#Жизньболь

Встав со стула, который жалобно скрипнул под его весом, нарушая звенящую тишину подвала, парень медленно, с какой-то почти ритуальной, отточенной неторопливостью направился вглубь своего царства — в самый тёмный и сырой угол. Каждый его шаг отдавался глухим эхом по грубо сколоченным деревянным стенам, будто само пространство прислушивалось к его движениям. Воздух здесь был спёртым, густым, тяжёлым для лёгких; он пах сырой, промозглой землёй, старыми, трухлявыми досками, плесенью и чем-то ещё, металлическим, сладковато-приторным — знакомым, въевшимся в стены запахом самой смерти, боли и страха. В углу, в слабом, желтоватом свете единственной лампочки без абажура, мерцающей и мигающей, как угасающая жизнь, беспорядочной грудой лежали кости — белые, неестественно чистые, будто их тщательно выварили, выскоблили и отполировали, готовя для какого-то жуткого ритуала. Он наклонился, его длинные, тонкие, почти изящные пальцы с неожиданной, пугающей ловкостью и глубинным знанием дела принялись собирать их в строгом, правильном порядке, складывая в единое, анатомически точное целое, как страшный, кошмарный пазл. Каждое движение было выверенным, точным, лишённым малейших сомнений или колебаний. Он знал каждую косточку, каждый сустав. Последней он взял в руки череп, повертел его, заглянул в пустые, тёмные глазницы, будто ища в них остатки души, и поставил на место с тихим, удовлетворённым щелчком. Затем он выпрямился во весь свой немалый рост, закрыл глаза на мгновение, его губы беззвучно зашевелились, шепча древние, забытые слова, и от его пальцев, от кончиков ногтей, в сторону собранного скелета побежали тонкие, извивающиеся, живущие собственной жизнью тени. Раздался тихий, сухой, многообещающий треск, похрустывание, щелчки, и кости начали обрастать плотью, кожей, волосами, кровеносными сосудами. И он молча, с холодным, отстранённым, почти научным любопытством, наблюдал за всем процессом, а затем смотрел на недавно убитого им человека, который теперь лежал перед ним на голой земле целый и невредимый, дыша, его грудная клетка равномерно поднималась и опускалась. — И снова здравствуй… — его голос прозвучал ровно, низко, спокойно, без малейшего намёка на какие-либо эмоции — ни радости, ни сожаления, ни торжества. Просто констатация факта. Спокойно, почти сонно, заторможено произнёс, всё ещё находясь под мощным воздействием успокоительных, вколотых ему до, во время и после всего процесса. — Очнулся, наверное, Евгений, — он произнёс это как констатацию очевидного факта, без тени вопроса в голосе, будто это было самой обычной вещью на свете — проснуться после насильственной смерти в подвале у своего мучителя. Женя еле приоткрыл тяжелые, слипающиеся, словно налитые свинцом веки, и молча, мутным, не до конца осознающим, затуманенным взглядом посмотрел на спокойного, почти безразличного парня напротив. Он чувствовал себя абсолютно разбитым, вывернутым наизнанку, пустым. Фантомная боль, отзвук недавних нечеловеческих, адских страданий, всё ещё ощущалась — призрачное, навязчивое эхо от глубокого, растянувшегося от лопаток до поясницы пореза и глухой, ноющей ломоты поломанных, а затем собранных заново рёбер, но уже не с той всепоглощающей, сводящей с ума, абсолютной силой, как во время самой пытки, когда сознание готово было разорваться на части от боли. Теперь это было сносно. Почти. Терпимо. — Ты только не подумай, что я псих или ненормальный. Чай, кофе? — спросил Антон, его голос по-прежнему был ровным, почти бытовым, будто он предлагал это в уютной гостиной за столом, а не в грязном, пахнущем смертью подвале, где несколько часов назад собственноручно и с большим старанием пытал этого человека. — То есть после того, что ты со мной делал, ты предлагаешь мне чай или кофе? Реально псих… — Женя выдавил из себя, его голос был хриплым, слабым, простуженным. Говорить было больно, каждое слово отдавалось царапающей болью в горле. — Думай про меня как хочешь, — парень пожал одним плечом, совершая это движение с лёгкой, почти аристократической небрежностью, повернулся и поставил на небольшой, заляпанный столик в углу подвала закипающий на переносной газовой горелке электрический чайник. — Знаешь, иногда лучше не быть таким злопамятным. И в этом мой минус. Ну а ты… ты просто ради интереса использовал магию. Детские шалости. Если тебе так интересно это, то могу научить, как обращаться с духами в поле или в лесу. Многие ночью хотят отведать кости живых, дабы почувствовать себя таким же, — он говорил это как о чём-то само собой разумеющемся, обыденном. — Было бы неплохо, конечно, если бы научил… но тебе доверять — это всё равно что с закрытыми глазами идти прямо к обрыву. Не нужен мне твой чай, мало ли что ты туда кинешь. И да, ты не злопамятный, просто психопат, садист и больной на голову, своей подружке тоже самое передай, — Женя отвёл взгляд, уставившись в потолок, усыпанный паутиной и тенями, стараясь не смотреть на того, кто причинил ему столько боли. — Доверять мне и могут по хотению. Но я, бывает, теряю контроль над собой, когда кто-то пытается что-то сделать, причинить вред или что-то другое, моим друзьям, будущей невесте… Ну, а в чай я ничего не подсыплю. Одной хватает, друг друга пытаемся убить, — парень рассмеялся коротким, сухим, абсолютно безрадостным смехом, который прозвучал особенно жутко в этой обстановке. — Знаешь, чем оканчивается эта игра? — Игра? — Женя перевёл на него недоумевающий, полный непонимания взгляд. Он явно не ожидал такого поворота. — Пожалуй, назову это игрой, — парень спокойно налил себе почти кипящий кипяток в простой гранёный стакан, бросил внутрь щепотку каких-то сморщенных, тёмных сушёных трав. Странный, горьковато-пряный, терпкий аромат быстро заполнил пространство вокруг, смешиваясь с подвальными запахами. — Допустим… и чем же? — Женя смотрел на него, не понимая, куда клонит этот странный тип. — Мм, перерезаное горло в царапинах ножом, и вот такие раны, — Антон приподнял край своей просторной футболки. На бледной коже его торса и живота были видны ещё не зажившие, красные и свежие, глубокие порезы от ножа и пара жутковатых, цветущих всеми оттенками синего и фиолетового синяков от ударов чем-то тяжёлым, вероятно, битой. Закрыв футболкой тело, парень взял в руки стакан и со спокойной душой, будто показывая пример, демонстрируя отсутствие страха, начал маленькими глотками пить обжигающе горячий травяной чай. — Такие себе у вас игры, конечно… надеюсь, до меня такое не дойдёт, так ведь? — рассматривая его сквозь дымку собственной слабости и боли, спросил Женя, и в его голосе прозвучала неподдельная, детская надежда. — Нет, конечно, — сделав второй, неторопливый глоток, парень поставил свой стакан и налил ещё один, из обычной, слегка надтреснутой кружки, поставил её на самый край стола около Жени, так что та казалась вот-вот готова упасть. — Если хочешь, пей. Думаю, Роме стало значительно легче после снятия игол с его куклы вуду, — пробубнил Антон почти себе под нос, снимая свои чёрные, прочные кожаные перчатки и засовывая их за пояс штанов. Его спокойный, холодный, изучающий, почти змеиный взгляд осматривал пристально Женю. С кончиков пальцев ног до макушки, будто оценивая качество своей работы, ища возможные изъяны. Женя медленно, с видимой нерешительностью и внутренней борьбой, протянул дрожащую руку к чашке. Он взял её, почувствовав тепло керамики, поднёс к носу, принюхался «на всякий», со всей внимательностью — не заметив ничего необычного, кроме стойкого горьковатого травяного запаха, он сделал первый, маленький, осторожный, пробный глоток. Жидкость была горячей, обжигающей язык, но согревающей изнутри, разливая по телу слабое тепло. — Боишься чего-то? Я не обижу, — сказал Антон, неотрывно наблюдая за ним, за каждым его микродвижением. — Ещё бы, — Евгений фыркнул, но сделал ещё один, уже более уверенный глоток. Напиток был непривычным, но не отвратительным. Антон просто стоял, попивал свой чай и смотрел, его фигура отбрасывала длинную, искажённую тень на стену. Внезапно дверь в подвал с силой распахнулась, ударившись о стену с оглушительным грохотом, от которого вздрогнули оба. — Антон, блять! Какого дьявола, ты не сказал, что на заднем дворе вырыта могильная яма?! Меня туда Тень столкнула! — в подвал, словно ураган, ворвалась Евгения Лесникова. Она была вся в земле, её одежда порвана, волосы растрёпаны и тоже в грязи, глаза горели чистейшей, неконтролируемой яростью. — Господи… — Петров