#Жизньболь

Дверь в палату скрипнула, пропуская внутрь высокую фигуру медбрата в белом халате. Иван сделал несколько неспешных шагов по скрипящему линолеуму, его тяжёлые ботинки гулко отдавались в тишине полупустого отделения. Он остановился у изголовья и его тень легла на Полину, сидевшую на кровати с поджатыми ногами. Вечерний свет из высокого окна падал на его лицо, делая черты неестественно резкими, а взгляд — пронзительным и оценивающим. — А почему же такая красавица не ест? — его голос прозвучал нарочито мягко, с притворной заботливостью, которая резанула слух своей фальшивостью. Полина медленно подняла голову, отрываясь от созерцания собственных рук. Её худое лицо, обрамлённое чёрными волосами, выражало лишь усталое недоумение. Голубые глаза, казавшиеся слишком большими на исхудавшем лице, скользнули по фигуре мужчины, будто пытаясь разгадать его истинные намерения. Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как под кожей начинают бегать мурашки. — Красавица?.. — тихо переспросила она, и в её голосе прозвучала не привычная ирония, а подлинная растерянность, смешанная с лёгкой тревогой. Медбрат сделал шаг ближе, его тень полностью накрыла её. Он улыбнулся, но улыбка не добралась до его глаз, оставшихся холодными и оценивающими. Его дыхание было слышно даже на расстоянии — тяжёлое, немного хриплое. — Да, вы очень красивая и милая, — продолжил он, намеренно понизив голос до почти интимного тона, который казался неуместным в стерильной больничной обстановке. Полина отвела взгляд, её пальцы нервно переплелись на коленях, костяшки побелели от напряжения. Она чувствовала себя неуютно под этим пристальным вниманием, живот сжался от тревоги, а в горле встал комок. Шум из коридора — отдалённые голоса, скрип колёс каталки — внезапно показался ей доносящимся из другого мира. — Спасибо, конечно, но… Вы со всеми так общаетесь? — спросила она, пытаясь звучать твёрже, но получилось лишь скомканно и тихо, почти шёпотом. Он сделал ещё шаг вперёд, сократив дистанцию до неприличной. Полина невольно отодвинулась к изголовью кровати, её спина упёрлась в холодную стену. Запах его одежды — смесь антисептика, пота и чего-то ещё, чужого и неприятного — ударил в нос. — Нет, — произнёс он, и в его голосе зазвучала странная утробная нотка, заставляющая кожу покрываться мурашками. — Вы исключение. — Исключение? — она невольно съёжилась, почувствовав исходящую от него скрытую угрозу, животный страх, который заставлял сердце биться чаще. — Исключение, — подтвердил он, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом, который приходилось ловить ухом. Полина резко отвернулась к окну, за которым медленно сгущались вечерние сумерки. Тени деревьев за окном казались ей сейчас особенно зловещими, а отражение в стекле — искажённым и чужим. Ей хотелось, чтобы этот разговор поскорее закончился, чтобы он просто ушёл и оставил её в покое, в привычной тишине её одиночества. — Я принёс вам ужин, — объявил он, наконец отводя взгляд и указывая на поднос, который держал в руках. Пища на тарелке выглядела безвкусной и холодной, вызывая тошноту одним своим видом. — Я поем попозже, — автоматически ответила она, даже не глядя на еду. Мысль о пище вызывала у неё лёгкую тошноту, спазм в желудке. Она сглотнула слюну, пытаясь подавить подступающую дурноту. Медбрат молча поставил поднос на прикроватный столик. Скрип колесиков раздался громко в тишине палаты, словно сигнал тревоги. Затем он развернулся и присел на край кровати, пружины жалобно прогнулись под его весом. Полина инстинктивно отодвинулась ещё дальше, её пальцы впились в шершавую больничную простыню. — Принцесса, зачем вы меня обманываете? — он положил свою крупную, шершавую ладонь ей на колено. Прикосновение было тяжёлым, чужим, нежеланным, словно ожог. Полина вздрогнула, как от удара током. Холодок прошел по её коже, дыхание перехватило. Она почувствовала, как по телу пробежала дрожь, а сердце заколотилось где-то в горле. — Принцесса? — её голос дрогнул от возмущения и страха, став выше и тоньше обычного. — Ну да, — он не убирал руку, наоборот, его пальцы слегка сжали её колено, и это давление показалось ей невыносимым. — Вы очень похожи на принцессу. Хрупкую и беззащитную. — Вы что себе позволяете?! — она рванулась с кровати, сбрасывая его руку, и отшатнулась к стене, прижимаясь спиной к прохладной поверхности. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял звон. Она ощутила головокружение, мир поплыл перед глазами. Медбрат не спеша поднялся. Его тень накрыла её, длинная и искажённая в вечернем свете, превратившись в нечто пугающее и бесформенное. Его дыхание стало чуть слышнее, а в глазах вспыхнул неприятный огонёк. — Ну что же вы пугаетесь? — в его голосе появились нотки раздражения, притворное дружелюбие начало испаряться, обнажая истинное лицо. — Я же ничего такого не сделал. — Вы руки распускаете! Это уже переходит все границы! — выдохнула она, стараясь вложить в слова как можно больше силы, но они всё равно звучали слабо и испуганно, голос срывался на высокой ноте. — Я не распускал, — он сделал ещё шаг, и теперь они оказались совсем близко. Его запах стал почти удушающим. — Я просто проявил участие. Вы же тут одна, должно быть, скучно. — Не подходите ко мне! — её голос сорвался на визгливую ноту, в горле пересохло. Она прижалась к стене сильнее, словно пытаясь провалиться сквозь неё. — Не бойтесь, я вас не трону, — произнёс он, но в его глазах читалось совсем другое — смесь любопытства и жестокости. Его рука снова потянулась к ней, на этот будто чтобы поправить прядь волос. — Ага, что-то я не верю вам… — прошептала она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла немного прийти в себя, отогнать накатывающую панику. — Ну, почему же? — он почти прошипел, его лицо оказалось совсем рядом. Глаза сузились, губы растянулись в неприятной улыбке. — Ну, как вам сказать… Может, потому что вы руки распускаете? — бросила она ему, отворачиваясь, но не отводя взгляда, следя за каждым его движением как загнанный зверь. — Я не распускал, — повторил он, но на этот раз в его голосе прозвучала явная угроза. Пальцы сжались в кулак, а затем разжались, будто готовясь к действию. — Да ну? — в её голосе прозвучал скепсис, смешанный с отчаянием. Она понимала, что силы не равны, и это осознание парализовало ещё сильнее. — Да, — прошипел он, и его рука резко двинулась вперёд. В этот момент дверь в палату распахнулась. На пороге замерла дежурная медсестра, её взгляд мгновенно оценил ситуацию — испуганная девушка у стены, медбрат, нарушающий все возможные дистанции. Её лицо, обычно спокойное и доброжелательное, исказилось гримасой гнева. — Иван! Вы опять за старое? — её голос прозвучал резко и холодно, как удар хлыстом по застывшему воздуху. Иван мгновенно преобразился. Его осанка сменилась на подобострастную, а с лица сползла вся наглость, сменившись на маску невинности. Он отпрянул от Полины, как ошпаренный. — Нет, что вы, — он засуетился, забегал глазами, пытаясь найти оправдание. — Просто уговаривал пациентку поужинать. Медсестра лишь покачала головой, её губы сжались в тонкую ниточку. Она молча указала взглядом на дверь, и в этом жесте была такая непререкаемая властность, что даже Иван не посмел ослушаться. Бросив на Полину последний быстрый, ничего не значащий взгляд, он покорно вышел в коридор. Медсестра на секунду задержалась в дверях, её взгляд смягчился, в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание и сочувствие. — Всё в порядке? — тихо спросила она, и её голос прозвучал как глоток свежего воздуха после удушья. Полина, всё ещё прижавшись к стене, лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Дверь закрылась, оставив её в наступающей тишине палаты. Она медленно сползла по стене на пол, обхватив колени дрожащими руками. Холод линолеума проникал сквозь тонкую ткань больничной пижамы, но она почти не чувствовала его — всё