#Жизньболь

Девушка решила прогуляться по лесу, вместо того чтобы вернуться домой. Ноги, будто обладая собственным разумом, свернули на узкую, утоптанную в земле тропу, ведущую в чёрный провал меж сосен. Воздух сразу сменился — стал плотнее, наполнился запахом хвои, влажной земли и гниющих пней. «Вася с Виталиком потерпят» — мысленно, с лёгким вызовом, оправдала себя Катя, делая первый шаг под сень ветвей. Голос в голове звучал хрипло и устало. Она не обернулась, но знала — он здесь. В воздухе, обычно неподвижном в лесной чаще, возникла лёгкая рябь, холодок, идущий не от ветра. Тень среди теней, бледное пятно на периферии зрения, которое не исчезало, если смотреть прямо. Призрак — Александр — молча следовал за ней, сохраняя дистанцию в несколько шагов. Его молчание было не пустым, а тяжёлым, насыщенным, как будто он впитывал в себя каждый звук, каждую эмоцию, исходящую от неё. Прогуливаясь по знакомой хвойной местности, блондинка обдумывала произошедшую ситуацию. Под ногами хрустели шишки и сухие иголки, этот звук отдавался в её чутких ушах гулким эхом. Она перебирала в памяти последние часы: лицо Ромы — но не того, настоящего, а того, что смотрел на неё чужими, изучающими глазами; его слова, брошенные с такой лёгкостью, будто резали не по живому, а по уже мёртвому; ощущение пустоты, разлившейся внутри после его «мне больно это признавать… но это правда». Но вместе с пустотой поднималась и ярость — горячая, клокочущая, смешанная с голодом. Это был гремучий коктейль, от которого дрожали пальцы, сжатые в кулаки в карманах ветровки. «Блять, ну и хуй с ним, ещё целая вечность впереди…» — думала Смирнова, выходя на небольшую поляну. Впереди, за последним рядом стройных, как свечи, сосен, открывался обрыв. Её любимое место. Сюда доходил шум реки, поднимавшийся снизу, и открывался кусок неба, которое в эту ночь было свинцово-серым, низким. Присев на гладкую, отполированную дождями и ветрами поверхность скалы, девушка закрыла глаза. Холод камня просачивался сквозь тонкую ткань джинсов. Шум воды внизу был не просто фоном — он был физическим ощущением. Глухой, мощный гул, вибрация, пронизывающая скалу и отдававшаяся в её костях. Он заглушал на мгновение назойливый шепот голода в висках. Очень хотелось спрыгнуть, ощутить падение, разрезать этот густой воздух, удариться о воду и… что? Успокоиться? Прекратить это? Она понимала, что смысла в этом не будет. Не сломается, не утонет — превращение уже шло полным ходом. Это было бы просто жестом. Пустым и театральным. Тихое, почти беззвучное мычание песенки вырвалось у неё из груди. Мелодия старая, из детства, обрывки которой она сама не могла вспомнить целиком. Она покачивалась из стороны в сторону в такт этому внутреннему, сбивчивому ритму, её короткие волосы слегка колыхались от движения. Это мычание, едва уловимое человеческим ухом, улавливал стоящий чуть в стороне, в тени огромной ели, Саша. Он наблюдал, как Катя покачивалась, как её плечи были напряжены даже в этом, казалось бы, расслабленном движении. В его глазницах, если бы они были, мелькнуло что-то, похожее на жалость. — Когда говорят, я стану полноценным вампиром? — спросила девушка, не открывая глаз и не оборачиваясь. Её голос прозвучал ровно, без дрожи, адресуясь в пустоту перед обрывом, но она знала, он услышит. За её спиной воздух сгустился, стал холоднее. Последовала пауза, заполненная только рёвом реки. — Примерно к концу этого дня, — ответил наконец призрак, голос его был подобен шелесту сухих листьев по камню, лишённый тембра, но сохранявший отголоски интонаций. Он немного подумал, прежде чем ответить. Катя открыла глаза. Алые зрачки, яркие даже в сером свете сумерек, уставились в туман, поднимающийся с воды. — Отлично… тогда сегодня вечером можно будет приступать, — констатировала она, и в её голосе прозвучала не радость, а холодная, деловая решимость. Она достала из кармана потрёпанный телефон, экран которого слабо осветил её окровавленные пальцы. Набрала номер, который знала наизусть. — Ага… примерно когда будет готово? — спросила Катя, отводя взгляд в сторону леса. Затянувшаяся пауза, прерываемая какими-то неразборчивыми звуками на другом конце. — … ага… да-да, ясно… — она кивала, хотя её никто не видел. — Да, одиннадцать… хорошо… до свидания. Спустя тридцать минут диалога, состоявшего в основном из её односложных ответов и длинных пауз для выслушивания инструкций, Смирнова сбросила вызов. Экран погас. Она поднялась со скалы, отряхнула ладони, будто с них можно было стряхнуть ощущение липкой крови и холодного камня. Её лицо было каменной маской. Не говоря больше ни слова, не глядя на призрачное присутствие за спиной, она развернулась и твёрдыми, быстрыми шагами направилась обратно по тропе, к дому, который теперь казался не убежищем, а всего лишь очередной точкой на карте этого бесконечного, тёмного вечера.

