#Жизньболь

Сознание медленно уплывало, как песок сквозь пальцы. Катя сидела на своём излюбленном диване, вдавившись в потёртый плед, и беспомощно клевала носом, пытаясь бороться с накатывающей волной свинцововой усталости. Комната плыла перед глазами, очертания мебели расплывались и двоились. Воздух казался густым и вязким, каждый вдох давался с усилием. Веки были тяжёлыми, как будто к ним привязали гири, а в конечностях гудела странная, изматывающая слабость, проникающая глубоко в кости. Казалось, кто-то выключил свет изнутри, оставив лишь пустую, уставшую оболочку, медленно погружающуюся в пучину беспамятства. — Саша, почему у меня такое чувство, что я умираю.? — её голос прозвучал хрипло и тихо, почти шёпотом, едва различимым в гнетущей тишине комнаты. Она с трудом повернула тяжелую голову в сторону, где из привычной дрожи воздуха начал материализоваться полупрозрачный силуэт призрака. Её пальцы бессильно вцепились в ткань дивана, пытаясь найти хоть какую-то опору в реальности, которая стремительно ускользала. Александр возник не сразу, его фигура колыхалась, как марево в знойный день, прежде чем обрести хоть какие-то очертания. Он смотрел на неё с редкой для него смесью раздражения и чего-то похожего на жалость, его прозрачные черты искажались сложной гримасой. — Хах, а ты что хотела? — он проплыл ближе, и его голос прозвучал уныло и по-лекторски назидательно, эхом разнесясь в тихом пространстве комнаты. — Первые 1–2 дня после укуса идёт активное отравление организма, сопровождающееся изменением состава крови, внешнего вида, органов и тканей в целом. Заканчивается этот период полной остановкой функционирования организма — кратковременной клинической смертью. — Да ёпт… — успела выдохнуть Катя, но её сознание уже окончательно потемнело. Мысли спутались, превратившись в хаотичный вихрь из обрывков воспоминаний и странных образов. Тело её обмякло, потеряв последние остатки напряжения, и она бесформенной куклой сползла с дивана, мягко и нелепо рухнув на пол. Голова с глухим стуком ударилась о пол, но боли она уже не почувствовала, полностью погрузившись в объятия беспамятства. Следующее, что она ощутила, — это резкие, несильные, но настойчивые удары по щеке и громкий, раздражённый голос, пробивающийся сквозь вату в её ушах, словно из-под толщи воды. — Белобрысая, ты сдохла, что ли?! Она застонала, и сквозь пелену беспамятства до неё начали доходить отдельные ощущения: холод деревянного пола под щекой, тусклый свет лампы, бьющий в глаза, и настойчивое тыкание чем-то мягким в её лицо. С трудом приоткрыв глаза, она увидела размытый силуэт. Фокус постепенно наводился, и перед самым её носом, на полу, сидела Ежевика. Кошка смотрела на неё своими огромными, не моргающими зелёными глазами, полными странной смеси тревоги и раздражения, и одна лапа с розовыми подушечками была всё ещё занесена для очередного шлепка. — Фух… живая. — прошипела кошка, наконец опуская лапу и явно облегчённо выдыхая. Её хвост нервно дёргался, выбивая дробный стук по полу. Катя медленно села, потирая онемевшую щёку и виски, пытаясь прогнать остатки тумана в голове. Комната медленно переставала плыть перед глазами, обретая привычные очертания. — А мёртвой должна быть? — она огляделась, с трудом соображая, как она оказалась на полу и почему всё тело ломит, словно после долгой и изматывающей тренировки. — Блять, я что, на полу? — Ты такая бледная стала… — продолжила Ежевика, не отвечая на вопросы. Она подошла ближе и, наклонив голову набок, внимательно, будто в первый раз, рассматривала черты лица хозяйки. Её нос шевелился, улавливая новые, странные, чуждые запахи, исходящие от Кати, пытаясь их идентифицировать и классифицировать. — В смысле? — Катя с недоверием потрогала собственное лицо, затем, опираясь на край дивана, с трудом поднялась на ноги. Её шатало, в висках стучало, и каждая мышца отзывалась протестующей болью. Она, как сомнамбула, побрела в сторону ванной, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а во рту стоит противный металлический привкус. Щёлкнув выключателем, она застыла перед зеркалом, впиваясь взглядом в своё отражение. Глаза привыкли к полумраку комнаты, и яркий свет ванной заставил её зажмуриться на секунду. — Ёпсель, мопсель… — вырвалось у неё тихое, почти бессознательное ругательство, когда она увидела себя. Отражение в зеркале было её, но не совсем. Это была её худая кость, её короткие светлые волосы, её зелёные глаза. Но кожа, обычно слегка загорелая, со здоровым румянцем, теперь была мертвенно-бледной, почти фарфоровой, прозрачной, сквозь неё проступали синеватые прожилки сосудов на висках и у глаз. И от этого жуткого контраста её светлые волосы и зелёные глаза казались неестественно яркими, почти ядовитыми, горящими каким-то новым, незнакомым внутренним огнём. Это выглядело и странно, и пугающе, как маска, натянутая на её настоящее лицо. — Мне теперь с этим всю жизнь жить…? — прошептала она про себя, в ужасе касаясь пальцами холодной, почти ледяной кожи щеки. Ожидая привычного тепла живого тела, она ощутила лишь неприятный, отчуждённый холод, исходящий изнутри. Со стороны, свернувшись калачиком на краю раковины, за всем этим наблюдала Ежевика. Она сидела, поджав лапки, и её умный кошачий взгляд был полон немого вопроса. «Хм, белила? Неплохо… Селёдка? Не, не очень… Надо подумать. Поганка? Возможно…» — размышляла кошка, с философским спокойствием наблюдая, как Катя внезапно резко наклоняется к унитазу, её плечи напрягаются, и её начинает мучительно, с надрывными спазмами, рвать. Кошка лишь прищурилась, следя за процессом с видом знатока, оценивающего не слишком удачное зрелище. — Ёбаный борщ, — выдохнула Катя, закончив наконец сеанс очищения своего желудка. Она свалилась на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к холодной стенке. Её трясло мелкой дрожью, как в лихорадке, а во рту стоял горький, противный привкус желчи и чего-то ещё, чужеродного. Она чувствовала себя абсолютно разбитой и опустошённой. — А я тебе говорил, — в воздухе перед ней снова затрепетал воздух, замерцали блики, и над ней склонился возникший из ниоткуда Саша. Его призрачное лицо выражало одно сплошное «я же предупреждал», смешанное с усталым раздражением. — Бла-бла-бла, я поняла уже! — раздражённо, с внезапной вспышкой гнева, помахала рукой перед его полупрозрачным лицом, Катя с усилием поднялась с пола и, шатаясь, подошла к раковине, чтобы умыть ледяной водой своё бледное, осунувшееся лицо, смыть с него следы недавних страданий. Вода оказалась обжигающе холодной, но она была ей только в радость, принося кратковременное облегчение. Недовольный Александр фыркнул, его силуэт задрожал и стал прозрачнее. — Ну и пожалуйста, — бросил он на прощание тихим, обиженным шёпотом и растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое ощущение холода и недосказанности. Вытершись полотенцем, Катя снова посмотрела на своё отражение. Первоначальный шок и страх медленно отступали, сменяясь странным, леденящим любопытством. Она всматривалась в свои черты, в новый цвет кожи, пытаясь привыкнуть, принять это. В конце концов, хуже уже не будет. Решение пришло мгновенно. — Ежевика, я пойду прогуляюсь, — бросила она, выходя из ванной и направляясь в коридор, чтобы натянуть свои потрёпанные кеды. — Эй! А я? — кошка моментально сорвалась с места и помчалась за ней, её хвост взъерошился и поднялся трубой. — Я уже неделю из дома не выхожу, возьми меня с собой! — она уселась у самой двери, подняв мордочку, и смотрела на блондинку огромными, умоляющими глазами, в которых плескалась вся кошачья тоска по приключениям и свежему воздуху. Но Катя была непреклонна, её мысли витали где-то далеко, она была поглощена своими новыми ощущениями и потребностью побыть одной с этим новым собой. — Нет, сегодня я иду одна, а с тобой мы завтра прогуляемся, — она натянула ботинки, не глядя на кошку, и резко захлопнула дверь прямо перед самым её носом, даже не обернувшись.