тело было охвачено дрожью, а в ушах продолжал стоять звон. — Господи, что это было? — прорвался у неё сдавленный шёпот, больше похожий на стон. Слёзы наконец хлынули из глаз, горячие и солёные, оставляя мокрые следы на щеках. Полина сидела на полу, пока сердце не перестало колотиться, а дрожь не утихла. Потом, собравшись с силами, поднялась и перебралась на кровать, снова скрестив тонкие ноги под собой. Она обхватила себя за плечи, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри. Веки налились свинцовой тяжестью, но слёз больше не было — только пустота и гнетущее ощущение собственной уязвимости. Где-то за стеной послышались приглушённые шаги, и она невольно втянула голову в плечи, замирая в ожидании. Но шаги прошли мимо, и в палате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене и гулким стуком её собственного сердца. Она сидела так несколько минут, уставившись в одну точку на потолке, но её внимание было полностью поглощено внутренним диалогом, который разворачивался в её сознании с неумолимой ясностью. — Он до тебя домогался… — прозвучал в её сознании голос Юры, резкий и бескомпромиссный, лишённый обычной насмешливости. Полина медленно провела ладонью по лицу, ощущая холод своих пальцев на горячей коже. Она вздохнула, и этот вздох прозвучал неестественно громко в тишине палаты. — Я заметила… — мысленно ответила она, сжимая пальцы в кулаки так, что ногти снова впились в ладони. Боль была хоть каким-то отвлечением от царившего внутри хаоса. — Антону говорить будешь?.. — настаивал Юра после короткой паузы, и в его голосе слышалась нехарактерная неуверенность. Полина резко покачала головой, хотя в комнате никого не было. Её чёрные волосы упали на лицо, и она с раздражением отбросила их назад. — Нет, не хочу его беспокоить, — проговорила она вслух, но так тихо, что слова почти затерялись в воздухе. Образ Антона всплыл перед ней, и она почувствовала острое желание, чтобы он был здесь, рядом, но одновременно испугалась этой мысли. — А если он тебя изнасилует? Ты тоже ничего не скажешь? — мысленный голос Юры звучал жёстко, почти жестоко, выдергивая её из безопасного оцепенения. Полина сжалась, обхватив себя за плечи. Её тело внезапно покрылось мурашками, хотя в палате было душно. Она снова ощутила на своей коже то тяжёлое, чуждое прикосновение. — Ну он же меня не изнасилует в больнице, — попыталась она найти логичное оправдание, но даже мысленно это прозвучало жалко и неубедительно, как детская попытка убедить себя в безопасности. — Угу… Надеюсь, но я Антону расскажу, — заявил Юра, и в его тоне не было места возражениям, только твёрдая решимость. — Не надо! — мысленно взмолилась Полина, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Он волноваться будет, не зачем… — Дурочка ты, Полина, — отрезал Юра, и в его голосе слышалась странная смесь злости и заботы, которая только усиливала внутренний разлад. Она закрыла глаза, чувствуя, как начинается головная боль — тупая, давящая боль в висках. Внутри шла настоящая борьба — между страхом и чувством собственного достоинства, между желанием защититься и нежеланием причинять проблемы другим, между потребностью в помощи и ужасом перед возможными последствиями. — Полин, я же всё равно Антону расскажу, — повторил Юра, уже мягче, но не менее настойчиво. — Антон его убьёт, — прошептала она вслух, и её голос дрогнул, выдав весь ужас перед этой перспективой. Она представила себе его сильную фигуру, его спокойную ярость, если он узнает, и холодный ужас сковал её ещё сильнее. — Он тебя лапал! Тебя это не смущает?! — мысленный крик Юры заставил её вздрогнуть, отбросив в реальность. Полина почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. — Смущает… — призналась она, и голос её сорвался на шёпот, стал хриплым и надтреснутым. — Очень смущает. — Ну так и в чём проблема?! — настаивал Юра, и в его голосе слышалось уже не только раздражение, но и растерянность перед её нелогичностью. — Я же сказала, он будет волноваться! — мысленно почти взвизгнула она в ответ, чувствуя, как теряет контроль над собой, над ситуацией, над всем. — Это нормально! — парировал Юра, и его голос прозвучал почти отчаянно. — Это нормально — волноваться за того, кого любишь! — Я не хочу, чтобы он волновался! От меня и так проблем много, — её внутренний голос звучал устало и безнадёжно, полный самоуничижения и чувства вины. Она чувствовала себя обузой, проблемой, и это ощущение было знакомо до боли. Резкая, отборная мысленная ругань Юра оглушила её на мгновение, заставив вздрогнуть от её интенсивности. — Блять, как с тобой разговаривать?! — Я не знаю, — искренне ответила она, чувствуя себя совершенно потерянной, раздавленной тяжестью собственных противоречий. — Я действительно не знаю. — Я тоже, — после паузы согласился Юра, и его голос впервые за долгое время звучал не зло, а с лёгкой растерянностью, почти беспомощностью. Полина вздохнула и посмотрела на свои руки — тонкие, с выступающими костяшками пальцев. Она ненавидела их, ненавидела своё тело, которое казалось ей чужим и непослушным. Слёзы снова навернулись на глаза, но она смахнула их с раздражением. — Что же со мной не так?.. — прошептала она, и тишина палаты поглотила её слова, не дав ответа. Спустя несколько минут, которые показались вечностью, Юра снова нарушил молчание, уже более спокойно, с налётом усталости: — Полин, расскажи хотя бы медсестре. Та, которая зашла… Она, кажется, адекватная. — Она и так всё видела… — ответила Полина, вспомнив понимающий взгляд женщины, и в её голосе прозвучала слабая надежда, быстро погасшая под грузом страха. — Ну, так скажи, что он тебя лапал! — настаивал Юра, и в его тоне снова зазвучала настойчивость. — Не хочу… — почти простонала она, чувствуя, как страх снова сковывает её, парализует волю. — Да почему?! — в голосе Юры снова прозвучало раздражение, смешанное с недоумением. — Потому, — уклончиво ответила она, сама не понимая до конца причин своего сопротивления. Страх огласки, страх недоверия, страх показаться глупой — всё смешалось в один клубок. — Хочешь, чтобы он и дальше тебя трогал? — спросил Юра, и в его вопросе сквозила уже не злость, а усталая логика, попытка достучаться до её сознания. — Нет, конечно! — мысленно воскликнула она, содрогаясь от отвращения при одном только воспоминании. Её тело снова отозвалось дрожью, а желудок сжался в комок. — Тогда расскажи, — повторил Юра, и в его голосе прозвучала уже не настойчивость, а почти мольба. — Пожалуйста. Полина замолчала, в очередной раз взвешивая все «за» и «против». — Ладно, — сдалась она, чувствуя, как силы покидают её. Голова раскалывалась от боли, а тело ныло от напряжения. — Кому? — Всем! — без раздумий ответил Юра, и в его голосе снова зазвучала энергия. — Медсестре, заведующей, всем! Чтобы этот урод больше не мог подойти к тебе близко! — Антон его убьёт… — снова, уже как заклинание, повторила Полина, чувствуя, как холодный пот выступает на спине при этой мысли. Она медленно поднялась с кровати, подошла к маленькому зеркалу над раковиной. Из отражения на неё смотрела худая девушка с огромными испуганными глазами на бледном лице. Принцесса из сумасшедшего дома, как он сказал. И в этих словах была горькая правда. — И что? Он тебя трогал! — напомнил Юра, видя её колебания, её страх в отражении. — Я не хочу, чтобы Тошу посадили, — тихо сказала она своему отражению, и голос её дрогнул. Слёзы снова навернулись на глаза, застилая взор. — Он и так столько пережил… Из-за меня. — Не посадят… Наверное, — после недолгой, тягостной паузы ответил Юра, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность, растерянность перед юридическими сложностями, которые он плохо понимал. — Вот именно, — прошептала Полина, отворачиваясь от зеркала, не в силах больше смотреть на своё отражение. — Придурок, — это слово прозвучало не как оскорбление в его адрес, а как констатация факта, полная горькой обиды и бессилия.