***

В доме пахло пылью, одиночеством и слабым, угасающим запахом вчерашней еды. Тишина была густой, звонкой после лесного гула и шепота призрака. Катя скинула грязную, залитую бурыми пятнами ветровку прямо на пол в прихожей и, не включая свет в гостиной, прошла на кухню. Холодный свет люминесцентной лампы под потолком моргнул, зажужжал и залил всё мертвенным синеватым сиянием. Она двигалась на автомате: достала кастрюлю, овощи, нож. Резкие, точные движения ножа по разделочной доске нарушали тишину ритмичным стуком. Внутри всё было пусто и спокойно, как после бури. Осталась только усталость, въевшаяся в кости, и холодная решимость, твёрдая, как камень в груди. Суп — простой, с гречневой крупой — зашипел на плите. Катя стояла и смотрела, как пузырьки поднимаются к поверхности, лопаются. Отражение в тёмном стекле кухонного шкафа было бледным, с двумя тлеющими точками вместо глаз. — Ребятки, я вам еду принесла, — её голос, слегка хриплый, прозвучал неестественно громко в тишине подвала. Она спускалась по крутым, скрипучим ступеням, осторожно неся две полные, дымящиеся тарелки. Запах курицы и варёной картошки спускался вместе с ней, вступая в противоречие с сырым, земляным запахом замкнутого пространства. В слабом свете одинокой лампочки без плафона, свисавшей с балки, были видны две фигуры, прижавшиеся друг к другу в углу. Василиса и Виталик. Их лица, бледные и испуганные ещё несколько дней назад, теперь озарились широкими, почти одинаковыми улыбками при виде её. В этих улыбках была безоговорочная преданность, смешанная с животным облегчением. — Спасибо большое, — прошептали они хором, как отрепетированную мантру, почтительно опустив головы. Их движения были синхронными, когда они взяли тарелки из её рук — осторожно, почтительно. И тут же, забыв обо всём, с жадностью, которой не научишь, принялись уплетать горячую пищу, причмокивая и обжигаясь. Катя постояла секунду, глядя, как они едят, как их худые плечи напрягаются с каждым глотком. В её алых глазах не было тепла — лишь холодное, отстранённое наблюдение, будто она смотрела на нуждающихся в уходе животных. Потом она развернулась и молча поднялась обратно по лестнице. Дверь в подвал, тяжёлая, из неструганых досок, с щеколдой, захлопнулась за ней с глухим, окончательным стуком. Щеколда со скрипом задвинулась. Она прислонилась лбом к прохладной деревянной поверхности, закрыв глаза, и на секунду позволила себе просто быть. Не вампиром, не кормилицей, не брошенной девушкой — просто уставшим существом в тихом, тёмном доме. Затем оттолкнулась и прошла в гостиную. Тусклый свет с улицы, пробивавшийся сквозь грязные окна, выхватывал из мрака очертания знакомой мебели. Блондинка подошла и села на старый продавленный диван, обивка которого была в вечных кошачьих шерстинках. Под ней что-то мягкое и тёплое зашевелилось, недовольно урча. — О, белобрысая, ты наконец-то вернулась, — прозвучал хриплый, но полный нежности голос из темноты. Ежевика потянулась, выгнув спину дугой, её глаза в полумраке светились двумя зелёными фонариками. Не дожидаясь приглашения, она запрыгнула Кате на колени, принявшись мурлыкать так громко, что вибрация отзывалась в её костях. Катя замерла. Потом её рука, только что державшая нож и тарелки, медленно, почти нерешительно поднялась. Она опустила ладонь на мягкую, тёплую шерсть между ушами кошки. Ежевика упёрлась головой ей в ладонь, требуя больше ласки. — Я тоже рада тебя видеть, — тихо, с какой-то надтреснутой искренностью, которую она уже почти забыла, выдохнула девушка. Она погрузила пальцы в густой мех, ощущая под ним живое, спокойное тепло, простую, ничем не омрачённую привязанность. На несколько мгновений только это и существовало: тёмная комната, громкое мурлыканье, тепло на коленях и тихое поглаживание. Это был маленький, хрупкий островок чего-то прежнего, уцелевший посреди всего хаоса. Она сидела неподвижно, слушая, как кошка мурлычет, и смотрела в окно на сгущающиеся сумерки за стеклом.

***

Она стояла перед треснувшим зеркалом в прихожей, куда падал тусклый свет из гостиной. Алые глаза в темноте светились своим собственным, неестественным сиянием, выхватывая из полумрака черты её лица: острые скулы, бледную кожу, почти прозрачную у висков, короткие светлые волосы. Она поворачивала голову, изучая своё отражение с холодным, почти научным интересом. — Слушай, Ежа, а мне даже нравится. Мне кажется или я красивее что ли стала? — её голос, тихий и задумчивый, нарушил тишину. На её плече, удобно устроившись, сидела Ежевика. Кошка прищурила свои зелёные глаза, внимательно глядя в то же зеркало, будто и вправду оценивала. — Это да, правда стала ещё меньше похожей на нормального человека, — прорычала она хрипло, без тени лести. Катя фыркнула, уголок её губ дрогнул в подобии улыбки. — Это мелочи. Вот бы щас выпить чего-нибудь кроме крови, только вот это что-то сразу окажется на поверхности, — она потрогала свой плоский живот, озвучивая мысли вслух. Ощущение постоянной пустоты, жажды, которую нельзя утолить водой, было фоном её существования. — Как хорошо что у меня с этим никаких проблем нет, — самодовольно пробормотала Ежевика, вылизывая лапу. Тишину разрезал резкий, настойчивый стук в деревянную входную дверь. Звук был чужим, нарушающим хрупкое равновесие вечера. Катя нахмурилась, её брови сошлись в одну линию. — И кого там принесло в такое время… — она скинула кошку с плеча и неспешными, но чёткими шагами направилась к двери. Открыв её, она замерла на секунду. На пороге, поджарый и бледный, с веткой в волосах и растерянным выражением лица, стоял Рома. Не двойник. Тот самый. Его карие глаза были широко раскрыты, в них читалась паника и усталость. — Опачки, какие люди, — ровным, безэмоциональным тоном сказала Смирнова, не делая шага назад, преграждая вход. — Кать, послушай…ам…э, — он запнулся, слова сбивались в комок в горле. Он тяжело дышал, будто бежал сюда. — Я внимательно слушаю вас, — Катя облокотилась о косяк двери, скрестив руки на груди. Поза была закрытой, защитной. Её ярко-красные глаза, светящиеся в тени прихожей, были прикованы к его лицу, не моргая. Рома отшатнулся, увидев их вблизи. — О боже, что у тебя с глазами? Ладно… в общем… как бы тебе объяснить, ёмаё…это все не правда! Это говорил не я. Я всё ещё люблю тебя также сильно, как и всегда, — слова полились из него водопадом, сбивчиво и отчаянно. — Ага, мне уже начинать снимать лапшу с ушей, которую ты навешал? — её голос был ледяным, в нём не дрогнула ни одна нота. — Катя! Как тебе объяснить, что всё, что я говорил сегодня, это был вовсе не я! Ну поверь! — он сделал шаг вперёд, его руки дрожали. — Ты поверишь в то что я мальчик? Нет? Вот и я также, — блондинка не двигалась с места, её взгляд был непроницаем. Рома, будто не слыша отказа, резко переступил за порог. Пахнущий холодом и хвоей, он обнял её, прижавшись лицом к её плечу. Она вздрогнула, но не оттолкнула, её руки так и остались скрещенными. — Прости, лучик мой. Давай просто забудем это? Я не хочу разрывать наши отношения… пойми это. — У тебя биполярка что-ли? То иди нахуй я бросаю тебя, то извини я не хочу разрывать