***

— Мы с тобой завтра погуляем, ага, конечно! Она наверно опять про меня забудет и домой не вернётся, — сидя на диване уже четвёртый час подряд, бормотала себе под нос Ежевика. Она с усердием вылизывала лапу с таким видом, будто пыталась стереть с неё не только пыль, но и всю всеобщую несправедливость мира. Комната погрузилась в сумерки, солнце давно село, за окном потемнело, а Кати всё не было. Обида и тоска медленно съедали кошку изнутри. Внезапно её уши насторожились, повернувшись к источнику звука. Замок на входной двери щёлкнул, затем скрипнула дверь, пропуская внутрь сквозняк ночной прохлады. Ежевика моментально спрыгнула с дивана и побежала в прихожую, надеясь наконец-то на долгожданное внимание, на ласку, на хоть какое-то объяснение такого долгого отсутствия. Но её ждало горькое разочарование. За порог зашла Катя, а следом за ней — какая-то незнакомая, чужая девушка. Они о чём-то мило и оживлённо болтали, смеялись, их щёки были румяными от ночного воздуха. Катя прошла мимо, даже не взглянув на сидящую у её ног Ежу, не почесала её за ушком, не бросила ни единого слова. От этой простой, обыденной несправедливости у кошки защемило где-то глубоко внутри, стало горько и обидно. Она фыркнула, поджала хвост и, чувству себя абсолютно ненужной, обиженно скрылась в спальне, под кровать. «Чай наверно пить собрались» — с грустью и легкой ревностью определила она по доносящимся из кухни приглушённым голосам и характерному звуку закипающего чайника. Забравшись на хозяйскую кровать, она уткнулась носом в покрывало, ещё пахнущее Катей, её привычным запахом, который теперь казался чуть другим, с примесью чего-то холодного и незнакомого, и вскоре, измученная обидами и непонятными предчувствиями, заснула, развалившись на покрывале.

***

Спустя несколько часов её разбудили голоса, доносящиеся снизу. Но это были не весёлые, мирные голоса за полночным чаепитием, а что-то другое — приглушённые, напряжённые, с металлическими нотками. Любопытство, врождённое всем кошкам, пересилило обиду и сон. Спустившись по лестнице и осторожно заглянув в приоткрытую дверь подвала, Ежевика остолбенела, её глаза расширились от шока. — Нихуя себе вы чаю попили, — прошипела она в полный голос, уставившись на связанную по рукам и ногам и лежащую в неестественной позе в отключке незнакомую девочку. Та самая девушка, что пришла с Катей, теперь лежала здесь, на холодном бетонном полу, и от неё пахло страхом и безысходностью. — Ежевика! Вот тебе тут точно не место! — резко обернулась Катя, услышав её. Её лицо было напряжённым, а глаза горели странным, незнакомым кошке огнём. Она быстрыми шагами подошла, грубо подхватила кошку на руки, крепко прижала к себе, не обращая внимания на возмущённое фырканье, поднялась обратно в дом и с силой захлопнула дверь в подвал, повернув ключ в замке с громким, финальным щелчком. Зайдя в свою комнату, Катя постояла секунду, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери, затем решительным движением открыла прикроватную тумбочку. Среди всякого хлама, она нащупала то, что искала: тонкую, но прочную верёвку. Ловкими, уверенными движениями она протянула её в отверстие ключа от подвала и завязала оба конца между собой, сделав своеобразную, но надёжную петлю. Затем надела получившуюся подвеску себе на шею. Ключ лег на кожу, отдавая холодом металла и принятого решения. «Боже, с кем я живу…» — думала Ежевика, механически, без всякого аппетита поедая свой корм в миске и косясь на закрытую, наглухо запертую дверь в подвал. Ей стало по-настоящему, до дрожи в лапках, страшно. Воздух в доме стал густым и тяжёлым, пропитанным секретами и чем-то очень тёмным.

***

Позже, пытаясь отвлечься от тягостных мыслей, Катя разложила на кровати целую гору бумаг, принесённых из дома того самого соседа. Стопки листов покрыли почти всю поверхность одеяла, как белое пятно. — Зачем так много бумаг делать… хоть пронумеровал бы их, или содержание написал, — она с раздражением перебирала листки, насчитав около сотни исписанных мелким, убористым почерком страниц. Глаза разбегались от этого обилия текста. Схватив первый попавшийся листок, она углубилась в чтение, надеясь найти хоть что-то полезное, ключ к пониманию того, что с ней происходит. — Угу, значит, зелёный — символ надежды, положительно окрашенная эмоция, возникающая при напряжённом ожидании исполнения желания и предвосхищающая возможность его свершения… — она читала вслух монотонным, скучающим голосом, и её лицо постепенно искажалось от нарастающего недоумения и разочарования. — Блять, я чё, википедию читаю?! Ну нахер эти бумажки, лучше как-нибудь на практике проверю, что да как. С досадой, одним взмахом руки, она скинула всю стопку бумаг на пол, где они разлетелись веером, белым ковром покрыв половицу. Теория была скучной, бесполезной. Ей нужны были действия, эксперименты, реальные, осязаемые результаты, а не пустые умствования. Поднявшись с кровати, она решительно направилась на кухню.

