#Жизньболь

Наступила тишина, после которой уже не было слов. Только рёв реки внизу да учащённое, сбивчивое дыхание Ромы. Злость, та яростная, отчаянная энергия, что требовала собственной гибели, схлынула так же внезапно, как и накатила. Оставив после себя пустоту, холодную и липкую, как болотная тина. Он стоял, глядя на место, где только что растворилась Аполлинария, его кулаки медленно разжались. Всё внутри словно оборвалось. Он повернулся. Его взгляд, тусклый и невидящий, упал на землю. Там, на ярко-зелёном мху лежала голова Кати. Она была повёрнута набок, короткие светлые волосы растрепались, прилипнув к щеке. Её глаза были закрыты, а выражение лица — не искажённое страданием, а удивительно спокойное, почти умиротворённое. Рома медленно, как во сне, подошёл и присел на корточки. Он протянул руку — та самая рука, что только что стучала в дверь и била кулаком по дереву, — и его пальцы, дрожащие, коснулись её волос. Он осторожно, с невероятной бережностью, отгрёб прядь со лба, погладил по виску. Кожа была ещё тёплой. — Почему она приняла такое решение… почему… — его шёпот был настолько тихим, что его заглушил бы любой звук, но здесь, в этой тишине смерти, он прозвучал как стон. Тень упала рядом. Антон опустился на корточки, его движения были медленными, осторожными, будто он боялся разрушить хрупкую скорлупу происходящего. Он не смотрел на голову, его взгляд был прикован к лицу друга. — Ром, соболезную… — его голос был низким, хрипловатым, лишённым обычной иронии. Он помолчал, глядя куда-то в сторону темнеющего леса. — В этой жизни происходит всё, что вздумается. Ну, а что её навело на такое русло событий, никто, кроме неё самой, не знает. — Нифига не помогло, знаешь ли, — глухо отозвался Рома, не отрывая взгляда от бледного лица. — Знаю, — просто сказал Антон. Он не пытался утешать. Он просто был рядом. Рома закрыл глаза, но картина не исчезла — она горела на внутренних веках. — Я больше не услышу её замечательный голосок, уже не обниму как раньше… Она уже не посмотрит на меня своими прекрасными глазами… Ни-ког-да… — он растягивал последнее слово, будто пытаясь осознать его полный, чудовищный смысл. «Никогда» — это не час, не день. Это бесконечность пустых утренних пробуждений, тихих вечеров, взглядов, которые некому бросить, и слов, которые некому сказать. Антон слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он резко встал, отряхнул ладони о брюки, и в его зелёных глазах вспыхнул знакомый, упрямый огонёк — огонёк того, кто уже не один раз перехитрил саму смерть. — Ну-ка, будь добр, принеси пару вон тех листьев, — он указал на невзрачное растение с широкими, кожистыми листьями, росшее у самого края скалы. Голос его снова приобрёл оттенок деловой уверенности. Сказав это, он наклонился к телу Кати, которое лежало в нелепой, скомканной позе неподалёку. Взяв его под мышки, он с тихим ворчанием, но удивительной аккуратностью, подтащил его к голове. Действия его были лишены брезгливости или страха, только сосредоточенная целеустремлённость. — Никогда не говори «никогда». Всегда есть выход! Даже если придётся снова собирать её по частям. Рома поднял на него глаза. В его взгляде не было надежды — лишь глухое недоумение и усталость. Но тело подчинилось. Он молча встал, подошёл к указанному растению, сорвал несколько крупных листьев, пахнущих горькой землёй и смолой, и вернулся, положив их рядом с Антоном. — Даже если ты её сейчас оживишь… она… либо пошлёт нас нахуй, а потом снова умрёт, либо просто умрёт… — его голос звучал плоско, как будто он пересказывал неизбежный, прописанный где-то сценарий. Антон, уже расставлявший тело и голову в более-менее анатомически правильном порядке, даже не взглянул на него. — Либо мы пошлём её смерть нахуй и пусть живёт. — Она всё равно не простит меня, — прошептал Рома, глядя на её сомкнутые веки. — Я свидетель, могу помочь, — Антон взял первый лист, начал сминать его в ладонях, придавая какую-то форму. Его внимание было полностью поглощено процессом. Пальцы, длинные и ловкие, несмотря на бледность и тонкость, работали быстро. Он не просто складывал листья — он свивал их в плотные жгуты, сплетал между собой, создавая что-то вроде примитивного, но прочного шва. Его губы шевелились, бормоча слова на другом языке. Это был заговор, старый и немудрёный. Потом он начал работать. Приставив голову к шее, он стал обматывать место соединения своими самодельными лиственными жгутами, туго и аккуратно. С каждым витком его бормотание становилось настойчивее, а в воздухе