***

Полина сидела на краю своей больничной кровати, уставившись в пустоту перед собой. Воздух в палате был спёртым и неподвижным, пахнущим антисептиком, старостью и чем-то ещё — сладковатым и неприятным, что всегда витало в больничных коридорах. Свет от одинокой лампы под потолком отбрасывал длинные, искажённые тени, которые казались живыми и двигались на периферии зрения. Внезапно её левое плечо пронзила резкая, жгучая боль, словно кто-то вогнал под кожу раскалённую иглу. Она ахнула, непроизвольное движение заставило её сжаться, обхватив больное место ладонью. Боль была не просто сильной — она была неестественной, пульсирующей, живой, будто что-то рвалось наружу из глубины тканей, пытаясь вырваться на свободу. — Ауч! — вырвалось у неё, и голос прозвучал испуганно и громко в гнетущей тишине палаты, нарушив монотонное тиканье часов на стене. Девушка медленно поднялась, ноги немного подкашивались от внезапного выброса адреналина и страха. Она сделала несколько неуверенных шагов к небольшому зеркалу над раковиной, движения её были скованными, осторожными, будто она боялась потревожить что-то в себе. Дрожащими пальцами она спустила с плеча грубую больничную рубашку, отодвинула ткань. Отражение в зеркале заставило её застыть на месте, дыхание перехватило, а в груди всё сжалось от леденящего ужаса, который медленно полз по позвоночнику. На её левом плече, там, где секунду назад была просто кожа, теперь сочилась алая кровь, образуя маленькие тёмные капли, которые медленно стекали вниз. Но это было не самое страшное. Из разорванной плоти росли чёрные, неестественно блестящие перья, похожие на вороньи, но более крупные и плотные, с синеватым отливом. Они медленно пробивались наружу, будто что-то живое и чужое прорастало изнутри, раздвигая ткани. А в центре этого кошмара, среди кровавых пятен и тёмного пуха, были глаза. Три глаза, без век, с тёмными, почти чёрными зрачками, которые смотрели на неё с холодным, нечеловеческим любопытством, не моргая и не отводя взгляда. — Блять… Это мне кажется?.. Это же мне кажется?.. Да? — её голос дрожал, звучал сдавленно и неестественно высоко, полный отчаяния и последней надежды на то, что это всего лишь кошмар. Она зажмурилась, плотно сомкнув веки, надеясь, что когда откроет их, этого кошмара уже не будет, что всё это лишь плод её больного воображения, вызванного лекарствами и стрессом. Но когда она снова посмотрела в зеркало, глаза всё ещё смотрели на неё. И, казалось, с ещё большим осознанием, с каким-то невыразимым пониманием, от которого становилось ещё страшнее. Правый бок пронзила точно такая же резкая, разрывающая боль, заставившая её вздрогнуть и вскрикнуть, отшатнувшись от зеркала, как от чего-то опасного. — Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! — она закусила губу, пытаясь заглушить нарастающую панику, и дрожащей рукой приподняла край рубашки, с ужасом ожидая увидеть то же самое, что и на плече, но надеясь против всего разума, что там ничего нет. Там была та же картина, даже более пугающая. Чёрные перья, влажные от крови, пробивающиеся сквозь кожу, казалось, пульсировали в такт её учащённому сердцебиению. И уже не просто три глаза, а три пары этих жестоких, безвеких глаз, которые смотрели на неё, словно видя её насквозь, видя каждый её страх, каждую слабость. Они были расположены по кругу, образуя жутковатый, почти ритуальный узор, который казался одновременно и случайным, и тщательно продуманным. Девушка с отвращением и ужасом, сама не понимая зачем, движимая каким-то необъяснимым импульсом, кончиком пальца осторожно, едва касаясь, дотронулась до одного из глаз, чувствуя под пальцем странную, желеобразную текстуру. Раздался тихий, высокий писк, похожий на звук, который может издать летучая мышь или насекомое, но при этом странно органический и пугающий, от которого по коже побежали мурашки. Полина дёрнула руку назад, словно обожглась, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, а желудок сжался в комок. — Нихуя… Это че такое? — в её голове прозвучал голос Юры, но на этот раз в нём не было ни привычной иронии, ни злости — только неподдельный шок и замешательство, граничащее с отвращением. — Понятия не имею… — прошептала она в ответ, всё ещё не в силах оторвать взгляд от своего отражения, от этих множественных глаз, следящих за ней, словно оценивающих свою жертву. Её лицо было мертвенно-бледным, глаза расширены от ужаса, губы дрожали, а руки не слушались, трясясь мелкой дрожью. В этот момент дверь палаты тихо открылась, без скрипа, без предупреждения. На пороге стояла Смерть. Из-под капюшона выбивались пряди тёмных волос. Глаза выдавали её истинную природу — они были слишком спокойными, слишком глубокими, и в них отражалась вечность, бесконечность, чего-то такого, что обычный человеческий разум не мог полностью постичь. В них не было ни злобы, ни доброты — лишь полное, абсолютное понимание всего сущего. — Тебе сейчас в город надо, — сказала Смерть. Её голос звучал обыденно, но в нём была странная глубина, отголоски чего-то древнего и непостижимого. Полина обернулась к ней, всё ещё не оправившись от шока, от ужаса того, что она увидела на своём теле. Её ум отказывался воспринимать происходящее, цепляясь за последние остатки рациональности. — О… Привет. В город мне может и надо, но если ты не заметила, я в больнице, — её голос звучал хрипло, срываясь на высоких нотах. — С решётками на окнах, с медсёстрами, которые проверяют палаты каждые пять часов. Я не могу просто так взять и уйти. Смерть сделала несколько шагов вперёд, её кеды неслышно ступали по линолеуму, не оставляя следов. — Заметила. Но тебе срочно надо в город. Сейчас, — повторила она, и в её обыденном тоне прозвучала железная уверенность, не допускающая возражений. Полина безнадёжно махнула рукой, затем с содроганием опустила её, вспомнив про глаза, которые, казалось, следили за каждым её движением. — Может быть, ты выбраться поможешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала слабая, почти истерическая надежда, последняя соломинка, за которую она цеплялась. — Помогу, — Смерть улыбнулась обычной человеческой улыбкой. — Только придумать бы как?.. — она оглядела палату, её взгляд скользнул по решёткам на окнах, по двери, за которой мог в любой момент появиться медперсонал. Полина внимательно посмотрела на подругу. Идея внезапно осенила её, рождённая отчаянием и необходимостью действовать быстро. — А может быть, ты мной прикинешься? — предложила она, сама удивляясь своей наглости и ясности мысли в этой ситуации, когда мир вокруг нее рушился на части. Смерть приподняла бровь, на её лице играла лёгкая улыбка, как будто она нашла предложение забавным. — А ты свалишь? — спросила она, скрестив руки на груди, как обычная девчонка, обсуждающая планы на вечер. — Ну да, а как ещё? — Полина обвела рукой палату, этот стерильный, пахнущий болезнью капкан. — Других вариантов я не вижу. Особенно теперь, — она кивнула в сторону своего плеча, содрогаясь при мысли о том, что там, и о том, что может быть ещё где-то на её теле. Смерть задумалась на секунду, постукивая пальцем по подбородку. — Ну, в принципе, можно… — медленно проговорила она, как будто взвешивая все за и против. — Только надо это всё продумать… Детали важны. Очень важны. — Ну давай начнём, — Полина тяжко вздохнула и опустилась на край кровати, чувствуя, как глаза на её теле следят за каждым движением, и пытаясь не думать об этом, сосредоточившись на плане, на единственном шансе выбраться из этого кошмара. Смерть подошла и села рядом, кровать прогнулась под её весом. — Так, я придумала, — сказала она через минуту, нарушая тишину, которая снова начала сгущаться в палате. — Я прикинусь тобой. Лягу здесь. Буду спать, или делать вид. А ты через окно сбежишь. Быстро и тихо. Полина горько усмехнулась, несмотря на весь ужас ситуации, на боль и страх, которые сковали её тело. — На окнах решётки, гений. Толстые, железные. Я не призрак, чтобы проходить сквозь стены, — она указала на массивные прутья, которые казались непреодолимым препятствием. — Это для меня не проблема, — невозмутимо ответила Смерть, вставая и подходя к окну с лёгкостью, которая говорила о том, что для неё действительно нет преград. Она дотронулась до металлических прутьев своими пальцами, и те податливо изогнулись, будто сделаны из мягкого пластилина, без усилия, без звука, образовав широкий проход, достаточный для того, чтобы мог пролезть человек. Пыль с подоконника поднялась в воздух и медленно закружилась в луче уличного света, падающего из ночного города, за окном. — Лезь давай! Пока медсестра не пришла на обход, — сказала Смерть, обернувшись к Полине, и на её обычном лице промелькнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, если бы не глубокая, вечная серьёзность в глазах. Полина, не веря своим глазам, подошла к окну, чувствуя, как ночной воздух, пахнущий свободой, пылью и далёким дымом, врывается в палату, смешиваясь с запахами больницы. Он показался ей самым прекрасным запахом на свете. Она уже было собралась перелезать через подоконник, как Смерть остановила её жестом, который, однако, заставил её замереть на месте. — Постой, — та же рука исчезла в кармане худи и появилась с небольшим, пожелтевшим от времени клочком бумаги, который выглядел старым и хрупким. — Держи. Там адрес. Полина взяла бумажку, ощущая её шероховатость под пальцами. Буквы были выведены старомодным, витиеватым почерком, который было трудно разобрать при тусклом свете палаты. — Езжай в город, этот человек… тебе поможет, — добавила Смерть, и в её голосе впервые прозвучала какая-то, едва уловимая, но твёрдая нота, почти приказ. Полина сжала бумажку в кулаке, чувствуя, как дрожь постепенно сменяется решимостью, рождённой отчаянием и необходимостью выжить любой ценой. Она кивнула, не находя слов, благодарность и страх смешались в один комок в горле. — Спасибо, — прошептала она, обращаясь к темноте под капюшоном. Полина вылезла через открытое окно, её движения были поспешными и неловкими, продиктованными страхом и необходимостью скрыться как можно скорее. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, заставив на мгновение замереть и перевести дух. Оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил её побег из больничного помещения, она рванула вперёд, по направлению к своему дому, стараясь держаться в тени деревьев и избегать освещённых участков дороги. Ноги подкашивались от страха и адреналина, каждый шорох, каждый треск ветки заставлял вздрагивать и оборачиваться, сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь в висках тяжёлым, неровным стуком. Тени от деревьев казались живыми и угрожающими, готовыми в любой момент протянуть к ней свои цепкие, тёмные руки.