зажмурился и потер переносицу длинными пальцами, будто от внезапной, нахлынувшей головной боли. — Делайте что хотите! Детей не трожь! Передай это Тени, — сказал парень усталым, почти надтреснутым тоном и тут же услышал поспешный, громкий, раздражённый хлопок закрытой двери. Евгения исчезла так же стремительно и шумно, как и появилась, оставив после себя лишь облачко пыли и напряжение в воздухе. Воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением горелки. Женя переваривал увиденное, его мозг отказывался воспринимать эту реальность. — У тебя дети есть? — наконец нарушил молчание он, его голос прозвучал сипло. — Да, есть. А что? — Антон поднял на него взгляд, в его глазах мелькнул искренний, неподдельный интерес. — Да так… познакомишь? — Женя попытался изобразить на своём избитом лице что-то вроде улыбки, получилось неуверенно, криво и жалко. — Для чего, собственно говоря? — Петров скрестил руки на груди, его поза выражала лёгкое недоумение и настороженность. — Просто так. С детьми легко найти общий язык, — пожал плечами Женя, отпивая ещё чаю, стараясь казаться непринуждённым. — М-да. Чёт не верится, ну ладно, — белобрысый покачал головой, но в голосе не было злости или раздражения, лишь лёгкая усталость. Снова, почти сразу же, как будто кто-то ждал этого момента, дверь открылась. На этот раз на пороге стояла сама Тень и держала на руках маленького, годовалого ребёнка — Йохана. Малыш мирно посапывал, уткнувшись личиком в её плечо. — Лови, псих, — безэмоционально, монотонно произнесла Тень. — Ты че творишь, дура? — у Антона в голосе впервые за весь вечер прозвучала настоящая, неподдельная тревога, даже паника. Все его манерности и холодность как ветром сдуло. Тень, не целясь, почти не глядя, кинула ребёнка в воздух, прямо в центр подвала. Антон же, отбросив свою чашку с остатками чая, двинулся с нечеловеческой, размытой скоростью, поймал малыша на лету, прижал к себе и моментально, почти не глядя, швырнул в Тень тот самый нож, что лежал на столе. Клинок просвистел в воздухе и воткнулся в деревянный косяк двери с глухим стуком — Тень уже растворилась в воздухе, будто её и не было. — Тупица. — прошипел Петров, выдыхая, его руки крепче прижали к себе ребёнка. — Псих! — донёсся из ниоткуда, из самой темноты, голос Тени, и затем дверь снова захлопнулась, на этот раз уже окончательно. Антон же, совсем забыв про Женю, про подвал, про всё на свете, прижимал к себе малыша, который от резкого движения и шума проснулся и начал заливаться громким, надрывным, испуганным плачем. — Чшш, тише, спокойно. Я рядом. Я здесь, всё хорошо, — он качал его, бормотал что-то тихое, успокаивающее, ласковое, и его голос, всегда такой твёрдый, металлический и холодный, сейчас был мягким, тёплым, бархатным, полным бесконечной нежности. Он ходил по подвалу, покачиваясь, и вскоре малыш утих, его дыхание стало ровным, глубоким, и он снова заснул прямо на руках у Антона, доверчиво уткнувшись носиком в его шею. А парень успокоился, его плечи расслабились, и он взглянул на дитя с выражением такой глубокой, чистой любви и умиротворения, которого Женя никогда бы не ожидал увидеть на этом замкнутом, часто жестоком лице. Женя, наблюдавший за этой сценой, затаив дыхание, медленно, осторожно, на цыпочках приблизился к малышу, чтобы взглянуть на него получше. — Миленький, — тихо, почти шёпотом произнёс он, и его рука случайно, будто невзначай, наклонила кружку, где оставалась больше половины горячего, почти кипящего напитка, прямо над лицом спящего ребёнка. — Ой, чуть не пролилось, хах, — усмехнулся он, ловко, с клоунской грацией поймав кружку в последний момент и поставив её обратно на стол рядом с собой. В его глазах на мгновение мелькнул старый, знакомый, ядовитый огонёк жестокости и проверки границ. Антон медленно, очень медленно поднял на него взгляд. Всё тепло, вся мягкость мгновенно ушли из его глаз, сменившись ледяной, стальной, смертельно опасной твердостью. — Переломанных костей не хватило? — спросил он тихо-тихо, но так, что по спине Жени побежали ледяные мурашки, а в животе похолодело. Он аккуратно, с невероятной бережностью, словно держал хрустальную вазу, положил Йохана в стоящую тут же старую, потертую, но чистую коляску и сел рядом с ним на корточки, не отводя от Жени своего пронзительного взгляда ни на секунду. — Хватило, — вспомнив недавно пережитые, адские страдания, так же тихо, сдавленно ответил тот, поспешно отводя глаза в сторону, чувствуя, как краснеет. — Ну вот и всё, — Антон не стал развивать тему, не стал угрожать дальше, но невысказанное предупреждение висело в воздухе, плотное и осязаемое. — Раз ты таким добрым стал, то может, ты мне и поесть принесешь что-нибудь? Или из подвала выведешь? — Женя сменил тему, пытаясь вернуть разговор в более спокойное, бытовое русло, стараясь казаться покорным. — Если я под успокоительными, то не значит, что добр к тебе стал. Расслаблен — да. А так, сзади тебя хлеб с молоком и гречкой стоит. Ешь, иди, — Петров махнул рукой в сторону дальнего угла, где на ящике действительно стояла простая жестяная тарелка с незамысловатой, но свежей едой. — Ну так что. Мы тебя предупредили вечером. А выбор за тобой: можешь молчать про этот случай и не получить дополнительных страданий или ты, наверное, сам понял, — Антон снова улыбнулся, но на этот раз Йохану, и тот улыбнулся в ответ и громко, по-детски, счастливо засмеялся при виде неродного отца. Женя повернулся к тарелке с едой и стал её есть медленно, без особого аппетита, механически, но голод и инстинкт самосохранения брали своё. В это время он лихорадочно задумался, как ему быть дальше, куда идти, что делать, как жить после всего этого. Мысли путались, наворачивались друг на друга, не находя выхода. — Хм… — он отложил кусок хлеба, посмотрел Антону прямо в глаза, стараясь казаться максимально искренним, прямым. — Я промолчу, — с неохотой, сквозь зубы, вынужденно сказал парень, понимая, что другого выхода у него нет. — Милашка. — пробубнил Антон, глядя на Йохана, будто не услышав его, или просто не придав его словам особого значения, как чему-то само собой разумеющемуся. — Может, ты меня уже отпустишь? Или надо еще три раза подпрыгнуть, покружиться вокруг себя, два раза похлопать и песенку спеть? — Женя отодвинул пустую тарелку, пытаясь шутить. — Ладно, пошли, провожу до выхода, — Антон поднялся, с лёгкостью встал с корточек и потянулся, его кости хрустнули. Он подошёл к двери, отодвинул тяжёлый, ржавый засов и открыл её, впуская внутрь широкий поток свежего, холодного, невероятно сладкого ночного воздуха. — Выходи. Тропинка прямая. Парень пошёл проводить «гостя» на выход, молча указывая путь через тёмный, заросший бурьяном двор, освещённый лишь луной. Женя, оставив на столе недопитый чай и пустую тарелку, вышел из подвала на улицу. Он остановился, глубоко, полной грудью вдохнув. Воздух был невероятно сладок, чист и свеж после подвальной спёртости, пыли и запаха смерти. И тут до него дошло, обрушилось всей тяжестью — идти ему пока что некуда. Совсем. Не к кому. Он обернулся к высокому, тёмному силуэту Антона, который молча, неподвижно, как статуя, наблюдал за ним с порога, сливаясь с тенями дома. — Слушай, а ты не против, если я у тебя поживу теперь? Я за детьми могу присматривать, если что. да и вообще помогать буду. Просто к Роме опять идти, ну, как-то не очень, наверное, а самому жилье искать. тоже не хочется, — он произнёс это быстро, почти запинаясь, смотря куда-то в сторону своих стоп, чувствуя жгучую неловкость и унижение. Антон несколько секунд молча его разглядывал, его лицо в тени было совершенно невозмутимым, нечитаемым. — Хоть тронь пальцем любого в этом доме — и я отрублю их тебе. А так… можем пойти забрать твои вещи, если они есть, и. У сарая есть ещё две комнаты для гостей. Одну из них можешь себе взять, — в итоге сказал он своим ровным, бесстрастным голосом. — У сарая? — Женя с некоторым сомнением и брезгливостью посмотрел в сторону тёмного, покосившегося, полуразрушенного строения в конце двора. — Ладно… а так да, мои вещи нужно зайти и забрать, — кивнул он, понимая, что это лучше, чем ничего. — Угу. Пошли, что ли? — Петров спрыгнул с низкого крыльца и сделал первый шаг в сторону калитки, его фигура чётко и резко вырисовывалась на фоне бледного, звёздного ночного неба. — Пошли, — сказав это, Женя двинулся следом за ним, в сторону дома Ромы, в совершенно новую, непредсказуемую и, без сомнения, опасную реальность.