с тобой отношения, — пробормотала она ему в грудь, но её тело не сопротивлялось объятию, оставаясь напряжённым, как струна. — Да не биполярка у меня! — он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я заметила… — в её голосе прозвучала усталая насмешка. — Я же объяснил уже, что тогда это не я это все говорил. Антон подтвердит, — он говорил быстро, с мольбой. — Почему ты не веришь мне? — Действительно, не тебя полчаса назад бросил любимый человек, — она наконец разомкнула руки и отстранилась, создавая дистанцию. Её лицо было каменным. — Золотце мое, я не брошу тебя без причины. Ты вообще самое лучшее, что со мной случалось в жизни. Только ради тебя мое сердце бьётся целый день и я живу на этом свете. И не важно, человек ты или уже вампир. Я люблю тебя. Я болею тобой. Но если ты уйдешь… я не закрою дверь, — голос Ромы сорвался на шёпот. Он наконец отпустил её и отступил на несколько шагов, ожидая, задыхаясь. Его взгляд ловил её, выпрашивая хоть какую-то надежду. Молчание повисло тяжёлой тканью. Катя опустила голову. Её алые глаза были прикованы к трещине на полу, будто в ней был ответ. — Рома, я действительно люблю тебя. Очень сильно люблю, — её голос впервые дрогнул, стал тихим и хрупким. — Но… я-я не могу… — она сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Пока… — это слово вырвалось как стон. Не дав себе передумать, она резко развернулась, зашла внутрь и со всей силы захлопнула перед ним тяжёлую дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Рома стоял на крыльце, не двинувшись с места. Холодный вечерний воздух обжигал лёгкие. Сознание отказывалось воспринимать случившееся. Это была не та реальность, в которой он жил час назад. Это был сон, кошмар, ошибка. Желание повернуть время вспять, сказать всё по-другому, обнять её крепче и не отпускать — накатывало волной, горячей и удушающей. Ему хотелось кричать, биться головой о стену, выговориться кому-то, излить этот комок паники и боли, который рос внутри, сдавливая горло. Он простоял так ещё несколько минут, пока дрожь в ногах не стала невыносимой. Потом развернулся и пошёл. Не домой. В сторону леса. Туда, где было тихо, где шум ветра в кронах заглушал мысли, где можно было почувствовать хоть какую-то связь с чем-то большим, чем он сам. Остановившись на границе, между тёмной стеной леса и бескрайним, мрачным полем, он поднял голову. Небо было затянуто сплошной пеленой, ни одной звезды. — Неужели, это конец? Наши пути разойдутся, навсегда…? Вот так? Тогда зачем мне здесь оставаться? — шёпот растворялся в ветре. — Ради Антона…? Может быть, может быть. Он с силой пнул лежащую под ногой сухую ветку. Та с хрустом улетела в темноту. — Блять, я не знаю, что мне делать! Я не планирую убиваться — потом пожалею. Да и вообще меня, сука, скорее всего, оживят, и всё по новой. Но это лишь один вариант. Уехать в город, начать всё с чистого листа? Нет, не смогу. Я слишком привязался к ней. Не смогу забыть… А что ещё остаётся? Продолжать жить обычной жизнью тоже не получится… Найти другую девушку? Вот так сразу? Не знаю… И даже если найду, буду постоянно искать в ней Катю и вспоминать её. Нет… Не выход. Выхода нет. Я не знаю. Я ничего не знаю. Кто-нибудь, сотрите мне память. Не пожалеете, — он говорил вслух, обращаясь к пустым полям и глухому лесу, зная, что его никто не услышит. Но было легче, чем держать это в себе. Выйдя из леса, он медленно побрёл по просёлочной дороге, не видя ничего вокруг. Взгляд его скользил по тёмным окнам деревенских домов, по покосившимся заборам. Потом остановился. В конце улицы, чуть в стороне, темнел силуэт небольшой деревянной церкви с покосившимся крестом. Окна были тёмными. — Церковь…? Сколько я там уже не был… Может, мне легче станет и что-то укажет мне дорогу? Многие так делают, если что-то произошло. Ну… в любом случае, делать мне нечего. Он направился к ней. Дверь, к его удивлению, не была заперта. Внутри пахло старым деревом, воском и пылью. Тишина здесь была иной — не пустой, а насыщенной, тяжёлой. Ему вправду стало чуть спокойнее, или так только казалось в этом отрешённом от мира пространстве. В слабом свете нескольких лампадок он рассматривал потускневшие лики икон. Чьи-то свечи, поставленные ранее, ещё догорали, отбрасывая трепетные тени. Он не знал молитв. Просто опустился коленями на холодные половицы, закрыл глаза и начал шептать первое, что приходило в голову — отчаянные, сбивчивые слова, просьбы, признания, смешанные с проклятиями. Он молился не Богу, а этой тишине, этому темно-золотому свету, в надежде, что они заберут хоть часть боли и дадут хоть намёк на ответ.

***

Дверь захлопнулась и тишина дома навалилась на Катю всей своей подавляющей тяжестью. Щелчок замка прозвучал не как освобождение, а как приговор. И в ту же секунду, в тот же миг, пока её ладонь ещё лежала на холодной деревянной поверхности, её охватило острое, всепоглощающее чувство, от которого свело живот. Не гнев, не облегчение — чистое, неразбавленное сожаление. «Я правда это сделала…?» — мысль пронеслась в голове эхом, оглушительно громким в этой новой, ледяной тишине. Не «он ушёл», а «я это сделала». Она сама захлопнула дверь. Своими руками. Сделав глубокий, дрожащий вдох, который не принёс никакого успокоения, она медленно, как лунатик, прошла в гостиную. Пол под ногами казался зыбким. Она опустилась на край дивана, где ещё сохранилось тепло от её тела и Ежевики, аккуратно, почти боясь потревожить хрупкий покой комнаты. Её руки безвольно лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали. В алых глазах, широко раскрытых, читалось не понимание. Пустота и недоумение. Она перебирала в уме последние минуты, слова, взгляд Ромы, его объятие — пыталась собрать из обломков хоть какой-то смысл, но получалась только груда осколков, режущих изнутри. В голове зазвучал другой голос. Низкий, рациональный, пытающийся навести порядок в этом хаосе. — «Спокойно, так нужно было…» — настаивал он, пытаясь звучать убедительно. «Ты не хочешь чтобы он встречался с чудовищем, который спокойно убивает всех подряд и глазом не моргнув» — голос выстраивал логическую цепочку, как крепостную стену против наступающего отчаяния. Защита. Это была попытка защиты. Но стена оказалась бумажной. Слова звучали фальшиво даже в её собственной голове. Потому что за ними следовала горькая, неоспоримая правда, которую нельзя было заглушить. — И правда… — её собственный, настоящий голос вырвался наружу, тихий и надтреснутый. Она смотрела на свои руки — те самые, что только что толкали дверь, что держали нож, что были в чуждой крови. — Я чудовище. Бесчеловечное чудовище, которое не думает о других, только о себе. Из её горла вырвался звук — короткий, резкий, нервный смех. В нём не было ни капли веселья. Это был смех отчаяния, осознания абсурдности всего: её существования, её чувств, её попыток быть хоть чем-то, кроме хищника. Она смеялась, а по её щекам, вопреки всему, по-прежнему человеческим, покатилась одна-единственная, горячая слеза. Она упала на её дрожащую ладонь и тут же впиталась в кожу, оставив после себя лишь ощущение соли и полной, всепоглощающей потери.