***

Добежав до знакомой калитки, она замерла, опираясь о холодный металл, пытаясь отдышаться и успокоить бешеный ритм сердца. В темноте послышалось тихое пофыркивание, и из-за угла дома появился Мефистофель, её козлик. Он лениво подошёл, потянулся мордой к её дрожащей руке, мягко тычась тёплым носом в ладонь. Полина автоматически потянулась погладить его шершавую шерсть между рожками, но рука её дрожала так сильно, что движения вышли резкими и неуверенными. Козлик почувствовал её напряжение, насторожился, отступил на шаг и тихо, тревожно блеянул, уставившись на неё своими умными, вертикальными зрачками. Быстро, почти бессознательно открыв скрипучую дверь дома, она буквально ворвалась внутрь, захлопнув её за собой и прислонившись спиной к прохладной деревянной поверхности, пытаясь унять дрожь в коленях. В прихожей пахло знакомыми запахами — старого дерева, травы, принесённой на подошвах, и чем-то домашним, уютным, что сейчас казалось таким далёким, почти недосягаемым, островком безопасности в бушующем море её личного кошмара. Скинув грязные ботинки, она босиком, ощущая под ступнями шершавость половиков и холод чистого пола, побежала по коридору в свою комнату. В комнате царил привычный, почти умиротворяющий хаос — разбросанные книги, одежда на стуле, засохшие цветы в вазе на подоконнике. Полина, не включая свет, подошла к шкафу и начала лихорадочно, сбивчиво перебирать вещи, её пальцы наткнулись на старую, потёртую кожаную сумку, которую она всегда брала в поездки. Наскоро, почти не глядя, набросав туда немного тёплой одежды, неброский свитер, деньги и документы, она стала спешно переодеваться, сбрасывая больничную одежду, которая теперь казалась ей запачканной не только физически, но и чем-то гораздо более страшным. Она надела тёмные джинсы и тёмный, просторный свитер с высоким воротником — чтобы меньше привлекать внимание и по возможности скрыть то, что происходило у неё на плече и боку. Сумка оказалась на удивление тяжёлой, и когда она взвалила её на плечо, грубый ремень болезненно впился в кожу именно там, где под тканью свитера скрывались те самые, ненавистные глаза. Полина вздрогнула, исказившись от внезапной боли и волны острого, физического отвращения, которое подкатило к горлу. — Черт, лишь бы никого не встретить, — прошептала она в почти полной тишине комнаты, и её голос прозвучал хрипло и неестественно громко, выдавая весь накопленный страх. Сумка продолжала давить своим весом, и ей почудилось, будто глаза на плече под ремнём и слоем ткани смотрят на неё с немым укором, осуждая за эту спешку, за этот побег. Она попыталась поправить лямку, но стало только хуже, боль усилилась, заставив её тихо ахнуть. — Черт… — это уже было почти рыданием, звуком полного бессилия и отчаяния, с которым она не могла справиться. Вдруг резкая, знакомая жгучая боль пронзила щёку, заставив её дёрнуться. Полина инстинктивно схватилась за лицо. Под пальцами она ощутила нечто влажное, пульсирующее, чужеродное. С новым приступом паники она подбежала к зеркалу, висевшему над комодом, и при тусклом свете, пробивавшемся из окна, с ужасом увидела, что на её щеке, прямо под скулой, появился ещё один глаз. Такой же, как на плече — без века, с тёмным, не моргающим, всевидящим зрачком, который смотрел на неё из отражения с холодным, нечеловеческим любопытством. — Блять! — вырвалось у неё, низкое и гортанное, и она отшатнулась от зеркала, как от удара. Девушка начала лихорадочно, сбрасывая на пол часть содержимого, рыться в сумке, пытаясь найти что-то — платок, шарф, что угодно, чтобы скрыть это уродство. Руки тряслись так, что она не могла ухватить ничего толком, в глазах стояли предательские слёзы, застилая взор. Но там не было ничего подходящего, ничего, что могло бы помочь. — Серьёзно?.. Теперь в аптеку идти придётся, — с горькой, почти истерической усмешкой пробормотала она, смиряясь с тем, что каждая лишняя минута, проведённая на улице, — это дополнительный риск, дополнительный шанс быть увиденной, опознанной, пойманной. Полина развернулась и, натянув на голову капюшон, чтобы скрыть лицо, вышла из дома, стараясь идти быстро, но не бежать, не привлекать лишнего внимания. Улицы были пустынны в этот поздний час, лишь изредка попадались запоздалые прохожие, спешащие по своим делам, но она отводила взгляд в сторону и ускоряла шаг, чувствуя, как каждый встречный взгляд прожигает её насквозь. Аптека бликовала яркими, почти неестественными огнями, режущими глаза. Купив упаковку самых обычных медицинских масок, она поспешно вышла обратно на улицу, с облегчением обнаружив, что уставший продавец не обратил на неё особого внимания, не разглядел ничего под капюшоном. — Главное никого не встретить… — твердила она про себя, как заклинание, как мантру, направляясь обратно к вокзалу, сжимая в кармане маленькую коробочку с масками. Вокзал был освещён тусклыми, желтоватыми лампами, пахло дымом, одиночеством и немного затхлостью. Подойдя к кассе, она опустила голову ещё ниже, стараясь скрыть лицо, и глухим голосом назвала пункт назначения. Купила билет до нужного города дрожащими, почти непослушными пальцами, с трудом передавая деньги. Через несколько минут она уже сидела на холодной, неудобной лавочке в почти пустом зале ожидания, сжимая в руках билет и стараясь дышать ровно и глубоко, чтобы унять тремор во всём теле. — Надеюсь, Смерть меня не подведёт, — прошептала она, глядя на свои дрожащие колени и чувствуя, как под маской и тканью свитера пульсируют и смотрят в пространство те самые глаза. Наконец-то подошёл её поезд, старый, скрипучий, пахнущий углём и дальними дорогами. Вагон был почти пуст. Полина села на своё место у окна, прижавшись лбом к холодному, немного грязноватому стеклу, чувствуя, как вибрация вагонов раскатывается по всему её телу. За окном проплывали тёмные, безжизненные поля, одинокие огни далёких деревень, силуэты спящих лесов. — Интересно, я вернусь?.. — этот вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа, без всякой надежды на него. Усталость, стресс и эмоциональное истощение взяли своё, и она уснула, несмотря на страх, боль и общий дискомфорт, погрузившись в тревожный, прерывистый сон, полный кошмаров, в которых за ней по пятам шли безликие существа с множеством глаз, а с неба на землю смотрело одно огромное, всевидящее око. Она проснулась от громкого, пронзительного писка — того самого, что издавали её собственные глаза. И от того, что кто-то настойчиво тряс её за плечо. Рядом стояла пожилая, полная женщина, соседка по вагону, с беспокойством и долей раздражения смотрящая на неё. — Девушка! Вы свою остановку так пропустите! — говорила женщина, и её пальцы снова коснулись плеча Полины, прямо там, где под тканью скрывалось нечто ужасное, пульсирующее и живое. Полина дёрнулась, острая боль пронзила тело, заставив её чуть не вскрикнуть. — Хорошо… Спасибо, — выдавила она, стараясь говорить ровно, скрывая боль и панику, отводя взгляд. — Не за что, родная, — женщина улыбнулась доброй, морщинистой улыбкой, ничего не подозревая, и отошла к своему месту. Полина встала с места, чувствуя, как на неё смотрят со всех сторон — и глаза немногих пассажиров, и те, что были на её теле, будто оценивающие её слабость. Она пошла в тамбур, чтобы переждать, постоять у открытой двери, подышать воздухом и дождаться следующей остановки, чувствуя себя загнанной в угол зверем.