***

Антон коротким, отточенным жестом, словно вычерчивая невидимую карту в воздухе, указал Жене направление — вперёд, между деревьями, чьи ветви сплелись в тёмный свод, туда, где тот должен был встретить Евгению Лесникову. Его взгляд, холодный и пронзительный, на мгновение задержался на Жене, в нём читалась не просто оценка, а безмолвное, но оттого не менее весомое предупреждение, а затем он резко развернулся и зашагал прочь, его фигура быстро растворилась в сгущающихся вечерних сумерках, поглощённая тенями старого парка, оставив Женю одного на заросшей, едва заметной тропинке, с гулким чувством неопределённости в груди. Вскоре Антон уже стоял неподвижно перед знакомым, подавляющим своим видом зданием психбольницы. Оно возвышалось перед ним, массивное, сложенное из серого, местами облупившегося бетона, с бесконечными рядами одинаковых, тускло освещённых окон, за которыми скрывались чужие сломанные судьбы, тихие отчаяния и приглушённые крики в подушку. Он сделал короткую, но значимую паузу у главного входа, его лицо оставалось бесстрастной, каменной маской, но в глубине зелёных глаз мелькнула быстрая, едва уловимая тень чего-то сложного, тяжёлого, прежде чем он с усилием толкнул тяжёлую, подёрнутую патиной времени и тысячью прикосновений дверь и переступил порог. Стерильный, резкий воздух, густо пахнущий антисептиком, хлоркой, дезинфекцией и подспудной, въевшейся в стены тоской, ударил ему в нос, заставив на мгновение задержать дыхание. Он прошёл по длинному, пустынному, ярко и неестественно освещённому коридору, его шаги гулко, как удары сердца, отдавались от блестящего, натёртого до зеркального блеска кафельного пола, и подошёл к высокой стойке распределения, за которой сидела дежурная медсестра с лицом, выражающим профессионально-отстранённую усталость, приобретённую за долгие годы такой работы. — Добрый вечер, молодой человек, — медсестра подняла на него взгляд поверх очков, её пальцы продолжали механически, с привычной ловкостью перебирать стопку бумаг, не прекращая работы ни на секунду. — Здравствуйте, можно навестить Полину Морозову? — его голос прозвучал ровно, вежливо-нейтрально, но без малейшего намёка на теплоту или личную заинтересованность. — Можно. А вы ей кто? — медсестра отложила бумаги и взяла в руки специальный блокнот для посещений, готовая сделать очередную отметку, её взгляд стал чуть более пристальным, изучающим. — Её парень. Это имеет значение? — он слегка наклонил голову, прядь белых волос упала ему на лоб, но он не стал её убирать, его поза оставалась расслабленной, но внутренне он был собран. — Для нас имеет, мы должны знать, кто посещает наших пациентов. Для того чтобы выписать вам пропуск, мне нужен ваш паспорт, — медсестра протянула руку, ожидая, её тон был ровным и не оставляющим пространства для дискуссий или возражений. — Да, конечно, — парень потянулся к внутреннему карману своей тёмной, поношенной куртки, но в этот самый момент из кармана его просторных штанов послышался глухой, металлический звон маленькой, бархатной коробочки. Она выпала и, жалобно звякнув, покатилась по холодному кафельному полу. «Черт. Лишь бы не сломалось, не сейчас» — промелькнуло у него в голове молниеносно, и он быстро наклонился, и поднял её, сжав в ладони, чувствуя под пальцами твёрдые, успокаивающие очертания кольца внутри. Дальше Петров уже более аккуратно, с преувеличенной осторожностью вытащил потрёпанный, затертый на сгибах паспорт и протянул его медсестре. Медсестра внимательно, не спеша, посмотрела на документ, сверила фотографию с его лицом, задержав взгляд на его бледных, резких чертах, затем принялась заполнять пропуск, скрипя пером по шершавой бумаге. — Кабинет 215, прямо по коридору, потом направо. Правила безопасности на столе, ознакомьтесь, пожалуйста, обязательно, — сказала она, протягивая ему бланк. Он коротко, почти небрежно кивнул, взял пропуск и паспорт, и направился по указанному маршруту, не оглядываясь, спиной чувствуя её взгляд. Придя к нужной двери с табличкой «215», он замер на секунду, затем повернул ручку и зашёл внутрь. Комната была небольшой, герметично закрытой, с голыми, выкрашенными в бежевый цвет стенами, простым деревянным столом и двумя неудобными стульями по разные стороны. Стерильно белая, безликая, пропахшая одиночеством и страхом, она давила на психику. Он сел, положил длинные, тонкие руки на холодную, липковатую столешницу и стал ждать, его взгляд был устремлён в пустоту перед собой, но всё его тело было напряжённой, готовой сорваться струной, а мысли метались где-то далеко, в мире за этими стенами, мире, полном крови, магии и опасностей. Через несколько минут, показавшихся вечностью, дверь открылась, и медсестра, бережно держа Полину под локоть, довела её до кабинета. Полина казалась маленькой и хрупкой рядом с ней. — Заходи, любимый твой пришёл, — медсестра улыбнулась Полине мягкой, заученной, профессиональной улыбкой и, отпустив её, отошла, оставив их одних в маленькой, душной комнате, плотно прикрыв за собой дверь. — Мм… Привет, солнышко, — Антон поднялся навстречу ей, его голос стал заметно мягче, в нём появились тёплые, почти незнакомые ему самому, глухие нотки, согревающие холодное пространство вокруг. — Привет, — Полина слабо, едва заметно улыбнулась ему в ответ, её лицо было бледным, глаза немного запавшими, с синевой под ними, но они засветились тихим, слабым, но упорным огоньком при виде него. Она медленно, будто нехотя, с трудом опустилась на стул напротив, её движения были заторможенными, вялыми. — Как спится? Что нового? — Петров отодвинулся немного, инстинктивно давая ей больше пространства, но его взгляд не отрывался от её лица, выискивая малейшие изменения, новые морщинки усталости, следы слёз. — Спится нормально, вроде… В этой больнице ничего нового быть не может, палата, таблетки, всё… одно и то же, — девушка опустила глаза на свои руки, лежащие на коленях, её тонкие, почти детские пальцы нервно переплелись, костяшки побелели от напряжения. — Ясно, у нас тоже ничего нового, — белобрысый сделал вид, что это чистая правда, хотя его жизнь в последнее время представляла собой один сплошной, бесконечный водоворот «нового» и, как правило, кровавого, ужасного и не поддающегося логике. — Все живы? — Морозова подняла на него встревоженный, почти испуганный взгляд, ища подтверждения, словно от этого ответа зависела её собственная жизнь, её хрупкое душевное равновесие. — М.живы, — Антон кивнул, стараясь выглядеть максимально уверенно и спокойно, хотя внутри всё сжалось в комок от необходимости лгать и упрощать. — Ну и слава богу, — Полина выдохнула с облегчением, её плечи чуть опустились, с них как будто свалилась невидимая, давящая тяжесть, она даже распрямилась немного. — Если убрать все плохие и эпичные моменты… То лежим на диване и всё, смотрим телевизор, — парень попытался пошутить, сделать голос беззаботным, но шутка прозвучала неуместной и горькой, повиснув в воздухе тяжёлым облаком. — Главное, что все живы… И это, я не Полина, — голос девушки вдруг изменился, стал чуть грубее, ниже, увереннее, в нём появились новые, металлические нотки, а её взгляд стал прямым, оценивающим, лишённым прежней робости и страха. — Юрчик? — Антон не моргнул и глазом, приняв это как данность, как неотъемлемую часть её, которую он тоже, как ни странно, научился принимать и понимать. — Да, — Юра, одна из личностей Полины, улыбнулся ему коротко, без тени веселья, его улыбка была скорее гримасой. — С Полиной совсем всё плохо. Врачи её от нас лечат, а хорошо было бы её саму полечить… Вывести из этого состояния. — А что с ней? — Петров наклонился вперёд, упёрся локтями в стол, его зелёные глаза стали серьёзными, всё его внимание было теперь безраздельно сосредоточено на ней, на её боли. — Ты её руки видел? Мы все прихуели… Она совсем уже с ума сходит. Ночью это вообще пиздец был, она себя ненавидит, и что с ней делать, мы не знаем, просто не знаем, — Юра говорил отрывисто, срывающимся голосом, в котором плескались отчаяние, злость, бессилие и усталость, которые он не мог и не хотел скрывать. — Я то исцелить могу… Но передай ей одну вещь. Все, кто её назовут уродиной, пусть нахер посылает и по морде даёт. А она сама — красотка. Каких бы ещё поискать по миру, — Антон сказал это с непоколебимой, железной уверенностью, глядя прямо перед собой, будто произнося непреложную, божественную истину, не терпящую возражений. — Так ты думаешь, ей кто-то это говорит? Нет, в том и проблема, что она сама это говорит… Нам страшно её к зеркалу подпускать, и я не телеграфный столб, сам и скажи ей, скоро её очередь, — Юра провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль, и в этом жесте была такая глубокая, выматывающая усталость, что в воздухе стало тяжело дышать. — Мм, понятно. Спасибо, Юрчик, — Петров кивнул, принимая информацию, переваривая её, чувствуя, как на душе становится ещё тяжелее, камень на сердце растёт. — Да как бы не за что… — Пока её нету, просто дай руки, шрамы уберу, — Антон протянул свои руки ладонями вверх, приглашая, его голос стал тише, почти шёпотом, предназначенным только для них двоих в этой комнате. — Хорошо, — Юра без колебаний протянул ему тонкие, изрезанные бледными, свежими и старыми полосками руки Полины. — Меня Полина убьёт… за это, — Юра вздохнул, но не отдернул рук, его взгляд был прикован к действиям Антона, полный смешанного любопытства и страха. Взяв её холодные, почти ледяные пальцы в свои, парень закрыл глаза на секунду, сосредоточился, уйдя в себя, и прошептал пару тихих, гортанных, незнакомых, древних слов на забытом языке, от которого по коже бежали мурашки. Под его пальцами кожа на её запястьях начала светиться