***

Катя стояла у плиты, безучастно наблюдая за тем, как на сковороде медленно томятся гречка с грибами. Пар поднимался вверх, упираясь в вытяжку, и рассеивался в воздухе кухни. Обычно этот аппетитный аромат заставлял её желудок сжиматься от голода, но сейчас он вызывал лишь приступ лёгкой тошноты, горький привкус во рту и неприятное слюноотделение. Тем не менее, кормить пленницу было необходимо. Механическими движениями она переложила еду в глубокую тарелку с потёртыми краями, и её взгляд случайно упал на бесформенную кучу тряпья, ниток и безделушек, вынесенных из дома соседа. Эта груда лежала в углу кухни, напоминая о недавнем пожаре и его последствиях. Почти не глядя, она порылась в ней рукой, вытащила наугад один из браслетов, даже не удостоив его вниманием, и, зажав его в кулаке вместе с металлической ложкой, решительно двинулась к двери в подвал. Деревянные ступеньки лестницы жалобно заскрипели под её тяжелыми шагами, а воздух с каждым шагом вниз становился всё холоднее, влажнее и гуще, пахнув сырой землёй, плесенью и чем-то ещё, сладковатым и затхлым. — Так, вроде готово, — её голос прозвучал глухо и отрешённо, потерявшись в сыром полумраке подвала, поглощённый толстыми стенами. В слабом, желтоватом свете лампочки под потолком, мигающей от скачков напряжения, она увидела, что девочка уже не лежит без сознания, а сидит, прислонившись спиной к холодной, шершавой бетонной стене, и смотрит на неё широко раскрытыми, полными животного, немого страха глазами. Её зрачки были расширены, а тело слегка подрагивало. — О, ты уже очнулась. Есть хочешь? Хотя чего я спрашиваю, конечно хочешь, — констатировала Катя, её взгляд скользнул по бледному, испуганному лицу с длинными русыми волосами, заплетёнными в уже растрепавшуюся, неопрятную косу. В её тоне не было ни злобы, ни сочувствия — лишь холодная, отстранённая констатация факта. Она присела на корточки, поставила тарелку с дымящейся гречкой на голый бетонный пол прямо перед Василисой. Пар от еды на мгновение окутал испуганное лицо девочки. — Не бойся ты меня. На, ешь, — её движения были резкими, отточенными, почти механическими, лишёнными какого-либо намёка на эмоции. Она ловко размотала верёвки на руках девочки, давая ей возможность есть самой, её пальцы лишь слегка коснулись холодной кожи запястий. Затем она отошла и уселась напротив на старый перевернутый ящик из-под овощей, уставившись на пленницу невидящим, остекленевшим взглядом, уходя в себя. Девочка молча, с опаской, дрожащими пальцами взяла ложку. Каждый её мускул был напряжён. — Ммм… напомни, как тебя зовут? — спросила Катя, разглядывая её, но не видя по-настоящему, её мысли витали где-то далеко, в глубинах её собственного изменившегося сознания, пытаясь осознать происходящее с ней самой. — Василиса… — прошептала девочка, и её голос дрогнул, сорвавшись на шепот. Она начала медленно, нехотя, почти машинально есть, украдкой, быстрыми взглядами поглядывая на Катю, как будто ожидая подвоха, удара, чего-то ужасного в любую секунду. Взгляд Кати, блуждающий по подвалу, упал на браслет, который она всё ещё сжимала в руке. Только сейчас она внимательно обратила внимание на его цвет — ярко-красный, яростный, как свежая, только что пролитая кровь, вызывающий странное беспокойство где-то глубоко внутри. — Вася значит… интересно, — пробормотала она про себя, почти неосознанно. Потом, сделав резкое движение, протянула браслет через всё пространство подвала, через разделявшую их пропасть страха и непонимания. — У меня тут для тебя подарок. — С-спасибо… — рука Василисы дрожала ещё сильнее, когда она, медленно, будто боясь обжечься, взяла браслет. Она неуверенно, почти не глядя, натянула его на левое запястье, как будто это была не простая плетёная нитка, а раскалённое железо или удавка. Катя наблюдала за этим несколько секунд, её лицо оставалось непроницаемой маской, затем она резко, почти рывком, поднялась, её тень громадной и искажённой заплясала на стене. — Ладно, приятного аппетита, — бросила она через плечо, уже поднимаясь по скрипучей лестнице, и тяжелая железная дверь с грохотом захлопнулась за её спиной, а ключ повернулся в замке с громким, финальным щелчком. Войдя в гостиную, она почувствовала знакомую ледяную волну присутствия, заставляющую кожу покрыться мурашками. — Бедный ребёнок, зачем ты её мучаешь? — призрак Александра материализовался прямо перед ней, его полупрозрачные черты были искажены неподдельным укором и чем-то похожим на боль. Он парил в воздухе, его силуэт мерцал. — Отвали, — Катя махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой, надоедливой мухи, и прошла сквозь него, не ощущая ничего, кроме лёгкого холода. Она направилась к дивану и плюхнулась на него, уставившись в потолок, покрытый паутиной. В горле стоял ком, а желудок сводило от пустоты и тошноты одновременно, от противоречивых чувств, бушующих внутри. — Блять, я так есть хочу… — это вырвалось у неё стоном, полным бессилия и недоумения перед собственным телом. — Так иди поешь, — с дивана лениво, без особой заинтересованности, прозвучал голос Ежевики. Кошка лежала, свернувшись калачиком, и тщательно вылизывала переднюю лапу, одним глазом наблюдая за хозяйкой. — Да меня от всей еды выворачивает! Смысла тратить продукты нет… — голос Кати звучал срывающе, в нём плескалась бессильная ярость на собственное тело, на его новые, непонятные и отвратительные потребности. Она с отвращением представила себе вид и запах той же гречки. Она легла рядом с кошкой, почти навалившись на неё, и включила какой-то случайный сериал, мелькающий на экране. Но глаза её не видели картинку, уши не слышали реплики. Все её мысли, всё её существо крутилось вокруг одного и того же — всепоглощающего, животного, физического голода, глубокой пустоты внутри, которую не могла утолить ни одна нормальная, привычная еда. Это было похоже на самую сильную жажду, только исходящую из самой глубины её существа. Вдруг её осенило. Мысль пришла резко, ярко, как вспышка молнии в кромешной тьме. Она резко подскочила с дивана, сбросив с колен удивлённую и недовольную Ежевику, и почти побежала на кухню, движимая слепым, необоримым импульсом. — Что опять придумала… — пробормотала себе под нос кошка, с неодобрением наблюдая, как блондинка хватает небольшой, но острый нож для разделки мяса с деревянной ручкой и решительно, почти стремительно направляется ко входу в подвал, её лицо было сосредоточено и отрешённо одновременно. Спустившись вниз, в царство холода и полумрака, Катя застала Василису спящей. Девочка спала беспокойно, её сон был тяжёлым, она всхлипывала и что-то бормотала сквозь сон. Катя медленно, почти бесшумно подошла к ней, её взгляд упал на задравшийся край простенькой юбки, обнаживший бледную кожу бедра. В голове пронеслась мысль, быстрая, отчётливая и совершенно чудовищная. «Я просто попробую… ничего же не случится?» Без лишних раздумий, движимая слепым, инстинктивным порывом, заглушающим голос разума, она приставила лезвие холодного ножа к коже. Холод металла заставил девочку вздрогнуть и беспокойно зашевелиться во сне, но было уже поздно. Катя, сжав зубы, с силой вонзила нож в мягкие ткани бедра. Раздался тихий, влажный звук. «Блять, хули не спится?» — пронеслось в голове у Кати, когда она увидела, как глаза Василисы широко раскрываются от дикой, невыносимой боли, а её лицо искажается немым, застывшим криком ужаса. Постепенно, сквозь пелену сна и шока, до девочки начало доходить, что происходит, что это не кошмар. — Чт.что ты делаешь? — её голос сорвался на визгливый, прерывающийся шёпот, она скорчилась, пытаясь инстинктивно отодвинуться, съёжиться, но верёвки и адская, рвущая плоть боль держали её на месте, приковывая к холодному полу. — Потерпи чуть-чуть, — сквозь зубы, с напряжением, словно сама себя убеждая, процедила Катя. Её собственные руки дрожали, по ладоням выступил холодный пот, но она продолжила своё чудовищное дело, срезая кожу и добираясь до тёмно-красной, упругой мышечной ткани. Зрелище было отвратительным, пугающим и в то же время завораживающим, гипнотическим. Отрезав небольшой, ещё тёплый и пульсирующий кусок плоти, она резко выпрямилась и, не глядя на бьющуюся в истерике, залитую слезами и кровью девочку, почти побежала к выходу, к лестнице. Её уши закладывало от оглушительных, разрывающих душу криков боли и рыданий, доносящихся из глубины подвала, но она старалась не слышать, заглушая их собственным тяжёлым дыханием. Поднявшись на кухню, она остановилась, опершись о дверной косяк, и со странным, почти научным любопытством разглядывала отрезанный кусок на своей окровавленной ладони. «На вид как говядина» — промелькнула в голове совершенно безумная, отстранённая, клиническая мысль, не вызывающая ни отвращения, ни страха. Она вышла в гостиную и опустилась на диван, словно подкошенная. К ней сразу же подбежала Ежевика, привлечённая новым, резким, металлическим запахом свежей крови, который перебивал все остальные запахи в доме. — Вкусно пахнет, — констатировала кошка, обнюхивая воздух и настороженно поглядывая на хозяйку. Катя пожала плечами, словно в трансе, в состоянии глубокого шока или отрешенности, и закинула кусок в рот. Она почти не прожёвывала, просто проглотила, ощутив лишь странную, плотную текстуру. — Чё прям сырое? — Ежевика отпрыгнула назад, как ошпаренная, её глаза стали круглыми от чистого, неподдельного, животного ужаса и ахуя. Она смотрела на хозяйку, как на совершенно чужое, непознанное и крайне опасное существо, переступившее какую-то последнюю грань. — Ну как? Вкусно? — спросила кошка через мгновение, не в силах сдержать мазохистское любопытство, свойственное всем кошачьим. — Нормально, по крайней мере не хочется блевануть, как было с обычной едой, — ответила Катя с какой-то болезненной, пугающей искренностью, словно говорила о вкусе нового сорта йогурта. Она встала и пошла на кухню, чтобы смыть с рук и лезвия ножа липкую, тёмную, почти чёрную в тусклом свете кровь. Вода в раковине окрасилась в розовый цвет, а затем в мутно-красный. Вернувшись, она снова повалилась на диван, охваченная внезапной, всепоглощающей апатией, наступившей после адреналинового всплеска. Эйфория угасла, оставив после себя лишь пустоту и усталость. — Ежевика… что делать если скучно? — её голос прозвучал глухо, безжизненно. — Ммм, поиграть, — предложила кошка, всё ещё с опаской, издалека поглядывая на неё, не решаясь приблизиться. — Лень, — монотонно, без интонации, ответила Катя, уставившись в одну точку на потолке. — Погулять, — не сдавалась Ежевика, надеясь вытащить её из этого ступора. — Лень, — был тот же безжизненный, плоский ответ. — Поесть, — продолжила кошка, сама не понимая, зачем говорит это. — Лень, — Катя даже не повернула голову, её взгляд оставался стеклянным. — Посмотреть что-нибудь, — в голосе Ежевики начало проскальзывать раздражение и беспокойство одновременно. — Лень, — девушка будто превратилась в статую. — Сходить в гости, — кошка сделала последнюю, отчаянную попытку вернуть её к хоть какой-то активности. — И это тоже лень, — вздохнула светловолосая, и в её вздохе слышалась вся безысходность положения. — Тогда иди