***

В городе, куда она в итоге сошла, было шумно, многолюдно и незнакомо. Полина долго ходила по запутанным, незнакомым улицам, сверяясь с бумажкой, которую дала ей Смерть, чувствуя, как нарастает отчаяние и усталость. Адрес был старый, дома на этой улице выглядели заброшенными, неухоженными, будто время здесь остановилось. Наконец, после долгих блужданий, она нашла его — небольшой, потемневший от времени и дождей дом, скрытый в глубине заросшего двора, за кривым, полуразрушенным забором. Полина замерла перед массивной деревянной дверью, стараясь унять дрожь в руках, которая, казалось, исходила из самой глубины её существа. Её пальцы сжались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. Воздух был холодным и влажным, пахло старым деревом, а где-то вдали слышалось мерное потрескивание ночных насекомых. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь загнать обратно подступающую тошноту и головокружение, но кислород, кажется, не доходил до лёгких, застревая где-то в сжатом горле. Сердце бешено колотилось за рёбрами, как пойманная птица, его стук отдавался в висках оглушительным, монотонным боем, заглушая все остальные звуки ночи. Она подняла дрожащую руку, и палец нажал на кнопку звонка. Где-то в глубине дома раздался глухой, протяжный звук, показавшийся ей неестественно громким в ночной тишине. Он эхом разнёсся по спящей улице, заставляя её инстинктивно съёжиться, ожидая, что вот-вот в окнах соседних домов зажгётся свет и на неё уставятся любопытные, осуждающие взгляды. Но ничего не произошло. Тишина снова сгустилась, стала ещё более давящей. Дверь открылась не сразу. Сначала послышались неторопливые, уверенные шаги изнутри, скрип половиц под чьими-то ногами. Затем щёлкнул замок, и тяжёлая дверь медленно отворилась, впустив в ночь широкий луч тёплого, золотистого света, в котором танцевали пылинки. На пороге, освещённый сзади, вырисовываясь тёмным силуэтом, стоял высокий, представительный мужчина. Его фигура дышала спокойной, несуетной силой. Когда глаза Полины привыкли к свету, она разглядела его лицо — со строгими, но не жёсткими чертами, с проседью в тёмных волосах и внимательными, проницательными глазами, которые смотрели на неё не с подозрением, а с глубоким, изучающим пониманием. Он выглядел абсолютно спокойным и собранным, словно не ночной визит незнакомки был для него неожиданностью, а долгожданным событием, к которому он был готов. — Добрый вечер, — произнёс он. Его голос был низким, бархатистым и удивительно спокойным. В нём не было ни вопроса, ни удивления — лишь констатация факта, тихое приветствие в ночи. Этот обыденный, мирный тон на мгновение выбил Полину из колеи. Весь её страх, всё отчаяние, клубоком сидевшее в груди, столкнулось с этой невозмутимостью. — Здравствуйте, я… Я от Смерти, — выдавила она наконец, и эти слова, прозвучавшие вслух, показались ей одновременно и кощунственными, и невероятно правдивыми. Она почувствовала, как последние силы покидают её, как ноги становятся ватными, а сознание начинает заволакивать серая, клубящаяся пелена. Говорить и просто стоять стало невыносимым усилием. Мужчина не моргнул глазом, не отшатнулся, не выразил ни малейшего удивления. Он лишь внимательнее посмотрел на неё, и в его глубоком, испытующем взгляде мелькнуло не недоумение, а именно понимание, словно он видел такое не впервые, словно ждал именно этих слов и именно этого послания. — От Смерти? — переспросил он тихо, и его голос приобрёл новые, странные оттенки — в нём звучала не грубость, а какая-то древняя, почти отеческая забота, смешанная с любопытством учёного. — Дитя моё, ты равновесие что ли? Эти слова, прозвучали для Полины как ключ, поворачивающийся в скважине. — Да, — прошептала она, и это было правдой. — У меня проблема. Она почувствовала, что больше не может этого выносить. Мир поплыл перед глазами, краски расплылись, звуки ушли в воду. Ноги окончательно подкосились. Последним усилием воли, почти уже в падении, она подняла дрожащую руку и сорвала с лица медицинскую маску, обнажив то, что скрывала. Мужчина ахнул — коротко, сдавленно. Его глаза, те самые проницательные глаза, расширились, но не от страха или отвращения — в них вспыхнуло острое, ясное узнавание, мгновенное признание того, что он увидел. Это был взгляд человека, который наконец-то увидел ожидаемую, хотя и пугающую, истину. Но Полина этого уже не видела. Тёмная, мягкая, бездонная волна накрыла её с головой, и она потеряла сознание, полностью и безвозвратно, падая в ничто, которое, наконец, обещало покой. Но она не рухнула на холодные ступени — его сильные, уверенные руки уже были наготове, они мягко подхватили её безвольное тело, не дав упасть, приняв на себя всю её тяжесть и всё её отчаяние.