слабым, золотистым, тёплым, живым светом, и шрамы стали быстро затягиваться, сглаживаться, исчезая, будто их и не было, оставляя после себя лишь чистую, бледную, нежную кожу. Он сам содрогнулся от привычной, но оттого не менее неприятной волны обратной связи, боли, и во рту у него снова набралась тёплая, солёная, железная кровь, которую тот быстро, почти незаметно, сглотнул, но капля всё же успела просочиться из уголка рта и пропитала ткань его одежды алым, быстро растущим, как живое существо, пятном. — Блять, — тихо, сдавленно выругался он, отпуская её уже чистые, целые руки, чувствуя слабость в ногах. — Вроде зажили, — сказал он, нарочито бодро, отводя взгляд и стараясь скрыть предательское пятно, прикрыв его согнутой рукой. — Ну и трепло ты, Юра… — голос снова изменился, стал тише, виноватее, растеряннее. Наступила очередь Полины. — Ой… Полин, прости… — это был снова Юра, но уже сдавленный, испуганный, виноватый. — Заткнись, Юрец. Ты уже всё, что мог, сказал. Тош, ты как? — Полина смотрела на него своими огромными, бездонными голубыми глазами, полными тревоги, неподдельной заботы и усталости. — М. Отлично. Живой ещё. Юра как лучше помочь хочет. И прошу, Полин, ну люби ты себя. От чего такая ненависть к своему телу? — Антон попытался улыбнуться, но получилось натянуто и криво, больше похоже на гримасу боли, чем на улыбку. — Не могу я просто в зеркало на себя смотреть, всё время что-то не нравится… Я не знаю, что с этим делать, как это остановить, — Полина обхватила себя за плечи, будто пытаясь спрятаться, стать меньше, исчезнуть, её голос дрожал, срывался на шёпот. — Да ты красотка, секси прям. Фигура, тело, руки и ноги. Волосы шикарные, как и глаза. Что не так? — он говорил это искренне, с настоящим, неподдельным недоумением, разглядывая её, как будто впервые видя, не понимая, как такое совершенство можно не замечать. — Я не могу себя принять… Просто не могу… Всегда кажется, что я делаю что-то не так, говорю что-то не то, выгляжу не так, как нужно… как все, — Морозова опустила голову, её голос стал тихим, почти шёпотом, полным стыда, отчаяния и ненависти к самой себе. — Слушай, у всех свои минусы и плюсы. Но не нужно загонять всё настолько… Все люди отличные. У всех свои плюсы есть. Рома может всё бросить и прийти на помощь. Катя может постоять за себя в трудную минуту. Бяша всегда на позитиве бывает. «С Катей мы вообще можем глотки перегрызть… Не будем вдаваться в подробности» — мысленно пронеслось у него в голове, и он внутренне поморщился от этой мысли, от этого контраста. Антон взглянул украдкой на свою одежду, которая уже заметно покраснела от выступившей крови, пятно расползалось, как клякса на воде. «Пиздец твоим чистым вещам. Хах», — с горькой, чёрной, саморазрушительной иронией подумал сам Петров. — Тош, может быть, я тебе правда помогу? Хотя бы кровить не будет, — Полина робко, неуверенно потянулась к нему рукой, но не решаясь прикоснуться, её пальцы замерли в воздухе, дрожа. — Да не, я и так скоро обратно пойду. Лучше пусть тут побуду и тебя хотя бы увижу, красавицу мою, — он перехватил её руку и сжал в своей, стараясь передать ей хоть каплю своей, часто притворной, уверенности. Её пальцы были хрупкими, холодными и такими беззащитными в его руке. — Ну почему же ты такой упрямый, — Полина покачала головой, но в её глазах светилась такая нежность, благодарность и обожание, что у него перехватило дыхание и сжалось горло. — Вот такой вот упрямый, — парень усмехнулся, и на этот раз улыбка вышла чуть более естественной, менее надломленной. — Эх, Тоша, Тоша… Смотри, не помри… Я без тебя жить не смогу… просто не смогу… — тёмноволосая посмотрела на него с такой тоской, такой безусловной, всепоглощающей любовью и страхом потери, что у него сжалось сердце, и стало физически больно дышать. — А я не умираю. Я других… Э. Короче, не сдохну. По крайней мере, постараюсь, — он постарался сделать голос твёрдым, обнадёживающим, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Постарайся, пожалуйста, — она прошептала, и в её шёпоте была настоящая, детская мольба. — Угу. Чего вчера только не было. Пх. — он невольно фыркнул, вспомнив вчерашний хаос, кровь, крики и запах страха, но тут же пожалел об этом, увидев, как она напряглась. — Избавь меня от подробностей, равновесие в норме, и на том спасибо, — девушка с лёгкой, заметной дрожью в голосе отшатнулась назад, на её лице промелькнула тень страха, отвращения и боли к тому, что скрывалось за этими не сказанными словами. «То есть убить Женю было нормой?..» — мысль ударила его с неожиданной, обжигающей, леденящей силой, и он впал в короткий, но глубокий ступор, уставившись в одну точку на столе, пытаясь осознать эту простую и в то же время ужасающую, извращённую логику. — Антон, разгрузись, пожалуйста, — голос Полины, тихий, дрожащий и обеспокоенный, вернул его к реальности, вытащив из трясины этих мрачных мыслей. — Чего? — он оторопело моргнул, отходя от ступора, чувствуя, как щёки начинают гореть от смущения и растерянности. — Точнее, всё в порядке? — Морозова снова смотрела на него с бездонной, бесконечной тревогой, её брови были слегка сдвинуты, губы подрагивали. — Да-да, точно, — он тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и заставил себя улыбнуться, сделать выражение лица спокойным, уверенным и безмятежным. — Всё окей. Абсолютно. — Хорошо. Я, так по тебе соскучилась, — Полина посмотрела на Антона с такой нежностью, облегчением и любовью, что ему стало одновременно тепло и невыносимо больно. Полина осторожно, словно боясь спугнуть или сломать, обняла его, прижавшись щекой к его плечу, и он почувствовал лёгкость её прикосновения, хрупкость её костей и знакомый, слабый запах больничного шампуня в её волосах. — А так тебя люблю… — Я тебя тоже люблю, — сказав это, парень по-настоящему улыбнулся, впервые за этот вечер, и его лицо преобразилось, став моложе, светлее, беззащитнее, сметая с себя всю наносную суровость, всю маску холодности. Полина тоже улыбнулась, и её лицо, бледное и уставшее, озарилось таким чистым, сияющим, всепоглощающим счастьем, что, казалось, могло бы осветить всю эту унылую, серую комнату, прогнать из неё все тени. — Я так рада, что ты пришёл. — Завтра ещё приду, — сказал он, уже чувствуя тяжесть предстоящей ночной смены, но в данный момент всё это казалось мелким и неважным по сравнению с её улыбкой. — Хорошо, — Полина нежно, почти неслышно погладила его по мягким волосам, её прикосновение было лёгким, как дуновение ветерка, но оно отозвалось в нём гулким эхом, наполнив теплом. — Полин, дай руку, пожалуйста, — Петров внезапно сказал, и его голос приобрёл новую, неожиданно торжественную, твёрдую и уверенную ноту, в нём зазвучала решимость. — Эм… хорошо, — Полина удивлённо подняла брови, но без тени сомнения, страха или недоверия протянула ему левую руку, доверчиво положив её на его широкую ладонь. Взяв её тонкую, хрупкую, такую беззащитную и холодную руку в свою, парень второй раз за вечер полез в карман. На этот раз он достал ту самую маленькую, чёрную, бархатную коробочку, которую поднял с пола. Он открыл её медленно, почти церемониально, с лёгким щелчком, и внутри, на чёрном, как ночь, бархате, сверкнуло простое, но изящное серебряное кольцо с небольшим, но ярко и чисто сиявшим камнем, игравшим всеми цветами радуги в тусклом свете лампы. Затем он, не отпуская её руки, опустился перед ней на одно колено, и поднёс её пальцы к своим губам, касаясь их лёгким, почти невесомым, трепетным поцелуем. — Аполлинария Морозова, девушка, которую я ценю и дорожу, выйдешь ли ты за меня? — Выйду, конечно, — Полина посмотрела Антону прямо в глаза, и в них не было ни тени сомнения, ни страха, ни колебаний, лишь чистая, сияющая, всепоглощающая радость и безграничная любовь. Её голос прозвучал твёрдо, ясно, громко и без тени сомнения. Встав с колен, парень невольно, словно ударом тока, вспомнил такую же, но совсем другую, наивную и глупую сцену в свои четырнадцать. Та была игрой, детской фантазией, неосознанной репетицией. Эта была… настоящей. Страшной в своей ответственности и прекрасной в своей искренности. И от этого осознания было ещё горче, больнее и в то же время светлее. «Почему для меня романтика — это больница, психушка… Иногда морг. Но не как у обычных людей, блять?!» — пронеслось в голове вихрем, но он лишь крепче, почти до боли, сжал её руку и, аккуратно, с нежностью, будто надевая на палец не кольцо, а венец, надел его, обнял её, прижавшись щекой к её волосам, чувствуя, как она дрожит от счастья, и закрыл глаза, пытаясь запомнить этот миг навсегда. — Один из самых лучших дней в моей жизни, — Полина посмотрела на кольцо на своём пальце, а затем снова на него, и слёзы счастья, чистые и искренние, покатились по её бледным щекам, оставляя блестящие дорожки. — Спасибо, лапочка. — Люблю тебя, — прошептал Антон ей на ухо, пряча лицо в её шее, вдыхая знакомый, родной, единственно правильный запах, пытаясь запомнить его, этот миг, это чувство, как талисман против всего грядущего ужаса. — И я тебя люблю, солнышко, — Полина провела рукой по его волосам, и в её прикосновении была вся вселенная, всё обещание будущего, счастья и покоя. — Ладно, Поль, до скорой встречи. Завтра утром приду после ночной смены, — он с невероятной, почти физической неохотой, преодолевая себя, отпустил её, чувствуя, как тяжело, как больно уходить обратно в свой мир хаоса, крови и вечной борьбы. — Хорошо, пока, солнышко, — Полина улыбнулась ему своей самой светлой, самой счастливой, самой любящей улыбкой, и это зрелище стоило всех тягот, всех ран, всей грязи и всех жертв его пути. Оно было его якорем, его единственной правдой и его спасением.