запахло не только хвоей и речной водой, но и озоном, и чем-то сладковато-приторным — запахом самой жизни, вырываемой силой. Рома наблюдал, затаив дыхание. Он видел, как по краям страшной раны, под листьями, начинает пульсировать слабый, золотистый свет. Видел, как бледная, почти сизая кожа на лице Кати начинает понемногу розоветь, теряя восковую белизну смерти. Видел, как её губы, сжатые в тонкую линию, смягчаются. Это было противоестественно и жутко, но в этом был шанс. Единственный. Закончив, Антон откинулся назад, вытирая лоб тыльной стороной руки. На его лице проступили капли пота, которых у него вроде бы и не должно было быть. Он улыбнулся — усталой, но победной улыбкой — и посмотрел на лицо Кати, ожидая. Секунда. Две. Её веки дрогнули. Потом медленно, нерешительно, приподнялись. Катя открыла глаза. Они были зелёными. Теми самыми, обычными, человеческими зелёными глазами, без следа алого огня. Она моргнула, поморщилась от света (хотя света почти и не было), и её взгляд, мутный и неосознанный, поплыл по лицам, склонившимся над ней. В нём не было ни узнавания, ни страха, ни ненависти — лишь глубокая, первобытная растерянность. — Вы… кто такие? — её голос прозвучал тихо, хрипло, как после долгого молчания, и абсолютно пусто. Рома застыл. В его груди что-то сжалось, превратившись в ледяной ком. — Ещё лучше… — пробормотал он себе под нос, и в этих словах была вся горечь нового, неожиданного удара. Антон же лишь кивнул, как учёный, наблюдающий предсказуемый побочный эффект. — Временная амнезия. Со временем пройдёт. Он перевёл взгляд на Рому, а потом обратно на Катю, его тон стал нарочито спокойным, объясняющим, как при общении с очень маленьким ребёнком или испуганным животным. — Это Рома, — он указал пальцем на друга, который сидел, словно парализованный. — А я Антон. Рома твой парень, а я твой друг. Полина тебе подруга, но её пока что нету. — После этого я не думаю, что она является ей подругой, — мрачно вставил Рома, глядя куда-то в сторону тёмного леса. Катя медленно перевела взгляд с Антона на Рому, потом снова на Антона. Её брови сдвинулись, образуя на лбу тонкую морщинку. — Чего? — она спросила, и в её голосе прозвучал искренний, детский испуг. Она не понимала ни имён, ни связей, ни намёков. Она просто видела двух незнакомых парней в тёмном лесу на краю обрыва. — Что, «чего»? Какие вопросы? Мы ответим, — по-прежнему спокойно сказал Антон, но в его взгляде промелькнула тень усталости. Оживить — полдела. Теперь нужно было заново выстраивать мосты. Она приподнялась на локтях, огляделась, её взгляд скользнул по их лицам, по мрачной окружающей обстановке. Страх в её глазах сменился настороженностью. — Вы похожи на двух маньяков… — вырвалось у неё, и она инстинктивно попятилась, насколько это было возможно в её положении. Антон поднял обе руки в успокаивающем жесте. — Нет, что ты. Мы хорошие. — По вам и не скажешь. Особенно вот этот тёмненький не вызывает никакого доверия, — она кивнула в сторону Ромы, который при этих словах лишь сжал губы, но промолчал. Его сердце, только что начавшее биться с новой надеждой, снова упало в пропасть. Он для неё теперь — «тёмненький», «маньяк», «не вызывающий доверия». — Ты, когда была при памяти, любила его, — терпеливо, как заезженную пластинку, повторил Антон. Катя нахмурилась ещё сильнее. Она потрогала свою шею, сморщилась и отдернула руку. — У меня и сейчас всё с памятью в порядке! Можно я уже домой пойду? Если вы, конечно, не собираетесь меня изнасиловать… — её вопрос прозвучал с такой простой, бытовой ужасностью, что от этого стало ещё больнее. — Конечно же нет, — быстро сказал Антон. — Даже в мыслях не было, — почти одновременно, тихо добавил Рома. Его голос дрогнул. Катя посмотрела на них оценивающе, будто взвешивая их слова. Потом кивнула, решив, видимо, принять этот ответ за чистую монету. — Тогда приятно было познакомиться. До свидания. Она сделала попытку встать. Её движения были неуверенными, скованными, будто она заново училась управлять своим телом. Она пошатнулась, и Антон инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать, но она резко отпрянула, как от огня. Удержавшись на ногах собственными силами, она постояла секунду, покачиваясь. Потом, не оглядываясь, не выбирая направления, просто прочь от этого места, от этих людей, от этой непонятной, страшной ситуации, она пошла. Её походка была нетвёрдой, шатающейся. Она шла не по тропе к дому, а просто вглубь леса, в сторону от обрыва. Рома смотрел ей вслед, и его собственная усталость, смешанная