нахуй, — Ежевика фыркнула, развернулась и, высоко подняв хвост, демонстративно, с достоинством ушла на кухню, оставив её одну с её мрачными мыслями. В воздухе гостиной снова замерцали знакомые спирали, заряженные статикой и холодом. — Надеюсь, ты никого не успела убить? — появившийся Александр посмотрел на Катю с привычной, вечной смесью беспокойства, усталости и чёрного сарказма. Его фигура колыхалась, как дым. — Не переживай, мне лень что-либо делать, — буркнула она, не шевелясь, её голос прозвучал приглушённо, из глубины диванной подушки. — Мда, — призрак тяжело, театрально вздохнул, хотя дышать ему было нечем, и прилёг рядом с ней на диван, не касаясь его поверхности, паря в нескольких сантиметрах от обивки. — И чё тебе надо? — спросила Катя, не открывая глаз, её веки казались свинцовыми. — На тебя красивую смотрю, — ответил Саша, и в его голосе, сквозь привычную браваду, прозвучала неподдельная, почти болезненная нежность и тоска. — Отъебись, — она повернулась к спинке дивана спиной, демонстративно отвернувшись, и через некоторое время её дыхание стало ровным и глубоким. Но сон был недолгим и тревожным. — Сань, — тихо, почти шёпотом позвала она сквозь сон, не открывая глаз. — М? — откликнулся призрак, его голос прозвучал так же тихо, словно он боялся спугнуть этот момент. — Зачем ты сдох? — её голос был сонным, размягчённым, детским, лишённым обычной защиты и колючек. — Захотел, — ответил он с поразительной, пугающей лёгкостью, как будто говорил о том, что решил пойти прогуляться. — Гений, — констатировала Катя, и в её голосе послышалась слабая, сонная ухмылка. — Несомненно, — парировал друг, играя в эту странную игру. — А ещё очень скромный, — заметила она, и это уже было похоже на слабый отголосок их старого, привычного троллинга. — А ты красавица, — неожиданно, совершенно серьёзно сказал Саня, нарушив лёгкий тон. — Чего? — Катя приоткрыла один глаз, повернув голову на подушке, пытаясь разглядеть его в полумраке. В его словах была необычная прямота. — Что? — сделал вид, что не понимает, не улавливает подтекста, Саша, хотя его выдавало лёгкое, смущённое мерцание его силуэта. Катя на это промолчала, но напряглась, прислушиваясь к тишине, к его бездыханному присутствию. — Я думал, мы говорим очевидные факты, — продолжил парень после паузы, его призрачная фигура колыхалась в полумраке комнаты, отбрасывая слабые блики на стены. Девушка снова промолчала, но на этот раз её молчание было напряжённым, выжидающим. — Это щас подкат был? — наконец спросила она, поворачиваясь к нему на спину и вглядываясь в его размытые черты. — Я старался, — признался призрак, и в его голосе послышалась лёгкая, смущённая улыбка. — Ориентацию поменял? — удивилась Смирнова, пытаясь осмыслить этот неожиданный поворот. — Походу, ты меняешь людей, — загадочно ответил Саша, и в его словах прозвучала какая-то глубокая, невысказанная правда. — Я в ахуе… — выдохнула Катя, полностью проснувшись и сев на диване. Она смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. — Жалко, я призрак, а то расцеловал бы твоё бледное личико, — продолжил он. — Саня, а нахуй тебе не пойти? — попыталась отшутиться она, снова спрятаться за привычную стену бравады и сарказма, но в голосе не было прежней силы и убедительности, он дрогнул. — Ты разбиваешь мне сердце, — драматично, с пафосом вздохнул призрак, но в его словах была капля искренней грусти. — Ебанутый… — прошептала она, но уже беззлобно, скорее с недоумением. — Зацепила меня, ослепила меня, до порога довела, а любви не дала, — он пропел эти слова с какой-то клоунской, преувеличенной грустью. — Ты чё, бать? — фыркнула Смирнова, но уголки её губ дрогнули, пытаясь сдержать неуместную улыбку. — Люблю тебя, вот чё, — заявил Александр просто, прямо, без обиняков и привычной шутовской маски, и в комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, полная невысказанного. — Я в ахуе… — снова, по привычке, повторила Катя, потому что других слов, чтобы описать этот вихрь противоречивых чувств — шока, недоверия, растерянности и чего-то ещё, тёплого и пугающего, — просто не находилось. — Катенька, Катеринааа, Катя, любовь мояяяя, — запричитал он, начав кружить вокруг дивана, его призрачная форма растворялась и вновь появлялась, создавая причудливые узоры в воздухе. — Конечно, глупый вопрос для призрака, но… чё ты нюхал, а? — наконец выдавила она, всё ещё пытаясь вернуть разговор в привычное русло лёгких насмешек. — Тебя, — без малейшей задержки, глядя прямо на неё, ответил призрак, и его голос прозвучал на удивление твёрдо и серьёзно. Катя промолчала, переваривая это, чувствуя, как что-то сжимается у неё внутри от этих слов. — Шучу, — через паузу, словно спохватившись, добавил Саша, но звучало это неубедительно. — За такие шутки… — начала она, но голос дрогнул и сорвался, выдав её смятение. — Знаю, знаю, — быстро, почти торопливо перебил он, не давая ей договорить, не желая, видимо, слышать угрозу или отторжение. — Ненавижу тебя, — сказала она, но в словах не было ни капли ненависти, лишь растерянность, усталость и, возможно, капля благодарности за это странное проявление чувств в её новом, одиноком мире. — А я люблю тебя, — парировал призрак, и на этот раз в его голосе не было ни шутки, ни пафоса, лишь простая, горькая констатация факта. — А тебя типа ничего не смущает? — наконец спросила она, смотря куда-то в пространство над ним, не в силах встретиться с его взглядом. — Я призрак, мне можно, — ответил Саня, и в его тоне снова зазвучала знакомая лёгкая, безумная, спасительная усмешка, позволяющая всё списать на потустороннюю эксцентричность и закрыть тему. — Я тебя щас из дома выгоню, — прорычала она, не поднимая головы, голос приглушённый тканью, хриплый от недавнего сна и накатывающей тошноты. Горло сдавил знакомый спазм, но она сглотнула, заставляя его отступить. Призрак Саши лишь усмехнулся, грациозно паря в воздухе, его контуры мерцали, как отражение в воде. — Ой, какие мы зануды, — он сделал преувеличенно печальное лицо, медленно растворяясь в воздухе, становясь всё тоньше и прозрачнее, и лишь в последний момент, уже почти исчезнув, помахал рукой на прощание, бросив на неё насмешливый взгляд. — И не возвращайся! — крикнула ему вдогонку Катя, наконец поднимая голову. Её светлые короткие волосы растрепались, а на бледной, почти сияющей в полумгле щеке отпечатался красный шов от грубой ткани подушки. Глаза, зелёные и слишком яркие, блестели лихорадочным блеском. С дивана на запылённый пол спрыгнула Ежевика. Её тёмная шерсть сливалась с тенями, лишь глаза светились двумя изумрудными точками. Хвост был поднят трубой, усы настороженно подрагивали, улавливая каждый звук, каждое движение в спящем доме. — Тебе типо норм с воздухом болтать? — спросила кошка, садясь в совершенной, изящной позе и обхватывая хвостом передние лапы. Катя тяжко вздохнула, смотря на питомицу уставшими, запавшими глазами. Она чувствовала, как по телу растекается слабость, а холодок под кожей становится всё навязчивее. — Да, вопросы? — её голос прозвучал сухо, обрывисто и раздражённо, будто сквозь стиснутые зубы. Ежевика тщательно, с преувеличенным вниманием вылизывала одну лапу, делая вид, что размышляет, но всё её тело было напряжено, уши направлены вперёд. — Есть парочку, но я оставлю их на потом, — наконец процедила она, бросая на хозяйку оценивающий, беспокойный взгляд. — Буду с нетерпением ждать, — безэмоционально, почти механически ответила девушка, снова плюхаясь лицом в подушку, пытаясь заглушить нарастающий гул в ушах и зудящую боль в запястье. — Жди, поганка, — фыркнула Ежа, но в её фырканье слышалась не столько обида, сколько тревога. Она принялась вылизывать шерсть на боку с яростью, будто пытаясь смыть с себя липкое ощущение надвигающейся беды. — Сама такая, — донеслось из-под подушки приглушённое, уставшее ворчание. Закончив с гигиеной, Ежевика уселась на полу, подобрав лапки, и уставилась на замершую, сгорбленную фигуру хозяйки. Её взгляд стал пристальным, почти врачебным. — Вроде умный человек, а равняется на животных, — заметила она с притворным, напускным сожалением, но кончик хвоста нервно подёргивался. Катя резко перевернулась на спину, уставившись в потолок, покрытый паутиной и тенями. Её глаза, широко раскрытые, блестели в темноте. — … а нахуй тебе не пойти? Как же вы меня все заебали. — прошипела она, и в её голосе прозвучала настоящая, изматывающая ярость, смешанная с отчаянием. Она снова зарылась лицом в подушку, её тело обмякло, дыхание вскоре стало ровным, но тяжёлым и прерывистым — она снова провалилась в неспокойный, короткий сон. Ежевика молча наблюдала за ней несколько минут, затем с лёгкостью, совершенно бесшумно запрыгнула на диван и прошлась по нему, аккуратно обходя спящую фигуру. — Белобрысая опять весь диван заняла, — фыркнула она с тихим негодованием и, спрыгнув на пол неслышным тенём, гордой, неторопливой походкой направилась в просторную, тёмную спальню. Сон был тревожным и прерывистым, полным образов бегущей крови, оскаленных зубов и чужого, леденящего взгляда. Катя ворочалась, бормотала что-то несвязное, её пальцы непроизвольно сжимались, впиваясь в ткань дивана, пока наконец она не открыла глаза, застыв на мгновение в полной темноте. Спать больше не хотелось. Вообще. Ощущение было странным — будто тело уже получило всю необходимую ему порцию отдыха и теперь требовало чего-то другого. Она поднялась с дивана, кости затрещали, каждое движение отдавалось глухой болью в мышцах. На часах с электронным циферблатом, валявшихся на полу, было три ночи. — Пойду прогуляюсь, а то спать уже сил нет, — пробормотала она себе под нос, натягивая потрёпанные кеды на босу ногу. Не зажигая света, движимая внезапным импульсом, она выскользнула из дома, притворив за собой дверь. Ночь была тёмной, густой и прохладной. Улицы глухой деревни погрузились в глубокий сон, лишь кое-где мерцали тусклые, жёлтые фонари, отбрасывая длинные, искажённые тени. Воздух был влажным, пах скошенной травой, сырой землёй и далёким дымом. Катя шла, засунув руки в карманы старой худи, вдыхая полной грудью, пытаясь заглушить тошноту и странное, сводящее скулы чувство голода, которое было не в желудке, а во всём теле. Она почти медитировала, отпустив поводья своим мрачным мыслям, и потому не сразу заметила тяжёлые, неуверенные шаги позади. Сильная, чуть одутловатая рука грубо легла ей на плечо, заставив вздрогнуть и резко, почти инстинктивно обернуться. Перед ней стоял неопрятный мужчина лет тридцати, от которого разило перегаром, потом и чем-то затхлым. Его глаза были мутными, взгляд — наглым и заинтересованным. — Почему такая красотка гуляет в такое время и одна? — сипло, с хрипотцой спросил он, придвигаясь ближе, загораживая собой путь. Катя холодно, медленно окинула его взглядом с ног до головы, оценивая. Её собственные зрачки расширились в темноте. Уголок её рта дёрнулся в едва заметной, кривой, почти неузнаваемой усмешке. — Ещё один, — тихо, почти беззвучно, больше для себя, чем для него, выдохнула она, и в её зелёных глазах вспыхнул нехороший, хищный, голодный блеск. Пальцы в кармане непроизвольно сжали рукоять ножа.