***

Продолжая молиться, парень не сразу заметил её. В его мире существовали только холод пола под коленями, тихий шепот его собственных слов и тусклое пламя свечей, отражавшееся в его опущенных глазах. Лишь легкий шорох ткани и едва уловимое, тонкое напряжение в воздухе заставили его поднять голову. В проходе между рядами деревянных скамей стояла фигура, невысокая и худенькая, обрисованная тенью от лампадки. Сначала он не поверил, решил, что это галлюцинация, порожденная усталостью и горем. Но черты лица постепенно проступали из полумрака: чёрные волосы, большие голубые глаза, смотрящие на него с тихой грустью. А за её спиной, сложенные за спиной, угадывались неясные, светлые очертания, нарушавшие привычный силуэт. — Полин? Ты то здесь откуда? — тихим, сорвавшимся на шёпот голосом спросил Рома, стараясь не нарушать гнетущую тишину храма. Вопрос прозвучал не столько как удивление, сколько как обращение к миражу. Она не ответила. Вместо этого поднесла палец к губам в жесте «тссс» и легонько, но настойчиво положила руку ему на плечо, направляя в сторону узкой деревянной двери в стене, ведущей, вероятно, в служебное помещение. Рома позволил себя поднять, подчинился лёгкому толчку и пошёл, не сопротивляясь. Её шаги были бесшумны, но он слышал, как она осторожно, стараясь ничего не зацепить, прижимает к себе те самые неясные очертания — крылья. Будь на её месте кто-то другой, он бы насторожился, задал вопросы, отказался. Но это была Полина. Другая, изменившаяся, но всё та же. И его доверие к ней было глубже, чем любые подозрения. Она открыла дверь в маленькую комнату — кладовку для церковной утвари, пропахшую воском и старой бумагой. Внутри стояло одно кресло, стол и полки с книгами. — Проходи, — её голос был мягким, но в нём не было прежней нерешительности. Рома шагнул внутрь, чувствуя, как за ним закрывается дверь, отрезая слабый свет из зала. — А зачем ты меня сюда привела? — спросил он, оглядывая тесное пространство. Полина прошла мимо него и устроилась в кресло, её движения были плавными, почти неестественными. — Поговорить с тобой. Ты ведь обычно не ходишь в церковь, а тут даже молиться начал. С Катей расстался, и даже пришёл к богу. Ты читал не ту молитву, точнее, ты читал её не правильно. Исповедаться не хочешь? — её голос звучал ровно, аналитически, но в словах сквозила забота. Рома нахмурился, прислонившись к стене. — Ну, нет… А в чём? Я разве где-то согрешил? В том, что я неправильно молитву читал? Скажи как надо и всё. Проблема решена. Она не отвечала на его уклончивость. Просто смотрела на него своими пронзительными голубыми глазами, в которых теперь светилось что-то чуждое, древнее. — Ром, тебе ведь больно, не так ли? Вопрос, заданный так просто, ударил прямо в сердце. Защитные барьеры дали трещину. — Откуда ты вообще знаешь? — вырвалось у него, голос стал резче. — Что именно? — спросила она, склонив голову. — Что с Катей расстался, что мне больно внутри, когда я это вспоминаю. Тебя не было поблизости. Был Антон, но тебя я не видел. В её глазах промелькнула тень сомнения, словно она и сама не была до конца уверена в ответе. — Меня и не было. Ты меня не видел, я в городе уже тогда был… была? — она запнулась, словно подбирая слова для нового себя. — Узнала… услышала. Она не стала объяснять дальше. И он не стал спрашивать. В мире, где оживают мёртвые друзья, а подруги обрастают крыльями, это уже не казалось самым странным. — Ладно… Да, больно… И что дальше? — он выдохнул, сдаваясь. — Что дальше… Много вариантов, что может случиться, но одно я знаю. Ты Катю отпустить не сможешь. С лёгким шелестом она расправила крылья — не призрачные, а вполне осязаемые, перья которых казались сотканными из тусклого света и тени. Встала и подошла к маленькому запылённому окну, глядя в ночь. Её профиль в этом свете казался иконописным и бесконечно далёким. — Это я и сам знаю, но не знаю, что делать дальше… — Рома закрыл лицо руками, чувствуя, как безысходность снова накатывает, давя грудью. Голос из-под ладоней звучал приглушённо и устало. Она обернулась. — Она считает себя чудовищем. Катя больше не человек. Да, она чудовище, которое отнимает жизни. Но ты ведь её любишь? — Да плевать кто она, чудовище или человек. Люблю её. Пусть хоть убьёт меня случайно или нарочно, но пусть будет рядом со мной… — в его словах не было пафоса, только простая, животная правда. — Хммм… Я не думаю, что она тебя послушает. Но я не хочу, чтобы ты тоже перестал быть человеком. Она достала из кармана своего простого платья маленький серебряный крестик на тонкой цепочке. — Возьми. На удачу, — она протянула его ему. Крестик тускло блеснул в слабом свете. Рома посмотрел на крестик, потом на неё. В его голове, будто вспышка, возникла идея. Грубая, простая, но такая соблазнительная. — Слушай… Может, мне и вправду перестать быть человеком, и тогда мы будем вместе…? Точно, а это мысль! Спасибо, Полин… Ну, а это… Мне не надо, себе оставь. Он не взял крестик. В его глазах загорелся нездоровый, отчаянный огонёк. Полина замерла. Её лицо, такое спокойное мгновение назад, исказилось от внезапного огорчения и досады. Она сжала крестик в ладони. — Святые угодники, зачем я это сказала… Это твоё дело. Станешь как Катя, больше ко мне не приходи. И меня уже не зовут Полина. Её слова прозвучали холодно, почти отстранённо. И прежде чем он успел что-то ответить, её фигура дрогнула, словно изображение на воде, и растворилась в воздухе. Крестик, выпавший из её разжавшейся ладони, с тихим, печальным стуком упал на деревянный пол. — Да куда же ты… Вернись… — его просьба повисла в пустоте. Он медленно наклонился и подобрал крестик. Тяжёлый, холодный. — Отлично, просто супер. Пришла из ниоткуда и также исчезла, ничем не помогла даже. Он сжал металл в кулаке, чувствуя, как его ребра впиваются в ладонь. Прямо перед ним воздух снова дрогнул. И она появилась вновь, так же внезапно, едва не задев крылом старую фарфоровую чашку на полке, которая жалобно звякнула. — Вернулась. Дальше что? Рома вздрогнул, отшатнувшись. — Вернулась? Так… Как тебя звать теперь, если не Полина? И вообще ты появилась, чтобы мне помочь или как? — Вообще, Рафаил. Но проблема в том, что у меня нет теперь пола… Хоть я и полукровка, это дело не меняет, — она посмотрела на крест, который он всё ещё держал в руке, и снова посмотрела на парня. — Я пришла, чтобы помочь тебе. Но ты просто хочешь перестать быть человеком. Другие варианты ты не рассматривал. — Рафаил — это слишком непривычно… Тебе не подходит. И вообще-то… Я рассматривал другие варианты, но ни один из них мне не подходит, кроме этого. У тебя какие-то особые предложения есть? — в его голосе слышался вызов. Она медленно вернулась в кресло, устроив крылья за спиной. — У Кати ещё есть душа. Не знаю, можно ли сделать её человеком… А какие ещё варианты у тебя были? По поводу имени — можно Аполлинария. Рома вздохнул, проводя рукой по лицу. — Ну… Первая мысль, конечно же, была убить себя, дабы благополучно забыть обо всём этом, но я её быстро откинул в сторону… Потом — переехать в город, начать