***

Тень колыхнулась в углу комнаты, приняв более осязаемую форму, и её голос прозвучал как скрип несмазанных петель, полный зловещего любопытства и скрытой угрозы. Свет от единственной лампочки под потолком мерцал, отбрасывая на стены причудливые тени, которые сливались с её сущностью. — Сыграем в куклу вуду? — предложила Тень, и в её тоне слышалась не просто жажда развлечения, а нечто более глубокое — голод по чужой боли, по энергии страдания, которая была для неё пищей. Женя, сидевший на краю старого, покрытого пылью сундука, медленно поднял взгляд. Его лицо оставалось невозмутимой маской, но в глубине глаз вспыхнул холодный, расчётливый интерес, смешанный с давно копившейся злобой. — Смотря кто куклой будет, — парировал он, его голос был ровным, почти ленивым, но в нём чувствовалась туго натянутая, готовая к игре пружина. Тень зашевелилась снова, приняв форму, отдалённо напоминающую человеческую, но искажённую, словно отражение в кривом зеркале. Она жестом, больше похожим на когтистый взмах, указала на массивный, тёмный шкаф с множеством ящиков, который стоял в самом тёмном углу комнаты. — Там любые есть, Катя, Рома, Женя, Оля, сам Петров даже, — она сделала театральную паузу, наслаждаясь эффектом, который её слова производили. — Какой-то парнишка, кого он грохнул с помощью куклы. До сих пор не высохла эта хрень от затопления. Ну и куча других. Правда, одни на благополучие и так далее, — её смех прозвучал резко, неприятно, металлически, эхом отдаваясь в почти пустой, заброшенной комнате, наполненной хламом и воспоминаниями. Женя внимательно слушал, его пальцы непроизвольно постукивали по коленке, выдавая внутреннее напряжение. — Мм, интересно… жаль, тебя там нет, тогда бы сыграл, — он бросил взгляд в сторону Тени, в его словах прозвучала лёгкая, но отточенная язвительная провокация, проверка границ. Тень будто сжалась от этих слов, затем снова растеклась по стене, становясь больше и темнее. — А, ещё тут какая-то ещё кукла, тоже есть. Вродь на Полину смахивает. Кто его знает. И всего две куклы не защищены. Утопленник, и Петров. А ещё другая кукла… Правда, мы с Женей не разобрались, кто это. Здорово, правда? — она протянула последние слова, словно предлагая разделить с ней это болезненное, запретное знание, сделав его соучастником. — Здорово, здорово… — Женя кивнул, притворно заинтересованно, но его глаза внимательно сканировали Тень, выискивая слабости. — Вы и вправду ими пользуетесь? И как часто? — в его голосе сквозил неподдельный, почти профессиональный интерес коллекционера к редкому, опасному экспонату. — Да он всегда пользуется этой хренью. Заговаривает, заговаривает… И так каждую ночь, — Тень ответила с оттенком скуки и привычности в голосе, будто рассказывала о самой рутинной, обыденной работе. — То кукла с Ромой, то Полиной, то Катей и другими… Вот только один минус от этих заговоров. Но все секреты я выдавать не собираюсь. Уж очень много ты узнал за сегодня, — её голос стал угрожающе тихим, шипящим на последних словах, и воздух в комнате словно похолодел. — Ну и пожалуйста, больно надо мне это знать, какой минус от этих заговоров, — Женя отмахнулся, делая вид, что это его ни капли не интересует, хотя в его глазах мелькнуло быстрое, но заметное разочарование от недоступной информации. — Угу, так что, сыграем? — Тень настойчиво вернулась к первоначальному предложению, её форма снова сгустилась. — Хм… ну, можем. С кем из них ты хочешь? — Женя обвёл взглядом комнату, словно пытаясь представить себе всю эту жуткую коллекцию, его взгляд скользнул по тёмному шкафу. — Да кого угодно уже. Сам выбирай, какая будет и бери, — Тень махнула рукой, её пальцы, больше похожие на острые когти, указывали на шкаф, словно приглашая его открыть и познать все тайны внутри. — Ну, блин, давай ты выбери. Я этих людей мало знаю, кроме Ромы. Хотя и он тоже вечно пропадал на целые дни. Так что… над кем тебе там больше всего нравится издеваться? — Женя скрестил руки на груди, откинувшись назад, перекладывая инициативу на Тень, но внимательно, как хищник, наблюдая за её реакцией, за малейшим изменением в её форме и голосе. Тень замерла на мгновение, будто обдумывая, перебирая в памяти все возможные варианты и связанные с ними ощущения. — Ну, если вспомнить, что он угрожал убить, если дотронуться до его друга, сестры, будущей невесты и девушки друга то… белобрысого бери. Сам напросился такой игры. Хах! — её смех снова прозвучал резко, злорадно и неестественно громко, заполняя собой всё пространство маленькой комнаты, отражаясь от голых стен. — Верно подмечено, и мне нравится твой ход мыслей. Приступим? — с широкой, ничего не доброй, хищной улыбкой спросил Женя, потирая руки, в его глазах загорелся тот самый, давно знакомый огонёк жажды мести и разрушения. — Давай, ничего не запрещаю, — Тень сделала широкий, гостеприимный жест, приглашая к действию, её форма колыхалась от возбуждения. — Достань иглы и верёвки какие-нибудь, — положив перед собой на грубый деревянный стол куклу вуду, с удивительным, пугающим сходством изображавшую Антона, попросил парень. Его пальцы легли на тряпичное тело куклы с почти ласковым, но оттого ещё более зловещим любопытством. — Лови! — Тень с размаху швырнула ему старую, потертую, деревянную коробку. Та перевернулась в воздухе, и из неё на стол высыпался арсенал для пыток: иголки разной длины и толщины, мотки чёрных, шершавых верёвок и даже несколько маленьких, остро заточенных ножичков, которые зловеще блеснули в тусклом свете. — Благодарю, — Женя ловко поймал коробку, не сводя глаз с куклы. Он взял одну, самую длинную и тонкую иглу, поднёс её к свету, рассмотрел остриё, будто проверяя остроту. — Хм, куда бы её вставить… — держа иголочку над куклой, он задумался, его лицо выражало сосредоточенность хирурга перед сложной операцией. — Ну, допустим, начнём с руки, — почти негромко решил он и резким, точным движением проткнул иглу кукле в плечо, в самое место сустава. Ткань затрещала, набивка сопротивлялась. — Не хочешь тоже поиграть? — взглянув на Тень, спросил тот, его глаза блестели неподдельным возбуждением, смешанным с давней ненавистью. — Хм, пожалуй, да, — Тень скользнула ближе, её неосязаемая, холодная рука протянулась к разложенным на столе инструментам. При этих словах Тень, взяв длинную, почти что вязальную иглу, с силой, со свистом ткнула её в голову кукле. А вторую, покороче и потолще, — прямо в область сердца куклы вуду. Её движения были резкими, порывистыми, полными немой, накопленной ярости. И тогда Тень звонко, истерично засмеялась, её смех раскатился по комнате, смешиваясь с тихим, противным скрипом игл, входящих в тряпичную плоть, и эхом отражаясь в пустых уголках.

***

Машина плавно катилась по пустынной загородной дороге, оставляя за собой облако пыли, золотившееся в косых лучах заходящего солнца. Антон одной рукой почти лениво правил рулём, а другой листал лежавшие на соседнем сиденье документы — какие-то заумные отчёты и чертежи, которые требовали его внимания. Стекло было приоткрыто, и в салон врывался тёплый ветер, пахнущий полынью и нагретым асфальтом. Внезапно, без всякого предупреждения, его левое плечо пронзила резкая, до тошноты знакомая боль — не просто мышечный спазм, а глубокое, надавливающее ощущение, будто кто-то вогнал ему под лопатку раскалённый докрасна гвоздь. Он ахнул, и пальцы сами собой разжались, выпуская документы, которые веером разлетелись по салону. Следом, будто по сигналу, в висках застучал тяжёлый, безжалостный молот — головная боль, нарастающая волнами, каждая из которых была острее предыдущей. Парень сморщился, его лицо исказила гримаса страдания, и он крепче, до побеления костяшек, вцепился в руль, пытаясь сохранить контроль над машиной, которая вдруг показалась ему неуправляемой лавиной. Мир за стеклом поплыл, запрыгал перед глазами. Он с силой тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение, но боль лишь усилилась, впиваясь в сознание когтями. Повернув налево, на более узкую, разбитую дорогу, где уже виднелся впереди серебристой лентой ручей и последние, покосившиеся дома села, он слегка успокоился — казалось, ад отступает. Но это была лишь иллюзия, короткая передышка перед новым ударом. Боль вернулась, на этот раз выбрав себе мишенью сердце. Острая, колющая, пронизывающая боль, от которой перехватило дыхание и похолодели пальцы. Антон закусил нижнюю губу до крови, солёный вкус наполнил рот, но он всё равно продолжал ехать вперёд, механически перебирая в голове мысли о работе, о Полине — пытаясь хоть как-то отвлечься от пытки, что разворачивалась внутри его собственного тела. Но это не помогало. Головная боль накрыла его с новой силой, набросив на глаза чёрный, непроглядный плащ. Видимость сузилась до тоннеля, на конце которого плясали тёмные пятна. Боль в голове и в сердце нарастали синхронно, пульсируя в такт ускорявшемуся сердцебиению, и плечо горело огнём, будто его методично сверлили раскалённым сверлом. А где-то вдали, в сгущающихся сумерках, показались фары другого автомобиля. Он приближался быстро, слишком быстро, скорость была явно под девяносто, если не больше. Антон же еле тащился на своих шестидесяти, машина будто утопала в боли, что заполняла салон. И вдруг, на дороге, прямо по курсу, вырисовался ещё один силуэт — низкий, сгорбленный, медленно движущийся. — Старушка?.. — хрипло, с трудом выдавил он сам себе, голос прозвучал чужим, разбитым. Инстинкт сработал быстрее мысли. Резко, почти отчаянно, он вывернул руль в другую сторону, на обочину, дабы не сбить пожилую женщину, этот внезапный призрак на дороге. Но его собственное тело предало его. Головная боль, та самая, что коварно подкрадывалась, накрыла видимость окончательной, абсолютной чернотой. Свет фар, силуэт, дорога — всё исчезло, растворилось в густом, непроглядном мраке. И он остался один на один с болью и надвигающейся катастрофой, не видя ничего перед собой.