***

Спустя несколько минут, тяжёлых и наполненных тихими, резкими звуками, дверь её дома с скрипом отворилась. Катя, тяжело и прерывисто дыша, втащила в прихожую бесформенный, тяжёлый свёрток, завёрнутый в старую, тёмную куртку. По грубому половику потянулся тёмный, липкий, пахнущий медью след. Она потратила несколько секунд, чтобы отдышаться, опираясь о косяк двери, чувствуя, как дрожь в руках сменяется странной, леденящей уверенностью. — Эй, белобрысая, ты заебала! — Ежевика стояла в конце коридора, выгнув спину дугой. Её глаза, расширенные до предела, с немым ужасом смотрели, как Катя, вся в тёмных пятнах, затаскивает в дом бездыханную тушку мужика. Шерсть на загривке стояла дыбом. — Свали с дороги! — прошипела девушка, чуть не споткнувшись о кошку в полумраке. Лицо её было маской из бледности и сосредоточенности, на лбу и верхней губе выступили мелкие капельки пота. Она с усилием протащила ношу через узкий коридор, к массивной двери. Заперев входную дверь, Катя дрожащей, но твёрдой рукой достала из-под футболки ключ. Вставила его в замок двери, ведущей в подвал. Скрипнув, дверь открылась, пахнув на мгновение сыростью, землёй и чем-то сладковато-прелым. С усилием, толкая тело ногой, она скатила его по крутым, неустойчивым ступеням вниз, в темноту, и спустилась следом. В слабом свете одинокой лампочки без абажура, висящей у стены, виднелась маленькая, прижавшаяся в самый дальний угол фигурка. — Вася, не спишь что-ли? Я тут тебе соседа принесла, — голос Кати прозвучал неестественно бодро, почти игриво, резко контрастируя с окружающей обстановкой. Она бросила взгляд на девочку, которая, вся в слезах, судорожно, белыми от напряжения пальцами держалась за окровавленное бедро. Поднявшись обратно в дом, двигаясь теперь быстрее, увереннее, девушка захватила с собой из кладовки моток прочной верёвки, старую, потрёпанную аптечку с красным крестом и одну запасную подушку без наволочки. — Василёк, не плачь только, — Смирнова наклонилась над телом мужчины, её движения были резкими, точными. Она ловко и быстро связала его запястья и лодыжки мёртвыми, тугими узлами. Затем подошла к девочке, присев на корточки перед ней, блокируя собой вид на связанную фигуру. — Давай, иди сюда, не бойся. Я обработаю твою рану, — её голос внезапно стал мягким, низким, почти ласковым, каким бывает у людей, успокаивающих животных. Она осторожно, но твёрдо отвела холодные, дрожащие руки Василисы от окровавленного, воспалённого бедра. Движения её были выверенными, почти автоматическими: щипок ваты, резкий запах антисептика, густая мазь, чистая, но грубая повязка. В конце она туго, профессионально перебинтовала рану. — Вот, видишь, всё хорошо, — девушка нежно, почти механически погладила девочку по спутанным, грязным волосам и, наклонившись, коснулась сухими губами её холодного, влажного от слёз лба. — Спокойной ночи, — сказала она, подав Василисе подушку. Затем поднялась по ступенькам, не оглядываясь, щёлкнула замком, повернув ключ два раза, и вышла в коридор, чувствуя, как спина покрывается липким потом. — Тебе одной мало было? — из полумрака, прямо перед ней, материализовался Саша. Его призрачный лик был необычно серьёзен, почти суров. Он смотрел на неё без обычной насмешки. — Блять! Ты чё так пугаешь, я чуть кирпичный завод не открыла! — вздрогнув от неожиданности, воскликнула девушка, инстинктивно схватившись за сердце, которое бешено заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди. В глазах потемнело от резкого выброса адреналина. — Ой, извини, любовь моя, — Саша сделал воздушный, извиняющийся жест, но его прозрачные глаза не отпускали её. — А насчёт первого вопроса… мне так надо, — Катя прошла мимо него в гостиную, пытаясь отдышаться, сглотнуть ком в горле. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Призрак поплыл следом, не отставая, его форма колыхалась, как дым. — Почему ты ничего не хочешь рассказывать? — спросил он, и в его голосе, обычно полном издёвки, прозвучала настоящая, неподдельная настойчивость. — Потому что сам всё увидишь… позже, — Катя отмахнулась от него, будто от назойливой мухи, и грузно, с облегчением опустилась на прохладную кожу дивана, зажмурившись. Призрак пристроился рядом, его полупрозрачная форма слегка мерцала в лунном свете. — Солнышко моё ясное, ты чего сидишь такая задумчивая? — проскрипел он слащавым, вернувшимся к привычной манере голосом, наклоняясь к ней, стараясь заглянуть в лицо. — Жду когда ты закончишь весь этот цирк, — блондинка уставилась в стену, покрытую трещинами, не глядя на него, погружённая в свои мысли. — Принцесса, что ты имеешь ввиду? — не унимался Саня, его призрачное лицо выражало комическое недоумение. Катя промолчала, стиснув зубы, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с усталостью. — Ну, не молчи, — призрак стал кружить вокруг дивана, как надоедливая оса, его шепоток раздражал, царапая сознание. Катя закрыла глаза, собирая последние крохи воли в кулак. — Пропади опять на часик-второй! — выдохнула она, и в её голосе прозвучала настоящая, безоговорочная усталость и мольба. — Любой твой каприз, — призрак театрально поклонился, на его губах застыла привычная ухмылка, и он начал медленно растворяться в пространстве, становясь всё тоньше, прозрачнее, пока от него не осталась лишь лёгкая, холодная дымка, а затем и вовсе ничего. — Алилуя, пару часов тишины и спокойствия, — облегчённо, всем телом вздохнула девушка и растянулась на диване во весь рост, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу утихает. Она уставилась в потолок, покрытый паутиной и тенями, погрузившись в тяжёлые, путаные размышления о смысле бытия, о тёмных пятнах на одежде, о странном, до конца не заживающем укусе на шее и о навязчивом, постоянном зуде от оранжевого плетёного браслета на запястье, который казался туже, чем обычно. — Поганка! Я жрать хочу! — послышался требовательный, нетерпеливый зов Ежевики с кухни, мгновенно разрушивший философский настрой и вернувший в реальность старого, пахнущего кровью дома. — Ну неееет… — простонала Катя, натягивая на лицо подушку, пытаясь заглушить и этот голос, и тот, что звучал у неё в голове, требуя продолжения.