всё заново, другую девушку найти в конце концов… Но нет, я не хочу… Не хочу искать ей замену… — он помолчал. — Ну и всё же… Дело наверное не в том, что она не человек, а в том, что я её бросил, а потом такой «прости»… Не очень хорошо вышло как-то… — Самоубийство — смертный грех, — Аполлинария покачала головой, и в её движении была вековая усталость. — Ну, смотри. Если Катя останется этим… вампиром, она продолжит убивать людей. И мне придётся её убить, — она произнесла это ровным, почти безразличным голосом, но в последних словах прозвучала едва уловимая горечь. — Хотя не очень хочу иметь дело с этой… грязью… Рома застыл. Слова «убить её» прозвучали не как угроза, а как неизбежный, холодный факт. Он сильнее сжал челюсти, выражение его лица стало тёмным, хмурым. — Я не ослышался? Ты собираешься убить её? — Когда она окончательно потеряет свою душу, я спокойно смогу её убить. Она будет отбирать жизни у людей. Таким как она место в аду, — голос Аполлинарии был лишён злобы, лишь констатация закона, более древнего, чем человечество. — Тогда я, походу, отправлюсь следом за ней… — пробормотал он, и в этом не было бравады, лишь мрачная решимость. — А может… Ты не станешь трогать её? Я всё, что хочешь, сделаю… Ну, блин, много ещё преступников всяких есть, вот их и забирай, но Катю оставь в покое, пожалуйста. Ради меня, или как тебе лучше сказать… ради всего святого… Она дорога мне, если ты ещё не поняла. А вот если бы тебе Антона надо было убить, ты бы так же спокойно отреагировала? Хотя, если посмотреть на тебя… то… кажется, что да. Аполлинария посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни гнева, ни сочувствия, лишь бездна понимания той цены, которую требует долг. — Ром, пока у неё есть душа, я ей ничего не сделаю. Окончательно её потеряет — придётся её убить. Ей не будет места на этой земле. Ради всего святого, мне придётся её убить, если она потеряет душу. Она сделала паузу, и следующие слова прозвучали с леденящей душу простотой: — Ради общего блага, я убью любого. Её слова повисли в пыльном воздухе комнаты, не эхом, а окончательным приговором. Не угрозой, а констатацией закона мироздания, который был выше их всех — выше его любви, её жалости, Катиного отчаяния. Рома понял. Не просто услышал, а прочувствовал на себе леденящий вес этой истины. Это не была злоба Полины — это был холодный, безликий механизм, в который она теперь превратилась. Отговорить, упросить, заставить передумать — всё это было так же бессмысленно, как умолять ураган развернуться. Волна страха, настоящего, первобытного, накрыла его с головой. Страха не за себя, а за неё. За Катю, которая где-то там, в своём тёмном доме, даже не подозревает, что над ней сомкнулись незримые тиски. Этот страх смешался с паникой полной беспомощности. У него украли будущее. Оба варианта — потерять её навсегда или наблюдать, как её уничтожат — были невыносимы. Ноги подкосились. Он не сел, а скорее осел на холодные деревянные половицы, спина неприкаянно упёрлась в стену. Взгляд, пустой и остекленевший, уставился в трещину между досками. Внутри была только пустота и гулкое отчаяние. Долгое, тяжёлое молчание наполнило комнату, прерываемое лишь его неровным дыханием. Наконец, он поднял голову. Глаза были мокрыми от слёз, которые так и не пролились. — Убей меня. Её оставь… Мне так легче, — выдавил он, и голос его был хриплым, лишённым всякой интонации. Это была не просьба, а предложение сделки. Последний, отчаянный торг. Аполлинария подошла ближе. Она не присела, оставаясь существом иного порядка. Только наклонилась, и её тонкие, прохладные пальцы мягко приподняли его подбородок, заставляя встретиться взглядом. В её голубых глазах не было ни гнева, ни сострадания — лишь ясное, неумолимое знание. — Ты не грешил. Я не могу тебя убить. Твоя душа чиста, твоя душа всё ещё принадлежит Богу. Он резко дёрнул головой, освобождаясь от её прикосновения. — Да поху… плевать! Ты понимаешь, что я не переживу того, что она умрёт? Так… Даже если мы не общаемся, я… я хотя бы уверен, что у неё всё в порядке. А тут… — его голос сорвался, и он смотрел на неё умоляющими, полными животного ужаса глазами. Он был готов на всё, лишь бы этот ужасный, логичный приговор был отменён. Она отступила на шаг, её лицо вновь стало отстранённым, аналитическим. — Сколько времени прошло с момента, когда она начала превращаться в вампира? Вопрос застал его врасплох. Время в последние дни слилось в один кровавый, болезненный ком. — Я не помню… Я забыл. Ну, может, дней пять? Аполлинария задумалась. Её взгляд стал далёким, будто она сверяла невидимые календари и законы, недоступные смертным. — Хммм… Душу уже не спасти… Ничем помочь не могу, — она покачала головой, и в этом движении была окончательность. Отвернулась, её крылья слегка поникли, не от горя, а от признания факта. — Совсем ничем и никак…? — спросил Рома уже тише, почти шёпотом, уже зная окончательный ответ, но цепляясь за последнюю соломинку. Голова начала гудеть. Перед глазами, с ужасающей чёткостью, всплывали картины: Аполлинария, её лицо спокойное и неумолимое, её рука, касающаяся Кати, свет, исходящий от неё, и Катя… исчезающая, рассыпающаяся в прах. Мысли о безвыходности ситуации, как тяжёлые камни, давили на виски, лишая воздуха. — Как тогда мне быть…? — вопрос был обращён не столько к ней, сколько ко вселенной, к богу, к этому несправедливому миру. Девушка замерла, перебирая пальцами перья на своём крыле, будто в них были спрятаны ответы. — Душу вернуть ей нельзя… Правда… Хотя не знаю… — она тихо рассуждала сама с собой, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала тень сомнения, крошечная трещина в каменной уверенности. — Мне-то что делать? Сидеть, ждать, пока ты её убьешь? А после? — его собственный голос звучал ему чужим, плоским. Она обернулась. Взгляд её был направлен куда-то сквозь стены, будто она слышала чей-то зов. — Если она будет пить кровь животных… Например, будет брать её на скотобойне, то… Я её не трону. В воздухе повисла хрупкая, невероятная надежда. — Любых животных? — он поднялся на колени, его глаза загорелись. — Да, любых. — Мне кажется, мне не удастся заставить её это сделать… Но придётся, — произнёс он, и в его голосе зазвучала твёрдая, стальная решимость. Отчаяние сменилось целью. Узкой, сложной, но всё же целью. В этот момент внимание Аполлинарии резко переключилось. Она выпрямилась, её крылья напряглись, голова повернулась к двери, будто она уловила звук, недоступный человеческому уху. Она больше не смотрела на него. Рома не стал ждать. Он поднялся с пола, его ноги дрожали, но держали. Молча, не прощаясь, он вышел из комнаты для персонала, оставив за спиной существо. В притворе церкви было пусто и темно. Он выбежал на крыльцо, и холодный ночной воздух ударил в лицо, протрезвляя. Медлить было нельзя. Ни секунды. Он почти бежал по знакомой дороге, ноги сами несли его к дому Кати. Мысли стучали в такт шагам: «Скотобойня. Животные. Любые. Уговорить. Заставить». Страх за неё гнал его вперёд, превращая усталость в адреналин. Подойдя к её