***

Полина очнулась через час, а может быть и больше — время в бессознательном состоянии текло иначе, растягиваясь и сжимаясь, лишаясь привычных ориентиров. Сознание возвращалось к ней медленно, как сквозь густой, вязкий туман. Первым ощущением стало мягкое, но упругое ложе под спиной, непривычно комфортное после больничной койки. Затем — приглушённый свет, падающий откуда-то сверху, и тихий, ровный гул за стенами. Она открыла глаза, и над ней склонилось знакомое лицо — того самого мужчины, с проницательными глазами и спокойным выражением лица. Он сидел на стуле рядом, и в его позе не было нетерпения, лишь выжидательное внимание. — Очнулась, наконец-то, — произнёс он, и его голос прозвучал как констатация факта, без намёка на удивление или облегчение, словно он знал точное время её возвращения к сознанию. — Да… — прошептала Полина, и её собственный голос показался ей хриплым и чужим. Она медленно приподнялась на локтях, чувствуя лёгкое головокружение, и первым делом инстинктивно посмотрела на своё плечо, туда, где ещё недавно была ужасная, пульсирующая плоть с глазами. Кожа была гладкой, лишь бледные, едва заметные шрамы напоминали о недавнем кошмаре. Но что-то было не так. Она присмотрелась. Глаза… они не исчезли полностью. Их стало меньше, но те, что остались, казались больше, ярче, и их взгляд был более осознанным, более… — У тебя два варианта, — сказал мужчина. Его слова прозвучали ровно и чётко, нарушая её тревожное созерцание. Полина медленно перевела на него взгляд, всё ещё пытаясь осознать реальность происходящего. — Два?.. — переспросила она, и в её голосе прозвучала растерянность. Она была готова на всё, но не на выбор. — Два. Выбирай, — повторил он без колебаний, его взгляд был твёрдым и непоколебимым. Мужчина назвал ей два варианта. Он сделал это спокойно, без драматизма, просто изложив факты, как равные возможности. Он не давил, не уговаривал, не намекал на предпочтительный исход. Это был просто выбор. A или B. Одно или другое. Два пути, расходящиеся в темноте. Полина слушала, и внутри у неё всё сжималось. Она молчала несколько мгновений, ощущая тяжесть решения. Потом глубоко вздохнула. — Я… Я выбираю второй, — сказала она, и голос её, к её собственному удивлению, почти не дрогнул. Мужчина кивнул, как будто именно этого и ожидал. Ни одобрения, ни порицания — лишь принятие. — Хорошо, это твой выбор, — произнёс он и, поднявшись со стула, вышел из комнаты, оставив её наедине с её решением и новой тишиной. После этого последовали процедуры. Не самые приятные, но и не пыточные. Скорее, странные, ритуальные, порой болезненные, но всегда с ощущением чёткой цели. И по их завершению, когда туман в голове окончательно рассеялся, Полина с изумлением обнаружила, что с её тела окончательно исчезли все глаза и перья. Кожа была чистой, лишь на плече и на щеке остались причудливые, серебристые шрамы, похожие на замысловатые татуировки. Теперь она стояла перед большим зеркалом в своей новой комнате — просторной, светлой, с высокими потолками, расположенной в квартире того самого мужчины. Она разглядывала своё отражение, всё ещё не веря произошедшим изменениям. Лицо было её лицом, но что-то в нём изменилось, стало глубже. — Глаза светлее стали, — тихо заметила она вслух, ловя собственный взгляд в зеркале. И это была правда — её собственные, нормальные глаза изменили оттенок, стали более прозрачными, светлыми, почти сияющими изнутри. — Это нормально, полукровка, — раздался у двери голос мужчины. Он вошёл, держа в руках толстый, потрёпанный том в кожаном переплёте. — Держи, — он протянул ей книгу. Полина взяла тяжёлый фолиант. Кожа обложки была шершавой под пальцами. — Спасибо. — Здесь все правила, — объяснил он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, почти незаметная серьёзность. — Пожалуйста, не нарушай их. — Хорошо, — кивнула она, понимая, что это не просьба, а условие её нового существования. — И вот ещё, — он взял с комода другую, меньшую по размеру, но такую же старую книгу в тёмно-синем переплёте. — Это твоя персональная книга. Прочитай, пожалуйста. Полина приняла и её, чувствуя странную тяжесть в руках. — Хо-ро-шо, — протянула она, уже чувствуя груз ответственности и любопытство. — Вот и молодец, — в его голосе снова появились нотки обычной, спокойной уверенности. — Не хочешь в клуб сходить? Тебе должно понравиться. Мысль выйти куда-то, увидеть других людей, после всего случившегося, вызывала одновременно страх и жгучую потребность вернуться к чему-то, напоминающему нормальную жизнь. — Давайте сходим, — согласилась она. — Всё равно пока дел нет. — Тогда собирайся, — он повернулся к выходу. — Я тебя внизу ждать буду. Девушка кивнула и, отложив книги на кровать, пошла собираться, впервые за долгое время чувствуя не только страх, но и смутную, тревожную надежду.