***

Спустя время, не в силах больше лежать, она всё же поднялась и вышла на крыльцо. Ночь медленно, но верно начинала отступать, уступая место предрассветному серому свету. Воздух стал ещё холоднее. Катя стояла, опёршись о шершавые, облупившиеся перила, наблюдала, как на востоке горизонт светлеет, окрашиваясь в бледные, перламутровые тона. К её ногам мягко, совершенно бесшумно спрыгнула с подоконника Ежевика. — Белобрысая, чего не спим? — спросила кошка, садясь рядом и прищуривая свои светящиеся глаза на размывающуюся предрассветную дымку. В её голосе не было прежней язвительности, лишь усталое любопытство. — Я уже за сегодня выспалась… думаю что скоро мне это вообще не понадобится, — спокойным, почти отрешённым, плоским голосом ответила девушка. В её словах сквозила странная, тревожная, почти мистическая уверенность. Она сама слышала это и чувствовала, как по телу разливается ледяная волна — не страха, а принятия. Ежевика молча, с грацией дикой кошки, запрыгнула на старый диван, стоявший на крыльце, с него — на широкие, деревянные перила, а затем легко, словно пушинка, вспрыгнула на плечо хозяйки, удобно устроившись, словно пиратский попугай, чувствуя лёгкое напряжение в её мышцах. — Прогуляемся? — предложила Ежа, тычась мокрым, холодным носом в её щёку, пытаясь привлечь внимание. — Ладно, чёрт с тобой, идём, — Катя выпрямилась, поправила кошку на плече, та автоматически вцепилась когтями в ткань худи, и неспешной, немного деревянной походкой направилась к калитке, скрипевшей на заросшем участке. Отворив скрипучую, покосившуюся калитку, она вышла на пустынную, покрытую росой деревенскую улицу. С Ежевикой на плече, тёплой и живой, она медленно, почти беззвучно шла мимо тёмных, слепых окон спящих домов — домов её друзей, знакомых, приятелей… Ноги сами несли её по привычному, выхоженному маршруту, пока она копалась в своих мыслях и переживаниях, всё больше и больше погружаясь в пучину собственного мрака, чувствуя, как холод внутри сменяется всё тем же, неутолимым голодом. «Блять, я есть хочу…» — пронеслось в голове девушке, и это было уже не просто желание поесть. Это была глубокая, животная, всепоглощающая потребность, сводившая желудок спазмами, заставлявшая острее чувствовать каждый запах — спящих людей за стенами, влажной земли, далёкого скота. Она чувствовала, как обостряется обоняние, улавливая малейшие, самые тонкие запахи спящей жизни вокруг. В данный момент ей не очень хотелось трогать Василису — та была слишком слаба, почти иссякший источник, её кровь уже не давала того же удовлетворения, была пресной. А к тому мужику в подвале в принципе прикасаться было противно, он был испорчен, от него пахло дешёвым алкоголем, немытой плотью и страхом, что делало вкус отталкивающим. «Надо найти кого-нибудь, кого будет не жалко» — Катя, как обычно делала перед ночными прогулками, взяла с собой свой любимый пистолет и длинный, отточенный охотничий нож. Так что с этим пунктом проблем не было. Проблема была лишь в выборе. Внезапно её уши, ставшие невероятно чуткими, уловили доносящиеся издалека, с окраины, звуки — громкую, бубнящую музыку из дешёвых колонок и пьяные, разудалые крики. Катя остановилась, замерла, прислушалась, и её лицо озарилось пониманием, а в глазах вспыхнул тот самый хищный огонёк. Она резко развернулась и пошла на звук, шаги её стали быстрее, увереннее. — То что нужно, — пробормотала она про себя, подходя к заброшенному, полуразрушенному сараю на самой окраине. Со стороны, из-за угла соседнего дома, она наблюдала за веселящейся, шумной компанией подростков. Они были явно пьяны, громко смеялись, орали что-то неразборчивое под грохочущую музыку из старого магнитофона, передавая по кругу бутылку. Совершенно бесшабашные, легкомысленные и ничего не подозревающие. — Ежевика, подожди меня тут, — Катя спустила кошку с плеча и строго, без колебаний посмотрела на неё. Её собственное лицо было каменной маской. Та понимающе кивнула, её глаза были серьёзны и темны, без намёка на привычное ехидство. Она молча спряталась в высокой, пыльной, мокрой от росы траве, которая густо росла возле стен заброшенного здания, сливаясь с тенями.