дому, он увидел тёмные окна. Сердце упало. Он подошёл к двери, и его рука, прежде чем постучать, на мгновение замерла. Как она отреагирует? После всего? Но выбора не было. Он постучал — сначала неуверенно, потом настойчивее. Прошла вечность. Наконец щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. В щели возникло её бледное лицо, алые глаза смотрели на него без удивления, лишь с глубокой, бесконечной усталостью. — Кать, послушай меня… Это важно, — начал он сразу, не давая ей захлопнуть дверь. — Опять ты… — она глубоко вздохнула, опустив голову, будто смирилась с неизбежным горем. — Говори давай, и побыстрее желательно. Он говорил быстро, сбивчиво, выкладывая самое главное, отсекая всё лишнее. — Если максимально коротко, то… Тебе нужно выпить кровь любого животного, иначе… Иначе ты умрёшь. Я могу тебе принести, только выпей, пожалуйста. Мне больше ничего от тебя не надо. Катя смотрела на него, и в её взгляде не было ни страха, ни надежды. Только отрешённость. — Да я лучше умру, чем в принципе буду лишать кого-нибудь жизни… — произнесла она ровно. Её спокойствие взбесило его, смешавшись с его собственным ужасом. — Да блять, ты не понимаешь. Убью я, а ты просто выпей. И ты и так убила, как я понимаю, уже не одного человека без сожаления, а тут всего лишь животное, — его голос сорвался на крик, полный отчаяния и злости на её упрямство. Её лицо исказилось. Не от гнева, а от чего-то похожего на брезгливость к самой себе и к нему. — Извините, но мне не нравится ваше предложение. До свидания. Дверь начала закрываться. Он успел сунуть в проём руку, но она её безжалостно прижала. — Коза ты упёртая! Я же не просто так тебя прошу это сделать! — закричал он, отдернув онемевшие пальцы и начав бить кулаком по дереву. Стук разносился по тихой улице. Из-за двери, приглушённо, донёсся её ответ: — Сам ты козёл! — Я вообще-то помочь тебе хочу! — его крик стал громче, а удары в дверь — агрессивнее, чаще, отчаяннее. Он бил по ней, как будто мог вышибить своим отчаянием её упрямство. — Себе помоги! — крикнула она в ответ, и он услышал её шаги, удаляющиеся внутрь дома. — Я, в отличие от тебя, не на волоске от смерти! Последний аргумент. Последняя попытка достучаться. Ответ пришёл тихий, но чёткий, полный странного, ледяного спокойствия: — Да похуй, хоть сдохну нормально наконец. Стук прекратился. Он прислонился лбом к холодной древесине, слушая тишину из-за двери. Потом тишину нарушил отдалённый скрип — не этой двери. Задней. Он рванул за угол дома, но было уже поздно. В слабом свете, падающем с неба, он увидел лишь её удаляющуюся спину, мелькающую между деревьями на опушке леса. Она шла быстро, целеустремлённо. Не убегая от него. Она уходила к своему обрыву. К тому месту, где шум воды заглушал мысли. Она шла по знакомой тропе, не оглядываясь. Лес принимал её в свои тёмные объятия. Её алые глаза, два тусклых огонька, светились впереди, указывая дорогу к тому единственному месту, где хоть что-то ещё имело смысл. К шуму воды внизу. К тишине на краю. Сев на гладкий, холодный край скалы, она свесила ноги в пустоту. Внизу, в черной бездне, грохотала и пенилась вода, но звук этот доносился будто издалека, сквозь толстый слой ваты. Она смотрела в эту тьму своими красными глазами, но не видела ни воды, ни скал на противоположном берегу. Видела только внутреннюю пустоту, такую же глубокую и бездонную. Ветер, игравший наверху в соснах, здесь, на обрыве, был сильнее. Он хлестал по её лицу, забирался под куртку, растрепывал короткие волосы. Она не чувствовала холода. Только тяжесть, осевшую где-то в районе солнечного сплетения, и странное, щемящее желание сделать один простой шаг. Просто разомкнуть колени и позволить силе тяжести сделать всё остальное. «Почему меня просто не могут оставить в покое…?» — мысль пронеслась тихо, устало. Она устала от голода, от страха, от своей новой сути, от боли, которую причиняла Роме, от его упрямой, непоколебимой любви, которая сейчас казалась не спасением, а ещё одной цепью. Одиночество здесь, на краю, было единственным, что оставалось по-настоящему её. — Кать, снова здрасьте, — голос прозвучал прямо рядом с ней, спокойно, будто они встретились на лавочке у дома. Она даже не вздрогнула. Настолько была погружена в себя. Медленно повернула голову. На краю скалы, в паре шагов, стоял Антон. Его высокая, худощавая фигура казалась ещё более призрачной в предрассветном свете. Белые волосы колыхались на ветру. И прямо на груди, на когда-то белой футболке, расплывалось огромное багровое пятно, тёмное и влажное на вид. — Ага, — равнодушно отозвалась она, снова уставившись в пропасть. Вариант со скалой казался всё логичнее. Ведь даже если спрыгнуть, что с ней будет? Сломается? Но она уже не та. Утонет? Её лёгкие, наверное, уже и не нуждаются в воздухе так остро. Просто будет лежать на дне, слушая шум воды сверху. Покой. Тишина. Никаких решений. Антон не приближался, оставаясь на почтительном расстоянии, будто понимая хрупкость её равновесия — и физического, и душевного. — А сейчас тут разговор о твоём исчезновении. Как только ты теряешь душу, тебя легко убить. Слышишь? Так вот. Рома очень переживает, да, он сказал такое, да, это вполне возможно. Но он любит тебя. Прошу, Кать, — его голос был лишён обычного цинизма. В нём звучала усталая, но искренняя мольба. — Можно просто умереть? — спросила она тихо, не как вопрос, а как уточнение правил игры. — Кать, пожалуйста, нет. Просто выпей, — взмолился новый голос, полный отчаяния. Она не обернулась, но знала — Рома догнал их. Он стоял где-то сзади, его дыхание было сбившимся от бега. — Почему я не могу делать то, что хочу? А хочу я умереть. Просто отстаньте от меня и всё… — её голос был плоским, лишённым энергии. В нём не было вызова, только констатация факта. Антон вздохнул, и звук этот потонул в рёве воды. — Кать, ну правда. Мёртвым быть не лучше, на себе знаю. А живым — это чувства, эмоции. Злость, любовь, эгоизм и так далее. В жизни куча красок, и даже больше, чем ты думаешь, — он говорил, глядя куда-то в сторону леса, и в его зелёных глазах, обычно таких насмешливых, отражалась глубокая, невысказанная грусть существа, которое знает обе стороны медали. — А мне так легче станет… — прошептала она, и её плечи слегка содрогнулись. Не от холода. — Чтобы потом скучать о живых временах? — его вопрос прозвучал мягко, но попал в самую точку. — А что будет потом, я сама разберусь, — отрезала она, но в её тоне уже не было прежней твёрдой уверенности. — Умереть-то получится, но что будет потом, никто не знает. Живи моментами и счастьем. Рома тебя любит, друзья. Полинка в конце концов твоя из подружек была и будет, наверное. Никто не отменял своё мнение. Но жить дают только один раз. Он закончил, и наступила тишина, которую заполнял только всепоглощающий шум реки. Катя молчала. Она сидела неподвижно, её алые глаза были прикованы к темноте внизу. Слова Антона отскакивали от неё, как горох от стены. Внутри не было места для надежды, для «красок». Была только усталость и желание покоя, любой ценою. Мысль о том, что после