***

Они вышли из подъезда, и ночной город встретил их прохладным воздухом, пахнущим асфальтом после недавнего дождя и далёким ароматом цветущих лип. Фонари отбрасывали на мокрый тротуар длинные, расплывчатые тени, в которых танцевали отражения неоновых вывесок. Мужчина шёл чуть впереди, его тёмное пальто развевалось на ходу, а Полина следовала за ним, сжимая в кармане ключи от новой квартиры. Город, который она раньше не замечала, теперь казался ей полным скрытых смыслов и знаков. Вскоре они остановились перед ничем не примечательной дверью в глубине узкого переулка. Рядом не было ни вывески, ни очереди — лишь одинокий, массивный мужчина в чёрном, неподвижный, как скала. Он молча смотрел на приближающихся гостей, а в его руках была колода больших, потрёпанных карт с затертыми углами. Когда подошла их очередь, он, не меняя выражения лица, протянул одну из карт Полине, показывая ей лишь тёмную рубашку с причудливым, едва видимым тиснением. Полина замерла на мгновение, чувствуя, как на неё смотрят не только этот человек, но и что-то ещё — сама атмосфера этого места, полная скрытого ожидания. В голове же, без всяких усилий, всплыл образ — чёткий и ясный, будто она всю жизнь только и делала, что гадала на этих картах. — Крыса в балетной пачке, — произнесла она, и её собственный голос прозвучал чуждо и уверенно. Страж приоткрыл дверь, пропуская её внутрь кивком. Её спутник прошёл следом без всяких проверок, просто встретившись с охранником взглядом. Внутри клуб оказался не похож на то, что она ожидала. Да, здесь были бильярдные столы, приглушённый свет люстр, барная стойка с рядами бокалов и танцпол, где под негромкую, гипнотическую музыку двигались пары. Но было в нём и что-то иное. Воздух был густым и сладковатым, пахнущим озоном, дорогими духами и чем-то древним. Тени казались слишком густыми, а смех — приглушённым, будто доносящимся из-под воды. Люди здесь были… разными. Слишком ухоженными, слишком спокойными, а в их глазах, мелькавших в полумраке, читалась не просто праздность, а тысячелетняя усталость. — Не хочешь в карты сыграть? — предложил её спутник, указывая на один из столиков в дальнем углу, за которым уже шла тихая игра. — Давай, — согласилась Полина, чувствуя, как азарт шевельнулся в ней, странный и незнакомый. — Будем вдвоём, или у тебя тут знакомые есть? Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Есть у меня тут знакомые. Могу пригласить их. — Приглашай, — Полина улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было уже что-то от нового её «я». Они играли около часа. Игра была странной — карты были необычные, с символами, которых она не знала, а ставки делались не на деньги, а на что-то иное, невысказанное вслух. Её партнёры — молчаливая женщина с глазами цвета старого золота и молодой человек с слишком быстрыми руками — были опытными игроками, но Полина, к своему удивлению, не чувствовала себя неуютно. После игры компания молча разошлась, обменявшись кивками. Её спутник исчез в толпе, оставив её одну. Полина вышла на улицу. Ночь была в разгаре, но воздух уже сменился с вечерней прохлады на предрассветную свежесть. Она пошла без цели, просто идя вперёд по спящим улицам, пытаясь осмыслить произошедшее. Её путь лежал мимо старой церкви, её силуэт чётко вырисовывался на постепенно светлеющем небе. У ограды, на холодных ступенях, сидела старушка, закутанная в несколько рваных платков. Её фигура казалась совсем крошечной и беззащитной. Она протягивала прохожим дрожащую руку, но люди спешили по своим делам, не обращая на неё внимания. — Родненькая моя, — её голос был тонким и прерывистым, словно ветхий лист бумаги. — Помоги старухе. Квартиру у меня отняли, денег совсем нет, ночевать негде… Полина остановилась. Внутри всё сжалось от острой, знакомой жалости. Она подошла ближе, опустившись на корточки перед старухой, чтобы быть с ней на одном уровне. — Бабушка, успокойтесь, — сказала она мягко, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Всё будет хорошо. Бог вас не покинул. Она посмотрела на освещённые окна церковного приюта, расположенного в соседнем здании. — При церкви есть приют, там вас накормят и дадут переночевать. Идите туда. Достав из кармана деньги, она положила в морщинистую, холодную ладонь старухи сложенную купюру. Затем, аккуратно и бережно, она помогла ей подняться, придерживая за хрупкие плечи, и медленно, шаг за шагом, довела до дверей приюта. Старушка опиралась на её руку, беззвучно шевелила губами. — Ступайте, бабушка, — мягко подтолкнула её Полина к открытой двери, из которой лился тёплый свет и доносился тихий гул голосов. — Спасибо, спасибо тебе, — прошептала старуха, и в её глазах блеснули слёзы. Она ещё раз обернулась, прежде чем войти внутрь. Дверь закрылась. Полина осталась стоять одна на пустынной улице, глядя на высокий крест на куполе церкви, который начал розоветь в первых лучах восходящего солнца. В груди поднималась тяжёлая, горькая волна. — Бедных, больных и несчастных слишком много, — тихо произнесла она, и слова затерялись в утреннем воздухе. — Мы не сможем помочь им всем… Эта мысль была не новостью, а древним, как мир, осознанием, которое теперь жило и внутри неё. Оно было горьким, но в нём не было отчаяния — лишь спокойная, холодная уверенность в том, что её собственный путь только начался, и он будет куда сложнее, чем простая милостыня. Полина перекрестилась широким, неторопливым жестом, касаясь пальцами лба, затем груди, одного и другого плеча. Тяжёлая дубовая дверь церкви с тихим, но отчётливым скрипом закрылась за ней, окончательно отсекая шум проснувшегося города и погружая в густую, почти осязаемую тишину. Она нарушалась лишь потрескиванием горящих восковых свечей, далёким эхом чьей-то неспешной молитвы и собственным дыханием, которое постепенно выравнивалось. Воздух был плотным, насыщенным вековыми запахами ладана, старого дерева и воска. Она медленно прошла между рядами пустых, отполированных временем и прихожанами скамей, её шаги глухо отдавались под высокими сводами, и опустилась на одну из них на задних рядах, в уединённом полумраке. Девушка закрыла глаза, позволив прохладной полутьме и умиротворяющей атмосфере окутать себя. Она глубоко вздохнула, стараясь отпустить остатки нервного напряжения. Сложив руки в замок не столько в молитвенном жесте, сколько в поиске точки опоры, она поставила локти на твёрдую, прохладную и гладкую спинку скамейки, стоявшей перед ней. Лоб она уперла в сцепленные пальцы, стараясь не думать ни о чём, просто присутствуя в этом моменте, в этом месте силы. Время внутри святого места, казалось, текло иначе, медленнее и глубже, и её собственное беспокойство понемногу утихало, уступая место странному, непривычному спокойствию. — Здравствуйте, вы Аполлинария? — раздался тихий, мелодичный, несколько высокий голос совсем рядом, слева. Полина вздрогнула, прервав своё уединение, и открыла глаза. Рядом с ней, на той же старой скамье, бесшумно расположилось существо. Сложно было с первого взгляда определить — молодой человек это или девушка. Тонкие, утончённые и вместе с тем выразительные черты лица, обрамлённые пышной копной золотистых, вьющихся волос, казались нарочито лишёнными резкой мужественности или выраженной женственности. Большие, широко расставленные глаза светло-серого, почти прозрачного цвета смотрели на неё с безмятежным, но внимательным любопытством. Оно было одето в простую светлую льняную рубашку свободного кроя, скрывающую очертания тела. — Я, а что? — ответила Полина, немного оправившись от неожиданности. Её собственный голос прозвучал сипло от недавнего молчания. — Вам книги уже передали? — спросило существо, и её голос был таким же неопределённым и приятным, как и внешность — не высоким и не низким, тёплым, мелодичным и нейтральным. Полина кивнула, мысленно возвращаясь к тяжёлым, потрёпанным томам в кожаном переплёте, оставленным на столе в её новой комнате. — Передали, — подтвердила она. На лице незнакомца появилось лёгкое, одобрительное выражение, уголки губ чуть приподнялись. — Хорошо, прочитайте. Это очень важно, — произнесло оно, и в его интонации сквозила неподдельная серьёзность. — Конечно, не переживайте, — сказала Полина, и в её собственном голосе прозвучала искренняя уверенность, которую она сама от себя не ожидала. Эти книги были теперь её единственным якорем, её картой в новом, незнакомом мире. Существо улыбнулось чуть шире, и его лицо сразу озарилось внутренним светом, делая его ещё более неземным. — Не хотите чаю? — предложило оно, грациозно склонив голову набок. Мысль о чём-то тёплом, простом и уютном в этом странном, но спокойном месте показалась Полине внезапно очень привлекательной. — Не откажусь, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Тогда пойдёмте, — золотоволосое создание поднялось со скамьи одним плавным, невесомым движением, полным необъяснимой грации, и жестом пригласило её следовать за собой. Оно повело её не к главному выходу, а вглубь церкви, через небольшую, почти незаметную в тени арки дверь в боковой стене. Они прошли по узкому, слабо освещённому масляными светильниками коридору, пахнущему сухими травами, старой бумагой и пылью, и оказались в маленькой, уютной комнатке с круглым деревянным столом и простыми стульями. На столе уже стоял небольшой заварочный глиняный чайник, от которого исходил тонкий, цветочно-травяной аромат. — Кстати, ты когда домой собираешься? — спросило существо, разливая по фарфоровым чашкам ароматный янтарный настой. Полина взяла предложенную чашку, согревая о неё холодные ладони. — Даже не знаю… — вздохнула она, глядя на поднимающийся пар. — Я вместо себя Смерть оставила. Золотоволосое создание фыркнуло, и в его светлых, прозрачных глазах вспыхнул весёлый, озорной огонёк. — Не повезло ей… Подожди, она сейчас в психиатрической больнице сидит? — уточнило оно, наливая и себе чай. — Ну да, — Полина смущённо покраснела и сделала небольшой глоток горячего, слегка обжигающего языка напитка. — Мне же надо было уйти. Она меня заменяет. — Ну ты даёшь, конечно… — оно покачало головой с какой-то смесью удивления и неподдельного восхищения. Полина почувствовала, как последние остатки напряжения наконец начинают уходить, сменяясь лёгкой, почти детской обидой и в то же время забавой. — Ой, ладно тебе! — она сделала вид, что отмахивается, и снова сделала глоток чая, пряча зарождающуюся улыбку в своей чашке.

***

Смерть сидела на краю больничной кровати, приняв облик Полины, но сохраняя свою вечную, невозмутимую сущность. Её поза была абсолютно неподвижной, лишь пальцы правой руки медленно барабанили по одеялу, отбивая ритм, неизвестный никому из смертных. Взгляд её был устремлён в одну точку на стене — на трещину в штукатурке, которая казалась ей вдруг невероятно значимой и полной скрытого смысла. Воздух в палате был спёртым, пахнущим лекарствами и тоской, но она не обращала на это внимания. Её мысли были далеко — с той, чьё место она сейчас занимала. — Интересно… — её голос, звучавший голосом Полины, был тихим и задумчивым, почти шёпотом, но в нём слышались отголоски бесконечности. — Какой выбор сделала Полина?.. — она повернула голову, и её взгляд скользнул по решётке на окне, за которым медленно садилось солнце. — Не думаю, что она скоро вернётся. В этих словах не было ни сожаления, ни беспокойства — лишь холодное, констатирующее любопытство вечного существа, наблюдающего за кратковременной драмой смертных. Она поднялась с кровати с неестественной, плавной грацией, которая никак не соответствовала образу больной девушки. Дверь палаты отворилась беззвучно под её прикосновением. Коридор был пустынен, освещён тусклыми ночными лампами. Медперсонал — медсёстры у поста, санитарка с тележкой — прошмыгнули мимо, не удостоив её ни взглядом, ни словом. Их глаза скользили по ней, но не видели, не фиксировали в сознании. Для них она была пустым местом, провалом в реальности, ведь сама Смерть умела становиться невидимой, когда это было нужно. Ей не составило никакого труда найти кабинет с документацией. Дверь была не заперта. Внутри пахло бумажной пылью и формалином. Она безошибочно подошла к нужному шкафу, её пальцы сами нашли тонкую картонную папку с фамилией «Морозова». В ней лежали история болезни, справки, направления — вся короткая, печальная летопись пребывания Полины в этом месте. Смерть бегло просмотрела листы, и на её губах на мгновение появилось что-то похожее на усмешку. Человеческая документация казалась ей такой хрупкой и смешной. Забрав папку, она так же бесшумно вышла из кабинета и направилась к выходу. Никто не окликнул её, не остановил. Она была тенью, призраком, проходящим сквозь стены собственного горя людей. Выйдя на крыльцо, она остановилась, вдыхая прохладный ночной воздух, такой живой и настоящий после больничной стерильности. Она перелистнула папку в руках, и её взгляд упал на фотографию Полины в углу одного из бланков. Серьёзное, худое лицо, большие глаза. — Ну вот… — прошептала Смерть, и на этот раз в её голосе, таком же безэмоциональном, возможно, прозвучал самый лёгкий, почти неуловимый оттенок чего-то, что можно было принять за грусть. — Как будто тебя здесь никогда и не было… Она сунула бумаги в складки своей истинной формы — чёрной, бестелесной одежды, которая всегда была с ней, просто никто не мог её видеть, когда она носила маску смертной. Документы исчезли, как будто растворившись в самой тьме. Затем она сделала шаг вперёд — и её фигура расплылась, потеряла чёткость очертаний, превратилась в дымку и растворилась в ночи, отправившись туда, где её ждала вечная работа. Психиатрическая больница осталась позади, как будто и правда забыв о своей пропавшей пациентке.