***

Тень замерла на мгновение, наблюдая, как Женя возится с куклой, и тихий, довольный звук, похожий на шипение углей, вырвался из её неосязаемого горла. — Хммм, а это весело. Хах! — её голос прозвучал приглушённо, но с ноткой чистой, не скрываемой радости, словно ребёнок, нашедший новую жестокую игрушку. Её пальцы, больше похожие на сгустки мглы, сжали другую, более толстую иглу. Движение было резким, точным и полным осознанной жестокости. Тень ткнула ещё сильнее, с упоением вгоняя острую сталь глубоко в тряпичную грудь куклы, прямо в область, где должно было быть сердце, а затем повторила то же самое с уже торчащей из головы иглой, вдавливая её глубже, до самого упора. Наблюдая с неподвижной, застывшей улыбкой на то, как игрушка, казалось, бьётся в немой агонии от передаваемой ей боли. А в её собственном, лишённом формы сознании вертелась, разворачиваясь во всех подробностях, та самая, яркая, живая и совсем не скучная картина: как где-то далеко, за пределами этой комнаты, настоящий Антон корчится от внезапной, разрывающей грудь боли, хрипит, пытаясь сообразить, что происходит, и медленно, неотвратимо мучается, не в силах понять источник своих страданий. Не останавливаясь, Тень плавным, но невероятно сильным движением взяла тряпичную руку куклы — левую, если быть точнее, — и медленно, с наслаждением начала скручивать её против естественного изгиба, выворачивая ткань и набивку, пока та не заняла неестественное, сломанное положение. — Это веселее, чем я думала… — прошептала Тень, уже не обращая внимания на Женю, полностью погрузившись в «игру» с куклой вуду, каждое её движение было наполнено холодным, хищным любопытством и жаждой продолжить это занятие.

***

Свернув в сторону с затемнённым от боли сознанием, не понимая уже ни направления, ни собственных действий, Антон что-то крикнул — короткий, сорванный звук, больше похожий на стон отчаяния, чем на слово. Но было уже поздно. С грохотом, который казался концом света, металл столкнулся с металлом, стекло посыпалось мелкими осколками, похожими на алмазную пыль, и на мгновение воцарилась оглушительная тишина, сразу же поглощённая шипением и треском. Из пробитого бака хлынул бензин, растекаясь по асфальту широкой, тёмной лужей. Солнце, клонящееся к закату, играло в ней отражениями, и лужа горела разными цветами — ядовито-радужными, синими, оранжевыми, фиолетовыми — как будто кто-то разлил по дороге жидкий опал. Красиво и смертельно. Водитель второй машины, старенькой «девятки», вылез кое-как из своего искорёженного автомобиля, пошатываясь, держась за голову. Его движения были медленными, заторможенными, будто сквозь воду. Он подошёл к искореженной машине Антона, распахнул вмятую дверь и достал оттуда бесчувственное тело Петрова. Оно было обмякшим, неестественно тяжёлым. Он положил его на обочину, пальцы с трудом нашли на шее пульс, прижались, замерли на несколько долгих секунд. Ничего. Только тишина под кожей. — Мёртв, — констатировал он глухо, больше самому себе, и в голосе его не было ни ужаса, ни паники, лишь ледяная, всепоглощающая усталость. Мысли метались, цепляясь за обрывки здравого смысла. Вызов скорой? Полиция? Свидетелей нет, дорога пустынна. Только лес, далеко впереди — огни деревни. А позади — только он, труп и два разбитых ведра. И радужная лужа бензина, медленно ползущая к колёсам. Решение пришло мгновенно, продиктованное животным страхом и желанием убежать, скрыться, стереть этот момент. Он схватил тело под мышки, волоком потащил его через пыльную обочину к крутому склону, за которым слышался плеск воды. Речка, неглубокая, но быстрая, та самая, что текла через всю деревню, мимо огородов и заброшенных бань. Сбросил его вниз. Тело ударилось о камни, перевернулось и скрылось в тёмной воде, которую уже накрывали вечерние тени. Течение подхватило его и понесло, медленно унося прочь от места катастрофы. — Дурная весть была… Дурная, — повторял он себе беззвучно, возвращаясь к машинам, монотонный шепот успокаивал дрожь в руках. Он уже почти дошёл до своей «девятки», как сзади раздался глухой, утробный хлопок, а затем оглушительный рёв — две машины, облившись бензином, взорвались, выбросив в небо грибовидное пламя и чёрный дым. Волна жара и света ударила ему в спину, а затем и в лицо. Он почувствовал, как жгучая боль пронзила щёку и глаз, а запах палёных волос и кожи ударил в нос. Водитель, отброшенный взрывной волной, позже, очнувшись уже в салоне скорой, оказался в больнице с обширным, страшным ожогом на половине лица, который навсегда должен был стать его немым укором и напоминанием.

***

Тень замерла на мгновение, её неосязаемые пальцы всё ещё сжимали искалеченную куклу, от которой, казалось, исходили тихие волны переданной боли. В воздухе стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пылающих обломков где-то вдали и тяжёлым дыханием Жени. — Хм, умер он или нет… Кто знает, — повторила Тень, и в её голосе звучала не просто констатация факта, а нечто более глубокое — смесь любопытства, разочарования и странного, почти научного интереса к результатам своего эксперимента. Она повертела куклу в руках, будто пытаясь ощутить остатки жизни в тряпичном теле, а затем с неохотой, почти бережно, убрала «мёртвую» куклу обратно в старую, потертую коробку, захлопнув крышку с тихим, но окончательным щелчком. Казалось, вместе с этим щелчком в комнате стихло и само напряжение. Наблюдая, как Тень всячески — то с жестокостью, то с почти хирургической точностью — мучает куклу вуду Антона, Женя сидел неподвижно, но внутри него бушевал настоящий ураган противоречивых эмоций. Он не осознавал, как уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в нечитаемую, непроизвольную улыбку. В его сознании всплывали яркие, почти кинематографические картины: он представлял себе, что чувствует в данный момент настоящий Антон — тупую, разрывающую боль в плече, острую колющую агонию в сердце, мрак, накатывающий на глаза, беспомощность и страх. И от этих мысленных картин он испытывал непонятное, тревожное, но оттого не менее интенсивное удовольствие, согревающее его изнутри ледяным огнём. — И почему мне это нравится… — тихо, почти беззвучно, прошептал он сам себе, и его шёпот прозвучал как признание, вырванное из самых потаённых, тёмных уголков его собственной души. Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа, но будто бы закрепив между ним и Тенью новую, незримую и опасную связь.