смерти станет легче, пустила корни слишком глубоко. Тогда с вершины сосны, что росла на самом краю обрыва, отделилась тень. Не птица, а нечто большее, изящное и тихое. Аполлинария слетела вниз, и её приземление рядом с Катей было бесшумным, как падение пера. Она сложила за спиной огромные, светлые крылья, которые ещё секунду назад казались частью лунного сияния, и склонила голову набок, изучая подругу. Её лицо, всегда такое выразительное, теперь было спокойным до отрешенности, а в голубых глазах светилось знание, которое было тяжелее любого груза. — Чего ты хочешь, Катя? — её голос был тихим, но слышным сквозь гул воды. В нём не было осуждения, лишь вопрос. — Умереть, — ответила Катя тем же ровным, выгоревшим тоном, даже не глядя на неё. Аполлинария не моргнула. — Твоё тело скоро умрёт, а душа… Душа отправится в ад. Это не было угрозой. Это была констатация, сказанная с той же простотой, с какой говорят о погоде. — Хоть что-то, — выдохнула Смирнова. Ад, рай — всё это казалось теперь далёкими абстракциями. Главное — чтобы прекратилось это. В этот момент Рома, который стоял как вкопанный, не решаясь подойти ближе, сделал шаг. Потом ещё один. Он подошёл к самому краю и, осторожно, сел рядом с ней, их бёдра почти соприкоснулись. Он несколько секунд смотрел на её профиль, на её глаза, в которых отражалась только пустота. Потом, медленно, как будто боясь спугнуть, обнял её за плечи, прижал к себе. Она не сопротивлялась, её тело было деревянным, негнущимся. — Я буду скучать. Очень, — прошептал он ей прямо в ухо, и его голос дрогнул, сдавитый комом в горле. Аполлинария наблюдала за этой сценой, её лицо оставалось непроницаемым. — Ты выбираешь смерть? Ты не хочешь остаться здесь, с Ромой, Антоном и всеми остальными? Катя зажмурилась. Все эти имена, эти привязки, эти просьбы — они давили. Они требовали от неё быть сильной, бороться, искать выход, когда она так устала. Она просто хотела, чтобы всё закончилось. — Да хватит тянуть, убейте меня уже! — крикнула она, и в её голосе, впервые за весь вечер, прозвучала настоящая, живая эмоция — нетерпение, смешанное с истерикой. Слова повисли в воздухе. Аполлинария не двинулась с места. Но в её опущенной вдоль тела руке вдруг вспыхнул тусклый, холодный свет. Свет сгустился, вытянулся, принял форму. В её пальцах оказался длинный, прямой меч. Он не сверкал, а скорее излучал собственное, призрачное сияние, будто был выкован не из металла, а из сгущенного лунного луча. На его лезвии не было ни украшений, ни узоров — только идеальная, смертоносная геометрия. — Прощай, — произнесла Аполлинария тем же ровным, безличным тоном. Движение было одно. Быстрое, точное, лишённое даже тени колебания или злобы. Просто исполнение воли. Вспышка света по дуге — и тишина, которая наступила сразу после, была страшнее любого звука. Голова Кати, с ещё зажмуренными глазами и внезапно расслабленным выражением лица, мягко упала на мох у подножия скалы. Тело, ещё секунду бывшее в объятиях Ромы, замерло, а потом безвольно сползло, рухнув на землю рядом. Из шеи не хлынул фонтан — лишь тёмная, густая жидкость медленно растеклась по серому камню и ярко-зелёному мху, создавая жуткий, сюрреалистический контраст. — Прощай, — тихо, почти неслышно, произнёс Антон. Он стоял в стороне, его лицо было маской. Он молча наблюдал, как тело его подруги, с которой они ещё недавно смеялись и спорили, теперь лежало обезглавленным на траве. В его зелёных глазах не было ужаса — лишь глубокая, непроглядная печаль и усталое принятие ещё одной потери в этой бесконечной череде. Аполлинария опустила меч. Светящееся лезвие коснулось земли, и сияние его мгновенно погасло, будто его и не было. — Это был её выбор… — сказала она, и в её голосе, впервые за вечер, прозвучала едва уловимая хрипотца. Она вздохнула, глядя на тело Кати, и в этом вздохе было что-то человеческое, тщетно пытающееся пробиться сквозь ледяную оболочку долга. Рома поднялся с земли. Он отряхнул ладони о джинсы, движения его были медленными, механическими. Его взгляд, пустой и выжженный, скользнул по безголовому торсу, по лицу на земле, которое уже начало бледнеть. Ни крика, ни слёз. Только тихий, внутренний слом, достигший своей критической точки. Он повернулся к Аполлинарии. Его глаза встретились с её безмятежным взором. — Пожалуйста, избавь меня от страданий и убей меня! Этим же мечом! — его голос был хриплым, полным отчаянной, животной мольбы. Он протянул к ней руки, не в жесте защиты, а в жесте просьбы, молитвы. Аполлинария покачала головой. — Убивать я тебя не буду. У меня нет на это полномочий. Ты не грешник. — Да ну блять, помоги мне! Это же твоя задача, так помогай! Убей! — он повторял это снова и снова, его слова сливались в один сплошной, истеричный поток. Он не слышал ничего вокруг, пропуская мимо ушей даже слова Антона. Смерть Кати не принесла ему покоя — она лишь выжгла последние островки надежды, оставив только невыносимую, жгучую боль, от которой он хотел избавиться любой ценой. — Не могу, — её ответ был прост и неумолим, как закон физики. Антон, наконец, сдвинулся с места. Он подошёл ближе, его взгляд перебегал с тела Кати на Рому, на Аполлинарию. — Тебе вообще нормально подруг убивать? Не, ну давай, ты ещё нас убей. Комплект трупов будет, — его слова были полны горькой, едкой иронии, за которой скрывалась настоящая ярость и боль. Аполлинария вздрогнула, будто её ударили. Она выпрямилась, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. — Это моя работа! Я сделала так, как она хотела. И если ты не слышал, она хотела умереть. Её бы убил другой полукровка, — она говорила чётко, отчеканивая каждое слово, но в её голосе впервые прозвучала защитная нота, почти обида. — Я тоже хочу умереть! Но ты почему-то не можешь! — закричал Рома, хватая себя за голову. — Я не могу тебя убить, пойми ты уже! Хочешь умереть — вперёд, ангел-хранитель у тебя есть. Убивать я тебя не буду! — Тогда что ты здесь ещё делаешь? Может, улетишь уже куда-нибудь? — его слова были полны яда и отчаяния. Он хотел, чтобы она исчезла, чтобы исчезло всё это: тело на земле, этот меч, этот невыносимый выбор, который она ему не дала совершить. Аполлинария замерла. Её крылья, сложенные за спиной, слегка вздрогнули. Она посмотрела на Рому, потом на Антона, и в её взгляде была смесь печали, разочарования и какой-то усталой отрешённости. — Какие же люди неблагодарные… Не хочу тебя больше не видеть, не слышать. Прощай. Антону привет, хотя я для него — убийца подруг. Как в себя придёте и с головой подружитесь, позвоните. Она не стала ждать ответа. Её крылья распахнулись одним мощным, бесшумным движением, сметая с ближайших веток иголки и пыль. Она не взмыла в небо, как птица. Она просто растворилась. Один момент — и её фигура дрогнула, стала прозрачной, словно тающий в воздухе туман, и исчезла. От неё не осталось ничего, кроме лёгкого запаха озонованного воздуха, да крошечного светящегося пера, которое медленно спиралью опустилось на мох рядом с головой Кати. Их осталось двое. Двое и тишина, которую уже не мог заглушить даже рёв реки.

