила она, и голос её дрогнул. — Ну, через часика два-три где-то, — ответил Саня, и его фигура начала мерцать, становясь всё более прозрачной, уходя в небытие. — Ага… понятно, тогда посижу тут эти часы… — глухо произнесла Смирнова. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лбом в коленки, стараясь не смотреть на запястье, чувствуя, как адреналин потихоньку отступает, сменяясь леденящей усталостью. Тишина леса, пахнущего хвоей и влажной землёй, постепенно поглотила её. Дыхание выровнялось, веки стали тяжёлыми. Спустя час, измотанная пережитым шоком, Катя не заметила, как её сознание отключилось, и она провалилась в тревожный, бессвязный сон прямо на холодной земле. Призрак друга давно растворился в пространстве. Её вырвало из объятий забытья странным ощущением — тёплым, влажным потоком воздуха у самого уха. Щекотливое, пугающее дуновение. Потом резкая, обжигающая боль в шее, словно два раскалённых гвоздя вонзились в плоть. — Блять, ты кто нахуй?! — взвыла она, инстинктивно отскакивая в сторону и вскакивая на ноги. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Ладонь тут же прилипла к шее, и, отняв её, Катя увидела на коже две алые, густые дорожки крови, стекающие к ключице. Посмотрев на существо, что укусило её, Смирнова ужаснулась. Оно замерло в нескольких шагах, и теперь при лунном свете можно было разглядеть его яснее. Бледное, как мрамор, абсолютно бесстрастное лицо. Глаза, пылающие изнутри алым, безумным огнём, в которых не читалось ничего человеческого. И эти белые, идеальные, острые зубы, на которых алела её собственная кровь. Оно было одновременно жутко красивым и отталкивающим, порождением кошмара, одетым в обманчивую, совершенную форму. Существо долго, не мигая, смотрело на Катю, застывшее, будто решая, как поступить с ней дальше. Его алый взгляд скользнул по её лицу, по кровоточащей шее, по оранжевому браслету на запястье. В итоге, без единого звука, оно плавно развернулось, и с неестественной, пугающей скоростью растворилось в сумраке между деревьями, исчезнув в считанные секунды. — Ахуеть… — прошептала девушка, всё ещё прижимая ладонь к укусу на шее. Сердце бешено стучало, в висках пульсировало. Она больше не могла оставаться здесь ни секунды. Быстро, почти падая с ног, она поднялась с земли, оглядываясь через плечо на каждый шорох. Развернувшись, она почти побежала, спотыкаясь о корни, направляясь к едва виднеющемуся вдали выходу из леса. Через несколько минут, запыхавшаяся, с кровью на шее и дрожью в коленях, Катя выскочила на обочину дороги и, не останавливаясь, почти вбежала в свой дом.