***

Дух Антона, невесомый и прозрачный, как утренний туман, парил над чёрной, медленной гладью реки, с холодным, почти посторонним любопытством взирая на собственное тело, безвольно подхваченное течением и медленно вращающееся в тёмной воде. Это зрелище было одновременно жутким и отстранённо-клиническим — словно он наблюдал за сложным экспериментом, объектом которого стал он сам. Однако его метафизическое созерцание было грубо прервано куда более насущной и опасной проблемой: на берегу, освещённые призрачным, бледным светом луны, сидели Рома и Бяша. Картина, достойная идиллического полотна, если бы не один нюанс — в воздухе витал знакомый, тошнотворный запах опасности, и где-то совсем рядом, в густых тенях прибрежных кустов, бродила Ырка. — Э… Тело, не уплывай к ним, по-братски… — почти взмолился дух, предпринимая тщетные, отчаянные попытки хоть как-то повлиять на физический мир: он пытался создать волну, загородить путь своему же трупу или хотя бы оттолкнуть его в сторону, к тёмному, заброшенному берегу. Но его проходившие сквозь воду, лишённые осязаемости руки не могли ничего сделать, лишь рассекая холодную воду без малейшего следа. С беспомощной, кипящей яростью он отвернулся, окончательно осознав всю глубину абсурда своего положения и то, что шансов внезапно ожить, выскочить из воды и всё исправить — чуть менее, чем никаких. Его «взгляд», не ограниченный теперь физическими рамками, скользнул по тёмному, безжизненному полю за рекой, и он замер, ощутив ледяной укол тревоги. — Галагарка летит… А, стой… Ырка, блять?! — его бестелесное сознание сфокусировалось на знакомом, отвратительном, низком силуэте, бредущем по краю поля. Её очертания были смазанными, плывущими в мареве ночи, но узнаваемыми до тошноты, до дрожи в несуществующих костях. — Интересно… А труп она сожрёт в обмен на живых? Хммм. А как этим сказать?.. — он «почесал затылок», которого у него не было, ощущая лишь призрачное эхо привычного жеста. — Ночь на дворе. Те ходят блять куда угодно, если хавки не найдут. Кроме леса, конечно же. — его мысли метались, пытаясь найти решение, выход из кошмарного пазла. Призрак с нарастающей, леденящей тревогой переводил внимание то на друзей, беззаботно и не подозревающих сидящих на траве, то на своё уплывающее, всё более далёкое тело, за которое он уже почти мысленно расписался, ощущая странное отчуждение. Рома, чуткий к подобного рода опасностям, заметил вдали, на краю поля, светящиеся недобрым, голодным, хищным огнём глаза Ырки, устремлённые прямо на них с Бяшей. Он медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать резким движением, поднялся с земли. Холодный, липкий пот выступил у него на спине, пропитал тонкую футболку. — Ёпты… — тихо, почти беззвучно выдохнул парень, не сводя взгляда с твари, его тело напряглось, каждая мышца готовая к бегству или к отчаянной обороне. Он начал так же медленно, пятясь, отступать назад, к спасительной линии деревьев, тёмному силуэту леса. И тут его осенило, словно луч света в кромешной тьме. — А, мы же в лесу, — он ударил себя ладонью по лбу с глухим, отчаянным шлепком и, почти машинально, с волной облегчения, плюхнулся обратно на прохладную, влажную траву. Его взгляд, всё ещё полный беспокойства, упал на речку, и он заметил в воде, в нескольких метрах от берега, какое-то большое, тёмное, неподвижное пятно, медленно и величаво плывущее по течению. В густом сумраке, подёрнутом лунной дымкой, было практически невозможно что-либо разобрать. — Щас, Бяш, подожди… Любопытство, всегда бывшее его слабым местом, пересилило осторожность. Рома подошёл поближе к воде, стараясь ступать как можно тише, хотя сердце колотилось где-то в горле. Подойдя достаточно близко, чтобы разглядеть очертания, он почувствовал, как что-то холодное, илистое и мокрое касается его поношенных кед, заливаясь внутрь. — Бля… — посмотрев на промокшие напрочь, почерневшие от воды и грязи обувь и низ штанов, выругался Пятифан. — Ай, ладно, высохнут потом, ерунда, — он сделал ещё несколько нерешительных шагов вперёд, вязнув в прибрежном, засасывающем иле. И замер, вглядевшись. Лунный свет, пробившийся сквозь разрыв в облаках, упал на бледное, почти сияющее лицо плывущего тела. Это был Антон. Бледный, неподвижный, с остекленевшими, пустыми глазами, устремлёнными в ночное небо. Рома онемел от внезапного, всесокрушающего ужаса, не понимая, мерещится ему это в кошмарном сне или происходит наяву, в этой жуткой, сюрреалистичной реальности. Инстинктивно, почти не отдавая себе отчёта, он вошёл в воду по пояс, ледяная вода обожгла кожу, ухватился за холодную, мокрую рубашку друга и с невероятным усилием, пыхтя, вытащил мёртвое, неподвижное тело на илистый, скользкий берег. Первым делом он, дрожащими, почти не слушающимися пальцами, нашарил на ледяной шее место для пульса. Ничего. Абсолютная, звенящая тишина под кожей. Кожа была холодной, как мрамор. — Да ну нет… Тох, оживи, блять! — он принялся трясти безжизненное тело, мотая головой в разные стороны, словно пытаясь встряхнуть, выбить обратно застрявшую где-то душу. Вспомнив недавние, столь же невероятные события с духом в доме Кати, в нём забрезжила слабая, безумная надежда. — Антон, если ты меня слышишь, подай какие-нибудь признаки! — нервно, срывающимся на фальцет голосом крикнул он в пустую, безразличную, тёмную ночь, вглядываясь в темноту в поисках хоть чего-то — шёпота, свечения, шевеления листвы, любого знака, любого намёка. Паника, чёрная и липкая, начала подступать, сжимая горло, затуманивая разум. Рома всегда в таких ситуациях полагался на других — на Полину, которую, казалось, боялись сами твари, или на живого Антона, с его глубинным знанием всего потустороннего. Теперь он остался один, лицом к лицу со смертью лучшего друга и неведомой опасностью. — Спокойно… вдох… выдох… вдох… и сдох, — попытался он успокоить сам себя, но дрожь в коленях не проходила, а в ушах стоял навязчивый звон. Бросив последний, полный отчаяния взгляд на неподвижное тело у реки, он начал отступать назад большими, неуверенными, спотыкающимися шагами. И в этот самый момент из темноты, из-за спины, метнулась тень — быстрая, беззвучная, как сама ночь. Ырка, низкая и мускулистая, схватила труп в свои мощные челюсти и рванула обратно в поле, в свою стихию. За ней, в глубине, в нескольких десятках метров, светились ещё десятки, если не сотни пар голодных, немигающих глаз. — Ээ, куда?! Отдай живо! Тварь ты ебучая, не для тебя оставил! — забыв про весь страх, про всю осторожность, Рома рванулся вперёд, прямо в поле, в логово опасности, пытаясь догнать уносившую его друга тварь. Он не обращал внимания на остальных, его глаза были прикованы только к ней, к этому мелькающему в темноте пятну. Ырка остановилась, развернулась с неестественной ловкостью и рыкнула, низко и угрожающе, раззинув пасть, из которой капала слюна, и крепче сжала зубами ногу трупа. А затем просто растворилась во тьме, будто её и не было, поглощённая ночью. Рядом же, на мгновение, мелькнули и тут же погасли три синих, холодных, леденящих огонька, ненадолго отпугнувшие остальных тварей, заставившие их отступить с тихим шипением. — Зашибись, — пробубнил Рома в полном недоумении, опустошении и растерянности и, понурив голову, побрёл обратно к реке, чувствуя себя абсолютно разбитым. В поле позади него почти сразу же поднялся настоящий адский концерт — душераздирающий хор криков, визгов, рыков и шипения — твари явно были чем-то взволнованы, возбуждены или разъярены. Синие огоньки мигом исчезли, не оставив и следа. И тут, прямо на краю поля, из самой густой темноты, возникла фигура. Она стояла неестественно прямо, слишком прямо для живого человека, и смотрела на Пятифанова, не отрываясь, не моргая. Тихий, свистящий, шипящий звук и хриплый, прерывистый, будто натужный вздох донеслись от неё. Фигура пошатнулась, странно подкосилась и упала на колени, но тут же, с нечеловеческой, пугающей ловкостью, поднялась на ноги. Сзади, в нескольких шагах, молча, словно зрители на спектакле, стояли другие твари, их глаза светились в ночи, как десятки раскалённых углей. — И снова здрасте… — произнёс голос, который Рома знал слишком хорошо, который слышал тысячи раз. Это был голос Антона, но звучащий из этой… этой ходячей, неестественной вещи — низко, с лёгкой хрипотцой. Рома обернулся на знакомый голос и уставился на оживший труп, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Т-ты как э… — наконец выдавил он, и его собственный голос прозвучал чужим и слабым. — Я второй раз сдох подряд… От Ырки и от автокатастрофы… Я не знаю даже, кто я сейчас. А… А ещё мне руку оторвали… Блять, — труп поднял обрубок левой руки, с него сочилась тёмная, почти чёрная, густая жидкость, капая на сухую траву. — Вижу… тебе не привыкать… давай мы выйдем в деревню, здесь небезопасно нихрена. Идти можешь? — голос Ромы дрожал, но он пытался сохранять хоть каплю рассудка, хоть видимость контроля над ситуацией. — Самое странное, что я нихрена не помню, что только что укусил. Плоть. Ырки, что ль?.. Я щас. Минуту, — труп развернулся и мигом, с нечеловеческой, пугающей скоростью, исчез в тёмной гуще поля, будто его и не было. Через несколько секунд он так же внезапно материализовался обратно, вытирая рот и подбородок окровавленным рукавом. — Без комментариев, — живой мертвец тяжёлыми, неуверенными шагами подошёл к Роме. — Тебе куклу вуду твою отдать?.. Да, не спрашивай. Я сам делал кукол похожих на вас. — А я спрошу, зачем? Ну а так… не знаю, можешь себе оставить, можешь мне отдать. Без разницы. Я не думаю, что ты будешь её использовать, — Рома пытался говорить спокойно, рационально, но его выдавал дрожащий подбородок и бегающий взгляд. — М…Я её каждый день использовал, — Антон посмотрел куда-то в сторону, в пустоту, будто вспоминая что-то очень далёкое. — Да?.. С хорошими намерениями, что ли? Я же не чувствовал боли нигде, — Пятифан нахмурился, пытаясь увязать это со своей реальностью. — Ну… Там куклы вуду: тебя, Бяши, Оли, Полины, Кати… — перечислил Петров своим монотонным, мёртвым, безэмоциональным голосом, как будто зачитывал список покупок. — И зачем они тебе? — Рома не понимал, в его голове не