***

«Чё она там так долго» — Ежевика нервно ходила по кругу вокруг себя, вытаптывая в высокой траве маленький, аккуратный круг, с каждым шагом всё больше погружаясь в липкую паутину собственного беспокойства. Её хвост яростно подрагивал, выписывая в воздухе тревожные знаки, а уши, напряжённые и повёрнутые в ту сторону, куда скрылась Катя, ловили каждый шорох, каждый звук, доносящийся из темноты сарая. Внутри всё сжималось от щемящего, холодного страха за хозяйку, смешанного с каким-то первобытным, животным предчувствием беды. Прошло уже слишком много времени, каждая минута тянулась как час, наполненная тягостным, давящим ожиданием. Из сарая давно не доносилось ни звука — ни оглушительной, бубнящей музыки, ни пьяных, разудалых криков, ни даже смеха, лишь изредка — приглушённый, влажный, отчётливый хруст, от которого шерсть на загривке вставала дыбом сама по себе, а по спине пробегала ледяная дрожь. Музыка подростков уже давно стихла, смолкла, будто её и не было, и вокруг повисла оглушающая, абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь назойливым, монотонным трепетанием ночных насекомых в траве, далеким, едва слышным лаем собаки на другом конце деревни и собственным учащённым, громким стуком сердца в ушах кошки. Воздух стал тяжёлым, густым, насыщенным знакомым, сладковато-медным запахом свежей крови и чего-то ещё, тёмного, что она теперь узнавала безошибочно и что заставляло её инстинктивно прижиматься к земле. — Ежа, пошли, скорее, — послышался сдавленный, торопливый, почти сиплый шёпот Кати из-за угла сарая, и кошка мгновенно, с волной дикого, всепоглощающего облегчения, выскочила из своего укрытия, пулей выбравшись из колючих, мокрых от росы зарослей, цепляясь за стены сарая когтями. Перед ней предстала Катя. И вид её заставил Ежевику замереть на месте, вжаться в землю, издав тихий, непроизвольный звук, похожий на шипение. — Ёперный балет, ты их там всех что-ли…? — выдохнула кошка, её глаза округлились до предела, наполняясь немым, животным ужасом и невероятностью зрелища, которое открылось её взору. Это было за пределами всего, что она могла себе представить. Катя не выглядела просто испачканной, забрызганной. Она была с головы до нок пропитана, вымазана, перепачкана в тёмной, почти чёрной в этом призрачном свете белой ночи жидкости, которая медленно, лениво стекала с её рук, с подбородка, капала с кончиков светлых волос, впитывалась в ткань старой худи, делая её тяжёлой и липкой. Лицо было скрыто под плотной, запёкшейся маской крови, сквозь которую проступала невероятная, мертвенная, фарфоровая бледность кожи, а сами черты казались заострёнными, неестественными. — Одного только, давай бегом! — голос Смирновой звучал хрипло, сдавленно, с одышкой, но в нём чувствовалась странная, лихорадочная, почти звериная энергия, будто её подпитывало само это действо. Она тяжело, прерывисто дышала, её грудь сильно, судорожно вздымалась, а плечи были напряжены. Выглядело это жутко, сюрреалистично, словно кошмарный сон, материализовавшийся наяву, и совершенно несовместимо с разлитой вокруг тихой, светлой, почти мистической атмосферой белых ночей, с мягким, розовато-перламутровым светом, заливавшим окрестности, с безмятежностью спящей деревни. Это было словно кадр из самого отвратительного, самого натуралистичного хоррора, ворвавшийся в спокойную, умиротворённую деревенскую реальность и разорвавший её в клочья. Катя, не тратя ни секунды, наклонилась, движения её были резкими, порывистыми, подхватила кошку с холодной, влажной земли и почти швырнула, забросила её себе на липкое, окровавленное плечо. Ежевика едва удержалась, впиваясь когтями в мокрую, отвратительную на ощупь ткань, стараясь не касаться кожи. Девушка быстрым, нервным, сбивающимся шагом, почти бегом, двинулась в сторону своего дома, её ноги были ватными, подкашивались, походка неровной, вихляющей. Она шла, сгорбившись, будто против ветра. «Самое главное, чтобы никто в это время не решил прогуляться…» — пронеслось в голове Кати, пока она, спотыкаясь о невидимые кочки, пробиралась по тёмным, неосвещённым задворкам, стараясь держаться в густой тени заборов, прижимаясь к холодным, шершавым доскам. Сил уже почти не осталось, адреналиновый всплеск, подпитывавший её все это время, стремительно сменялся глубокой, всепоглощающей, выворачивающей наизнанку слабостью. Она шла, пошатываясь, едва переставляя ноги, которые стали неподъёмными, но древний, базовый инстинкт самосохранения и жажда укрытия гнали её вперёд, к дому, к единственному месту, которое сейчас казалось безопасным. Кошка крепко, изо всех сил цеплялась за её плечо, несколько раз чуть не свалившись на землю от резких, неуклюжих движений и сильной покачивающейся походки хозяйки. Идя по просёлочной дороге, петляющей между спящими огородами, Антон заметил Екатерину сначала краем глаза — странный, двигающийся силуэт в предрассветных сумерках. Увидел сначала лишь знакомые очертания вдали, а затем, присмотревшись, вглядевшись, и весь ужасающий, сюрреалистичный антураж, превращавший её в нечто из другого измерения. Он замедлил шаг, замер на мгновение, а затем и вовсе остановился, его высокая фигура была видна издалека, как маяк в этом молочном свете. Медленно, почти нерешительно, словно не веря своим глазам, он поднял единственную руку и помахал ей, коротким, скупым движением. — Опа, белобрысая… ты походу спалилась, — хихикнула кошка у неё на плече, но в её смешке, коротком и резком, слышалась отнюдь не веселость, а чистейший, беспредельный нервный срыв, граничащий с истерикой. Её когти впились в ткань ещё сильнее. — Заткнись, — прошептала Катя сквозь стиснутые зубы, сама замирая на месте, чувствуя, как ледяная волна страха и паники смывает остатки сил. Она вгляделась получше, прищуривая залитые кровью глаза, и сердце её упало куда-то в пятки, а затем забилось с новой, бешеной силой, отдаваясь болью в висках. В высоком, беловолосом парне, в его напряжённой, застывшей позе, она узнала Антона. Девушке ничего не оставалось, как поднять тяжёлую, ватную, будто чужую руку и помахать ему в ответ, коротко, отрывисто, надеясь, что он не подойдёт ближе, не увидит всех этих ужасающих деталей, не учует запах, который от неё теперь исходил. Но парень, после короткой, тягостной паузы, во время которой он, казалось, оценивал ситуацию, направился к ней. Его зелёные глаза, всегда такие насмешливые, теперь были широко раскрыты, а выражение на его бледном, резком, отчуждённом лице было скорее спокойно-оценивающим, холодно-аналитическим, чем осуждающим или испуганным. Он подошёл ближе, и его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по её залитому кровью лицу, по тёмным, застывшим пятнам на одежде, остановился на её глазах, ища в них ответы. — Кого пробовала на вкус? — тихо, без всяких предисловий, без намёка на удивление или осуждение, спросил парень. В его голосе не было ужаса, лишь странное, понимающее, почти клиническое любопытство, будто он видел такое уже не раз. Катя молча, не в силах вымолвить ни слова, смотрела во все глаза на Антона, пытаясь отдышаться, найти хоть какие-то слова, хоть какое-то правдоподобное оправдание, отговорку. Но их не было. Была лишь всепоглощающая усталость, слабость в коленях и леденящая душу, голая, ужасающая правда её нового естества. — А ты руку где потерял? — наконец выдавила она, переводя взгляд на пустоту в рукаве его футболки, пытаясь перевести разговор на него, уйти от ответа, спрятаться за его странностями. — А я зомби, — парировал Петров совершенно серьёзным, ровным тоном, лишь чуть заметно скривив тонкие губы в короткой, кривой усмешке, которая не достигла глаз. — Ахуеть, а я каннибал походу… — Катя издала короткий, надломленный, горький звук, похожий на смешок, и жестом, медленным и неуверенным, попыталась смахнуть прядь липких, свалявшихся волос со лба, лишь сильнее размазав засохшую кровь, добавив себе ещё более жуткий вид. — А так… Руку сожрали как-то, не помню… А потом я Ырку покусал, — продолжил он свою безумную, сюрреалистичную историю, его пронзительные глаза пристально изучали её, будто видя не только её внешний вид, но и всё, что происходило с ней внутри. — Весело живётся, — констатировала Катя, чувствуя, как земля уходит из-под ног от слабости и абсолютного абсурда этого ночного разговора, следующего за только что совершённой кровавой бойней. — Не то слово. Вампиренок, хах, — белобрысый кивнул в её сторону. — Ха-ха, как смешно, щас упаду, — Катя провела тыльной стороной ладони по лицу, грубо, с силой, от чего корка запёкшейся крови ещё больше размазалась, превратив её лицо в кошмарную, почти театральную маску ужаса. Движение её было усталым, отчаянным, лишённым всякой надежды. — Не ну рил, — Антон сделал небольшой шаг вперёд, сократив дистанцию, и его выражение стало серьёзнее, сосредоточеннее. — Договоришься, тебя съем, — девушка попыталась пошутить, бросить колкость, но в её голосе прозвучала лишь горечь, усталость и неподдельная, звериная серьёзность. — Ура! Меня сожрут, — он поднял единственную руку в радостном жесте, но его глаза оставались тёмными, серьёзными и всё понимающими. — Подарок на день рождения будет, — Смирнова бессильно опустила голову, чувствуя, как темнота начинает плыть перед глазами. Ей нужно было идти. Сейчас. — Спасибо, приглашаю кстати, — парень кивнул по направлению к дому. — Побольше гостей позови, а то я обычную еду больше не воспринимаю, — Катя сделала шаг, затем другой, готовая уже бежать, чувствуя, что вот-вот рухнет здесь же, на дороге, у его ног. — Да Женю сожрем, че там парится, — белобрысый бросил вслед, и в его словах, произнесённых спокойно, почти бытовым тоном, прозвучала мрачная, но абсолютно искренняя, не подвергаемая сомнению уверенность. — И то верно, — девушка уже почти шла, не оборачиваясь, её силы были на исходе, в ушах стоял звон. Она видела, как из-за угла ближайшего дома появилась ещё одна фигура — Рома. Он замер, уставившись на неё с открытым от ужаса и непонимания лицом. — Короче, мы пошли… — Антон, наконец, отступил, давая ей уйти, повернувшись к Роме, словно закрывая её собой, заслоняя от его взгляда. — Ага, удачи вам, — девушка пробормотала, уже почти не видя дороги, и прошла мимо Антона, а затем и остолбеневшего Ромы, не глядя на них, вся сосредоточенная на одной цели — дойти, доползти, добраться. Открыв скрипучую калитку, Катя почти вползла на свой участок, опираясь о столбики забора. Забравшись на крыльцо, она с облегчением, граничащим с исступлением, поставила кошку на прохладные, деревянные доски пола, и её ноги наконец подкосились. Она грузно, без сил, как подкошенная, рухнула в старое плетёное кресло, стоящее на деревянном настиле крыльца. Тело её обмякло, полностью расслабилось, голова откинулась на спинку, руки бессильно повисли по бокам. Она просто сидела, не двигаясь, уставившись в одну точку в пространстве перед собой, покрытая коркой засыхающей, темнеющей крови, не в силах пошевелиться, не в силах даже думать. Она просто существовала, перемалывая в опустошённом сознании обрывки только что произошедшего.