***

Лес здесь был другим. Не таким, как у обрыва, где сосны стояли на страже у пропасти. Здесь, на отшибе, за поляной, где стоял дом Михаила, лес был старым, густым, полным тихих шорохов и запаха прелой листвы. Полина стояла под сенью огромного дуба, его кора была твёрдой и шершавой под её ладонью. Она уже не была той хрупкой девочкой с большими испуганными глазами. Её силуэт, даже в простом платье, казался иным — более очерченным, несущим незримый вес. Крылья, сложенные за спиной, были не просто придатком, а частью этого нового существа, тянули её плечи вниз грузом нечеловеческого долга. Она стояла неподвижно, глядя в ту сторону, откуда доносился лишь далёкий, едва уловимый шепот ветра — ветра, что гулял над обрывом. Её слух, обострённый превращением, улавливал не звуки, а отголоски пустоты. Там, где только что билось сердце её подруги, теперь была тишина. Не мирная, а тяжёлая, как свинец. — Антон, тоже молодец… — её голос, тихий и ровный, прозвучал в лесной глуши, обращаясь не к кому-то, а к самой себе, к воспоминанию о его лице, полном обвинения и горькой иронии. «Убийца подруг». По её щеке, безупречно бледной, медленно скатилась слеза. Но это была не обычная, солёная капля. Она была тёплой и тягучей, и пока падала, в слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь листву, в ней мерцал золотой отсвет. Слеза не-человека. Слеза того, кто уже не мог плакать по-прежнему. Она упала на мох у её ног и впиталась, оставив лишь слабое сияющее пятнышко. — Какая любовь, мать вашу? Если чуть что — так сразу я убийца, продажная и так далее… — она прошептала, и в её голосе впервые зазвучала горькая, сдавленная обида. Не крик, а тихое, изумлённое недоумение. Она сделала то, что должна была. Исполнила волю. Облегчила страдания. А в ответ — ненависть в глазах того, кто должен был понять. В глазах её жениха. Её пальцы, тонкие и холодные, потянулись к левой руке. На безымянном пальце тускло блестело простое серебряное колечко — помолвочное. Оно казалось теперь не символом будущего, а насмешкой, тяжёлым, ненужным грузом. Она сняла его. Движение было резким, без сантиментов. Колечко лежало на её ладони, такое маленькое и хрупкое в сравнении с тем, что она теперь держала в другой руке — невидимый, но тяжкий меч долга. — А ведь я сделала, как просила Катя… Она сжала кольцо в кулаке, ощущая, как металл впивается в кожу, и развернулась. Дом Михаила, низкий, бревенчатый, с тёплым светом в одном из окон, стоял впереди. Приют. Убежище. Место, где её не считали сумасшедшей. Она вошла внутрь, в полутёмную прихожую, пахнущую сушёными травами и старой бумагой. На дубовом комоде стояла пустая хрустальная ваза, пылившаяся без дела. Полина разжала ладонь. Колечко, тёплое от её руки, со слабым звоном упало на дно вазы, закатилось к стенке и замерло, отражая в своих гранях тусклый свет. Маленькая, брошенная вещь в пустом стеклянном гробу. Она стояла, глядя на это, её крылья бессильно опустились, касаясь пола. — Аполлинария, всё хорошо. Ты сделала всё правильно. Голос прозвучал из глубины комнаты. Михаил вышел из своего кабинета, держа в руках старую книгу в потрёпанном переплёте. Его лицо, изрезанное морщинами, выражало не утешение, а спокойное, почти научное понимание. Он смотрел на неё не как на убийцу, а как на сложный механизм, выполняющий свою функцию. Она повернулась к нему, и в её глазах, таких ясных и теперь таких далёких, плескалась непрошенная, детская боль. — Да? Тогда почему они меня начали ненавидеть? Почему я для них грязная убийца? Я ведь сделала, как Катя просила. Вопросы вырывались сами, лишённые её обычной отрешённости. В них звучала растерянность существа, которое ещё не до конца осознало пропасть между своим новым естеством и миром людей, их эмоциями, их привязанностями, их нелогичной, жестокой любовью. Михаил покачал седой головой, поставив книгу на стол. — Они просто глупые. Это природа смертных. Не принимай на свой счёт. Его слова были логичны, холодны. Они должны были утешить. Но они лишь подчёркивали её одиночество. Она кивнула, не потому что согласилась, а потому что устала. — Я знаю. Хочу посмотреть на то, как долго Антон без меня протянет… Она произнесла это тихо, и в её голосе не было злорадства или мести. Было странное, почти клиническое любопытство. Любопытство того, кто отдалился настолько, что может наблюдать за болью близких как за экспериментом. Сколько пройдёт времени, прежде чем его рана, нанесённая её же рукой, перестанет кровоточить? Или никогда? Она поднесла руку к лицу, к следам тех странных, золотистых слёз. Вытерла их тыльной стороной ладони. Кожа была сухой. Ничего не осталось. Ни слёз, ни кольца, ни прежней жизни. Только тихий дом в лесу, старый мужчина с книгами и титаническая тяжесть крыльев за спиной, напоминающая о том, кто она теперь. Аполлинария. Полукровка. Исполнитель. И, возможно, навсегда — чужак в том мире, который она когда-то называла своим.