складывалась эта мозаика. — Ну… Надо…? — парень пожал плечами, и это движение выглядело жутковато, неестественно. — Вот это объяснение конечно, прям сразу все на свои места встало, — съязвил Рома, но беззлобно, скорее с оттенкой усталой покорности. — Не боись. Есть два типа куклы вуду. И вот я использую первый тип. Зато, всё «почти» хорошо с вашим здоровьем, благополучием, — Петров сделал неуверенный шаг в сторону деревни, его тело слегка покачивалось. — Пошли, дома покажу. Ром, ты только не подумай, что я желаю вам зла. Просто заговорил на вас пару оберегов то от Тени, то от ещё какой нечисти. — Что-то когда я был в больнице, вообще не помогало, если честно… ладно… верю… пошли, — Рома вздохнул, понимая, что рационального, логичного объяснения он всё равно не получит, и сейчас не время для допроса с пристрастием. — Я сделал это пару дней назад, — уточнил Антон, глядя куда-то мимо него. — А, извини, — Пятифан потупился, чувствуя неловкость. — Не, ничего. Главное, из-за заговоров Тень вас не видит. И не сможет убить, — труп попытался улыбнуться, получилось пугающе, неестественно, обнажая слишком белые зубы. — А она собиралась? — Рома приостановился, вглядываясь в тень друга. — Собиралась. Да и Женю сегодня чуть не грохнула, — Антон продолжил идти своей неровной, шаркающей походкой. — Сочувствую ей… — саркастично бросил шатен, пытаясь снять напряжение. — Нет, твоего Женю. Мою Женюшку она не трогает. Больно боится получить понос от её супа, — пояснил Петров без тени иронии. — А мой Женя что там делает? Тем более, я думал, ты его прибил уже давно, а то от него ни слуху ни духу, — Рома нахмурился, пытаясь увязать в голове все разрозненные события последних дней. — А… Я его пытал, правда… Ну, мирно не получилось. — признался Антон с той же лёгкостью, с какой можно признаться в том, что забыл купить хлеб. — Вот как… забудем. Всё же, не просто так же ты это сделал, для этого была причина. Кароче, пойдём, ты мне куклу отдашь, и я пойду домой, — Пятифан махнул рукой, решив не копать глубже в этот тёмный колодец, понимая, что ответы могут быть ещё страшнее вопросов. — Да. Да. Конечно, пошли, — ходячий мертвец зашагал в сторону своего дома, иногда останавливаясь и поджидая отстающего друга, задумчиво глядя на дорогу. — И всё же с одной рукой не очень-то удобно… — прошептал он так тихо, что это было похоже на шелест сухих листьев под ногами. — Ну так вылечи её магией своей, разве так нельзя? — спросил Рома, догоняя его и стараясь не смотреть на жутковатую, кровоточащую культю. — Не знаю, дома проверю, — в груди, плече и голове Антона, словно на назойливом, тихом заднем фоне, отстукивала глухая, знакомая, ноющая боль — неумолимое эхо от игл, которые Тень, по-тихому, с болезненным наслаждением вонзала в его куклу, находясь где-то далеко, в тени своей комнаты. Он шёл по пыльной, разбитой деревенской дороге, чувствуя, как остатки адреналина от недавнего столкновения со смертью всё ещё колотятся в висках, отдаваясь глухой, навязчивой пульсацией в единственной оставшейся руке. Воздух был густым, сладковато-приторным от запаха спелых полей, перепревшей травы и дыма далёких, чьих-то костров. Каждый шаг отдавался в его теле глухой болью, напоминая о свежих ранах и том неестественном состоянии, в котором он теперь пребывал. И тут его взгляд, привыкший выхватывать малейшее движение в сумраке, зацепился за знакомый, но до неузнаваемости искажённый силуэт впереди. Катя. Но не та Катя, которую он помнил — светлая, резкая, с огнём внутри — а какая-то иная, перепачканная, ощетинившаяся, словно загнанный в угол зверь, вся в… Он прищурился, стараясь не выдать сразу своего интереса, замедлив шаг. …в крови. С головы до ног, будто только что вышла из бойни. Медленно, почти на автомате, против воли, он поднял свою единственную руку — ту, что осталась, — и помахал ей коротким, скупым жестом. Она ответила тем же — такое же короткое, неуверенное, почти машинальное движение. Маска на её лице из запёкшейся, тёмной крови поплыла, и на мгновение он увидел её невероятную бледность и истощение. Он подошёл ближе, сокращая дистанцию, и его ноздри вдруг уловили знакомый, медный, сладковато-тяжёлый запах свежей крови. Антон остановился перед ней, его зелёные глаза, холодные и оценивающие, скользнули по её лицу, залитому кровью, по испачканной, слипшейся одежде, остановились на её глазах. — Кого пробовала на вкус? — тихо, почти беззвучно спросил он, и его голос прозвучал ровно, без осуждения, без укора, лишь с холодным, почти клиническим любопытством. Она молчала, и в её широко раскрытых, чуть безумных, потерянных глазах он прочитал шок, глухую усталость и то самое животное, всепоглощающее отчаяние. Вместо ответа она перевела разговор на него, её взгляд, остекленевший, упал на его пустой рукав. — А ты руку где потерял? — голос её был хриплым, сорванным, простуженным, будто она долго и надрывно кричала. — А я зомби, — парировал он, и на его тонких, бледных губах дрогнула кривая, ничего не выражающая усмешка. Её ответный, короткий смешок прозвучал горько, надрывно и неестественно громко в вечерней тишине. — Ахуеть, а я каннибал походу… — и она грубо, тыльной стороной ладони, провела по лицу, лишь сильнее размазав по нему бурые, чёрные разводы, скрывающие её черты. Он видел, как она еле стоит на ногах, как дрожат её колени, как каждое движение даётся ей с огромным трудом. — А так… Руку сожрали как-то, не помню… А потом я Ырку покусал, — он говорил ровным, монотонным тоном, но внутри всё сжималось от чего-то тяжёлого, колкого, похожего на стыд и жалость. Он видел, как она смотрит на него, и в её взгляде читалось что-то голодное, ненасытное, совершенно не принадлежащее той Кате, которую он знал. — Весело живётся, — констатировала она, и в её голосе, глухом и усталом, прозвучала такая бездна отчаяния и принятия. — Не то слово. Вампиренок, хах, — он кивнул в её сторону, и в этом слове, этом прозвище, не было оскорбления, а было странное, почти братское узнавание. Он видел все признаки. Неестественную бледность, лихорадочный блеск в глазах, скрывающий полное истощение. — Ха-ха, как смешно, щас упаду, — её сарказм был слабым, вымученным, лишённым всякой искры. — Не ну рил, — он сделал маленький шаг вперёд. — Договоришься, тебя съем. — Ура! Меня сожрут, — он поднял единственную руку в радостном, театральном жесте. — Подарок на день рождения будет, — она парировала, и в её голосе прозвучала такая горькая, саморазрушительная ирония. — Спасибо, приглашаю кстати, — он кивнул в сторону дома. — Побольше гостей позови, а то я обычную еду больше не воспринимаю, — она сделала шаг, уже готовая уйти, оборвать этот странный разговор. — Да Женю сожрем, че там парится, — он бросил это имя небрежно, как что-то само собой разущееся. — И то верно, — она пробормотала, уже почти шёпотом, и пошла прочь, не оглядываясь, вся сосредоточенная на своей цели, на своей боли, уходя в сгущающиеся сумерки, словно призрак. — Короче, мы пошли… — он отступил, давая ей уйти. — Ага, удачи вам, — её голос донёсся уже издалека, приглушённый расстоянием и ветром. Она прошла мимо него и появившегося из-за угла, замершего в ступоре Ромы, не глядя на них, растворившись в темноте. Он проводил её взглядом, а затем медленно, тяжело повернулся к Роме, который смотрел на него с открытым, неподдельным недоумением, смешанным с ужасом и полной потерей почвы под ногами. — Ага, — безэмоционально, глухо бросил он в пространство, чувствуя, как усталость накрывает его с головой. — Я вахуи, мне нечего сказать, — выдавил наконец Пятифан, его лицо выражало полную потерю ориентации, его мир, и без того треснутый, дал ещё одну глубокую трещину. — Ну… Если ты за то, что один зомби, другой вампир и оба, кхм… Забудем, — он махнул рукой, отрезая дальнейшие вопросы, попытки понять и осмыслить, и повёл друга к своему дому, к своему логову, чувствуя чудовищную, выворачивающую наизнанку усталость, накатывающую на него тяжёлой, чёрной волной. Он открыл скрипучую, нуждающуюся в покраске дверь, пропуская Рому вперёд в тёмный, пахнущий пылью, старой магией и чем-то ещё, горьким, коридор. Рома зашёл в коридор и остановился у самого входа, не решаясь идти дальше, как будто боялся нарушить невидимую границу. — Я дальше заходить не буду, наверное… — Да, конечно. Сейчас принесу, — он кивнул, его голос прозвучал устало, и он направился на чердак, по крутой, скрипучей, ненадёжной лестнице, каждый шаг по которой отдавался болью в теле. И вот тут, наверху, его ждал новый, совершенно сюрреалистичный акт этого бесконечного цирка ужасов. Мягко говоря, он обалдел. Тень, та самая, извивающаяся, полупрозрачная и вечно хихикающая, увлечённо, с болезненным наслаждением игралась с его собственной, только что использованной куклой вуду, вонзая в неё длинные, чёрные иголки, а где-то в углу, среди хлама, копошился Женя, занимаясь чем-то совершенно невразумительным. Мир окончательно, бесповоротно спятил с катушек. Он, стараясь не привлекать к себе внимания этой безумной парочки, быстрым, отработанным движением схватил с полки нужную куклу, связанную с Ромой, и развернулся к выходу, чувствуя, как голова раскалывается от нового приступа боли. Спускаясь вниз, он уже было протянул руку с тряпичной куклой Роме, как сзади раздался сдавленный свист рассекаемого воздуха и что-то тяжёлое, твёрдое и неумолимое со всей дури грохнулось ему по затылку. Мир погас на секунду, взорвался искрами, звон в ушах заглушил все звуки, пол под ногами поплыл, поплыл… — Мертвец! Брысь, шпана безмозглая… А… У него ж нет мозгов. Не суть. Ой… Здравствуйте, Роман, — раздался знакомый, раздражённый, визгливый голос Евгении Лесниковой. Рома, воспользовавшись моментом, ловко, почти выхватил куклу из его ослабевшей, непослушной руки, пока он, шатаясь, пытался сообразить, что за хуйня происходит сейчас, кто, куда и зачем. А происходило то, что всегда — хаос, боль, предательство тела и чьё-то своевременное или катастрофически не вовремя появление. Антон медленно, без сил, сполз по шершавой стене, прижимая ладонь к раскалывающейся, мокрой от крови голове, и тихо, про себя, выругался. Просто ещё один день в аду. Самый обычный.