***

— Почему мыться не идёшь? — раздался знакомый, призрачный голос, прозвучавший прямо у неё над ухом. Призрак Саши, который как всегда появился из ниоткуда, медленно проплыл перед ней, его полупрозрачное, мерцающее лицо выражало смесь живого беспокойства и того отстранённого любопытства, какое бывает у тех, кто уже по ту сторону. Он смотрел на это кровавое месиво, на это воплощение кошмара, с видимым отвращением и бесконечной, щемящей жалостью. — Сил нет, — девушка устало, с огромным усилием, будто веки её были сделаны из свинца, перевела взгляд на рыжего. Голос её был тихим, хриплым, скрипучим, как доска. — Всё равно уже всё засохло, — она попыталась шуткой прикрыть своё полное истощение, но получилось лишь жалко. — Эх, булочка моя бедная, — призрак вздохнул, и звук этот был подобен шелесту сухих листьев. Он принялся кружить вокруг кресла, его форма колыхалась, мерцала в предрассветном воздухе. — Могу тебя обрадовать. Когда превращение в вампира закончится, ты можешь перестать есть человеческое мясо, будет хватать только крови, — он говорил это с такой искренней, почти бытовой заботой, что это звучало ещё более сюрреалистично. — Правда? — в её глазах, под слоем гари и засохших капель, блеснула слабая, но живая искорка надежды. Она сделала слабый, почти незаметный вздох облегчения, и часть тяжести, давившей на грудь, словно отступила. — Фух, хоть какая-то приятная новость за этот вечер, — Катя попыталась улыбнуться, но получилось лишь жалкая, кривая гримаса, больше похожая на оскал. Она скрутилась комочком в кресле, стараясь стать меньше, спрятаться, исчезнуть, обхватив руками колени. Саша присел перед ней на корточки, его неосязаемая форма колыхалась в воздухе, словно дым. Он протянул прозрачную руку и попытался погладить её по голове, но пальцы лишь прошли сквозь спутанные, окровавленные волосы, оставив на коже лёгкое, леденящее, едва ощутимое покалывание. — Любовь моя, чего такая грустная? — спросил призрак, и в его голосе, обычно таком насмешливом и язвительном, прозвучала неподдельная, глубокая нежность и печаль. — Не знаю… — её голос сорвался в тихий, сдавленный шёпот, в нём послышалась детская беспомощность. — Настроение плохое просто. Хочется сидеть вот так вот и реветь, — блондинка уткнулась носом в коленки, запах крови, собственной и чужой, ударил в ноздри, и она зажмурилась, пытаясь сдержать подступающие, давно назревшие слёзы, которых, казалось, уже не осталось, которые высохли вместе со всем остальным.

***

Спустя время, собрав последние, крошечные крупицы сил, словно собирая рассыпанную по полу ртуть, она поднялась с кресла. Каждое движение давалось с огромным трудом, мышцы ныли и кричали от напряжения. Дверь в подвал отворилась с привычным, скрипучим, зловещим звуком, и в неё вошла девушка. В руках она сжимала два дешёвых розовых браслета. Они выглядели нелепо и жалко в её окровавленной руке. Спустившись вниз, в прохладную, густую, пахнущую сыростью, землёй, страхом и смертью темноту, она оглядела взглядом, привыкшим уже к этому мраку, спящую, измученную, вечно испуганную Василису и всё ещё бездыханное, связанное тело мужика. Подойдя к каждому, она надела им на запястья по браслету. Погладив девочку по голове коротким, механическим, лишённым настоящей нежности жестом, Катя развернулась и поднялась в дом, щёлкнула замком, повернув ключ два раза. Усевшись на продавленный, воняющий пылью диван, она включила телевизор на первый канал и уставилась в мелькающие, размытые картинки, молча слушая ровный, безэмоциональный голос диктора, вещающего о чём-то далёком, нереальном и совершенно неважном. Она не видела и не слышала ничего, просто смотрела в одну точку, позволяя сознанию плыть, отключаться, пытаясь стать пустотой. К ней на колени, нарушая оцепенение, своим весом и теплом, запрыгнула Ежевика. Она устроилась поудобнее, свернувшись калачиком, помурлыкала пару раз, успокаивая и себя, и её, и почти сразу же провалилась в тяжёлый, тревожный сон, полностью измотанная переживаниями этой бесконечной ночи. Катя сидела так, не двигаясь, застывшая, как статуя, пока за окном ночь не начала снова медленно, неумолимо уступать место холодному, серому рассвету. Свет становился всё ярче, выхватывая из полумрака убогую обстановку комнаты. Ежевика пошевелилась во сне, потянулась, разжала когти и открыла глаза. Она посмотрела на хозяйку, на её лицо, освещённое теперь голубоватым, мерцающим светом телевизора, — и замерла, вся напрягшись. — Ёшкин кот, мать, у тебя всё норм с глазами? — Ежевика только проснулась, но сон как рукой сняло, отбросило прочь. Она в ахуе, с откровенным, неподдельным ужасом посмотрела на лицо Кати, её взгляд прилип к её глазам. — А что с ними? — девушка в недоумении, медленно, будто сквозь вату, выходя из ступора, нахмурилась. Она почувствовала лёгкое, непривычное, давящее ощущение под веками, будто на глаза что-то надавило. — Блять, они красные как помидор! — выдохнула Ежевика, отскакивая назад на диван, её шерсть снова заершилась, спина выгнулась, а хвост превратился в ёршик. — Чего?! — Катя подскочила с дивана, как ошпаренная, скинув кошку с себя на пол. Она почувствовала, как по спине пробежала ледяная, колющая волна панического холодка. Сердце заколотилось с новой, бешеной силой, отдаваясь глухими ударами в висках. Это был уже перебор. Это был уже какой-то полный, окончательный сюр. Добежав до ванны, она, почти не дыша, с дрожащими пальцами щёлкнула выключателем. Резкий, слепящий свет люминесцентной лампы на мгновение ослепил её, заставив зажмуриться. Она шагнула к старому, покрытому потёками зеркалу над раковиной и, затаив дыхание, посмотрела в него. — А-ху-еть… — буквально по слогам, беззвучно, одними губами, прошептала блондинка, не в силах оторвать взгляд, не в силах поверить. В зеркале на неё смотрело не её отражение, не знакомая девушка. Измазанное полосами засохшей крови, бледное, как полотно, лицо венчали два огромных, сияющих, как расплавленный рубин, как два куска горящего угля, глаза. Радужная оболочка полностью, радикально сменила цвет, став однородной, ярко-алой, кровавой, заливая собой почти всё глазное яблоко, а обычные, круглые зрачки, чёрные и бездонные, смотрели на неё с пугающей, почти безумной интенсивностью, контрастируя с алым пожаром вокруг. Они не сузились, остались человеческими, но в этом и была самая жуть — знакомое, родное в оправе чудовищного и незнакомого. Она рассматривала новый, пугающий, абсолютно нечеловеческий цвет своих глаз, и внутри всё сжималось от леденящего, парализующего ужаса, смешанного со странным, щекочущим душу, запретным предвкушением того, чем она становится.