***

Полина допила последний глоток остывающего чая, поставила фарфоровую чашку на блюдце с тихим, но отчётливым звоном, который прозвучал неожиданно громко в тишине маленькой комнаты. Лёгкая, почти невесомая улыбка не сходила с её лица после странной, но приятной и какой-то очень искренней беседы. Она чувствовала себя непривычно спокойно, почти умиротворённо, как будто нашла наконец кого-то, кто говорит с ней на одном, понятном только им языке. — Так, я наверное пойду, — сказала она, её голос прозвучал уже более уверенно и твёрдо, чем час назад. — А то меня Михаил ждёт. Наверняка уже заждался и волнуется. Она встала, деревянный стул тихо скрипнул по каменному полу. Золотоволосое существо, не переставая улыбаться своей загадочной улыбкой, подняло на неё свой спокойный, всепонимающий взгляд. В его светлых глазах отражался тусклый свет лампы, и на мгновение Полине показалось, что в них можно разглядеть целые вселенные. — До встречи, Аполлинария, — произнесло оно, и в этих простых словах звучало не прощание, а скорее твёрдая уверенность в том, что эта встреча — лишь первая из многих, что обязательно повторится в будущем. Полина улыбнулась в ответ уже по-настоящему, широко и открыто, кивнула и вышла из маленькой комнатки, оставив за плотной деревянной дверью уют, тишину и сладкий аромат травяного чая. Дорога домой пролетела незаметно, её мысли были заняты новыми впечатлениями, странными образами из разговора и тем смутным, но тёплым чувством принадлежности к чему-то большему, что наконец начало зарождаться в её душе. Подойдя к знакомой, массивной двери, она на мгновение задержалась, потом достала ключ из кармана джинсов, вставила его в замочную скважину и повернула. Дверь открылась с тихим, но уверенным щелчком. — Я дома! — крикнула она, переступая порог и снимая обувь, стараясь звучать бодро, хотя внутри всё ещё клокотала смесь эмоций. Из глубины квартиры, из-за полуоткрытой двери в гостиную, донёсся знакомый, низкий голос, и вскоре в прихожей появилась высокая фигура Михаила. На его обычно невозмутимом лице читалось лёгкое, хорошо скрываемое беспокойство, которое тут же сменилось искренним облегчением, когда он увидел её. — О, привет, привет! — он улыбнулся, его глаза внимательно, почти сканирующе скользнули по ней, будто проверяя, всё ли в порядке, не случилось ли чего за время её отсутствия. — Привет, — Полина повесила куртку на вешалку и прошла в гостиную. Она остановилась перед большим старым зеркалом в резной деревянной раме, висевшим в прихожей, и на мгновение задержала взгляд на своём отражении. Лицо было всё тем же — те же черты, те же глаза, но что-то в нём неуловимо изменилось, стало более определённым, более осознанным. — Я наверное сегодня вечером уеду, — тихо сказала она, больше самой себе, чем ему, глядя на своё отражение. — Хотя меня всё равно там никто не ждёт… — в её голосе прозвучала горькая нотка, которую она тут же попыталась скрыть. Михаил прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Он молча наблюдал за ней несколько секунд, давая ей время, пространство для этих мыслей. В его молчании не было давления, лишь терпеливое ожидание. — Ну… — наконец произнёс он, разбивая затянувшуюся паузу. — Как хочешь, — он сделал небольшой шаг вперёд. — Можешь у меня остаться. Насколько захочешь, — его предложение прозвучало просто, искренне и без намёка на какую-либо обязаловку или давление. Он снова улыбнулся, на этот раз более открыто, и, развернувшись, направился на кухню, бросив через плечо. — Голодная? Я суп сварил. Через мгновение его голос донёсся с кухни уже более громко и повелительно, но в этой повелительности сквозила самая настоящая, неподдельная забота: — Аполлинария! Иди есть, ты худая как скелет! Совсем замучилась, на тебя смотреть больно! Полина вздохнула, но этот вздох был уже не таким тяжёлым и безнадёжным, как раньше. В его словах она слышала не упрёк, а искреннее беспокойство. — Иду, иду! — откликнулась она и послушно, почти как ребёнок, поплелась на кухню, следуя за аппетитным запахом. На кухонном столе уже стояла дымящаяся глубокая тарелка с наваристым куриным супом, с морковью, луком и крупной вермишелью. Михаил молча указал на неё взглядом и жестом пригласил сесть. — Ешь! — скомандовал он, но в его твёрдом тоне была самая что ни на есть отеческая, даже немного материнская мягкость и забота. — Пока всё не съешь, никуда не уйдёшь. Полина послушно взяла ложку, ощущая исходящий от тарелки тёплый пар. — Ем, ем… — пробормотала она и сделала первый, осторожный глоток. Суп оказался на удивление вкусным, домашним, таким, какой готовили в детстве. — Молодец, — похвалил Михаил, прислонившись к кухонному столу и наблюдая за ней с удовлетворённым видом. — Хватит уже себя голодом морить. Красота красотой, а здоровье важнее. — Не буду я больше, не буду, — пообещала она, глядя на него поверх ложки, и на этот раз это прозвучало не как автоматический ответ, а как настоящая, серьёзная клятва, данная самой себе. — Вот и молодец. Умница. Они ели молча несколько минут. Полина чувствовала, как приятное тепло от горячей еды разливается по телу, прогоняя остатки нервной дрожи и вечерней прохлады. Это было простое, но такое необходимое чувство заботы и уюта. — Знаешь, Михаил, — наконец заговорила она, отодвигая пустую, дочиста вылизанную тарелку. — Я вернусь в деревню, только когда мне кто-нибудь оттуда позвонит, — она посмотрела ему прямо в глаза, стараясь донести свою мысль. — Но только не реклама холодильников… — она поморщилась. — Она мне уже в кошмарах снится, честное слово. Михаил внимательно выслушал её, его выражение лица оставалось серьёзным и понимающим. Он не перебивал, давая ей выговориться. — Хорошо, — кивнул он, когда она закончила. — Я не против. Ты здесь — полноценная хозяйка, — затем его лицо снова озарилось той самой, немного строгой, но доброй улыбкой. — Здесь тебе всегда рады. Это твой дом теперь, настолько, насколько ты захочешь. — Вот и отлично, — Полина встала из-за стола, чувствуя приятную тяжесть в желудке и лёгкость на душе. — Спасибо. За суп. И за всё остальное. Правда. Ещё раз поблагодарив его выразительным взглядом, она вышла из кухни и направилась в свою комнату. Книга, тот самый толстый том в потёртом кожаном переплёте, лежала на прикроватной тумбочке, словно терпеливо ожидая её возвращения. Полина присела на край кровати, провела ладонью по шершавой, испещрённой непонятными символами обложке, ощущая под пальцами их сложный, загадочный рельеф, и открыла её на первой странице. Пожелтевшие от времени страницы пахли пылью, знаниями и тайной. Первые же строки, написанные витиеватым, старомодным почерком, поглотили её внимание полностью, без остатка, унося в мир законов, правил и историй, который отныне становился её новым домом, её новой реальностью и её единственным путём вперёд.