с отчаянием, внезапно переплавилась в упрямую, слепую решимость. Он не мог позволить ей просто исчезнуть. Не снова. Не сейчас, когда она только что вернулась. Он вскочил на ноги и бросился догонять, его ноги, привыкшие к этим тропам, легко находили дорогу даже в полумраке. — Кать! Давай я тебя доведу? Хотя я тебя даже спрашивать не буду, — его голос, хриплый от напряжения, прозвучал прямо за её спиной. Он не просил разрешения. Он догнал её, шагнул вперёд, преградив путь, и твёрдо, но без грубости, взял её за запястье, намереваясь развернуть к выходу из леса. Контакт, казалось бы, простой и намеренный как защита, для неё стал спусковым крючком. Она вздрогнула всем телом, как от удара током, и её глаза, зелёные и теперь полные первобытного страха, широко распахнулись. — Блять, отпусти меня! — её крик, пронзительный и дикий, разорвал лесную тишину. Она рванула руку с такой силой, что её ногти оставили царапины на его коже. Она отпрыгнула назад, прижимая освобождённую руку к груди, смотря на него как на змею, готовую к укусу. Рома тяжело вздохнул, чувствуя, как подступает знакомая бессильная ярость. Но он не отступил. Он просто сделал шаг в сторону, освобождая ей дорогу к выходу, и сам двинулся в ту сторону. — Идём за мной. Я помогу тебе, — сказал он уже более спокойно, но с непреклонностью в голосе. Она не двинулась с места, её взгляд метался между ним и темнотой леса. — Ага, конечно, знаю я таких, — она фыркнула, и в этом звуке была вся её новая, испуганная агрессия. Затем она резко развернулась и быстрыми, почти беговыми шагами ринулась вглубь чащи, в прямо противоположную от деревни сторону. — Да куда ты, ёмаё! Деревня вообще в другой стороне! — крикнул он ей вслед. Безнадёжность снова сжимала горло. Её ответ донёсся уже издалека, выкрикнутой в темноту: — От тебя подальше! Маньяк! Он замер на секунду, стиснув зубы. Потом, не раздумывая больше, пошёл за ней. Не бежал, а именно пошёл, методично, настойчиво, как охотник, знающий, что рано или поздно добыча выбьется из сил. — Да никакой я не маньяк! С чего ты так решила? — его голос звучал уже без прежней мягкости, в нём прорывалось раздражение. — Ты выглядишь подозрительно! Всё, отвянь от меня! — она кричала, не оборачиваясь, продираясь сквозь кусты. Рома шёл следом, игнорируя ветки, хлеставшие его по лицу. — Ты точно домой не хочешь? — спросил он уже просто, без надежды. Этот вопрос, кажется, переполнил её чашу терпения. Она резко обернулась, остановившись посреди поляны. Её лицо в слабом свете, пробивавшемся сквозь кроны, было искажено возмущением и страхом. — Чё ты ко мне привязался?! Как пёсик верный! Он остановился в паре метров от неё, смерив её взглядом. Его собственная усталость и боль нашли выход в сарказме. — Для тебя — кто угодно. Я помочь тебе хочу, а ты как обычно отказываешься. Ладно, давай по-другому. Как тебе доказать, что я не хочу тебе причинять зла и я не маньяк, педофил, убийца и так далее? Она скрестила руки на груди, её поза была закрытой, враждебной. — Просто иди домой, раз ты не маньяк. А меня оставь в покое! — Мгм. Ты потеряешься, а потом ищи-свищи тебя, — он покачал головой, и его голос стал низким, серьёзным. — Мне уже хватило того, как мне сказали, что ты скоро умрёшь. Больше я не хочу оставлять тебя одну. Тем более в лесу, — он снова сделал шаг вперёд, не угрожающе, а просто сокращая дистанцию. Она отступила, но не побежала. — Какой навязчивый… — прошептала она, больше себе, чем ему, и снова повернулась, продолжив свой бессмысленный путь в никуда. Он шёл рядом теперь, не отставая, но и не приближаясь слишком близко. — Ты вообще что-нибудь помнишь? Ну там, имя, возраст? — спросил он, пытаясь сменить тактику, найти хоть какую-то точку опоры в этом хаосе. Она задумалась на шаг, её лоб сморщился. — Имя… э… нет. А в душе мне всегда пятнадцать, — выдала она с какой-то странной, детской непосредственностью, которая в этой ситуации казалась жутковатой. Рома почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Эта фраза, эта интонация… Она была её. Настоящей. Даже через амнезию, через страх. — Ясно… Тебя Катя, кстати, зовут. И тебе не пятнадцать… Ты на три годика старше. Она фыркнула, не оборачиваясь. — Пизди больше. Терпение лопнуло. Он резко остановился. — В такие моменты тебя реально убить хочется… — его голос стал опасным, тихим. — Как ты можешь утверждать, что я вру, если ты сама нихуя не помнишь? Это правда. Мне нет смысла тебе врать. Она тоже остановилась и обернулась. И в её зелёных глазах, вместо страха, вспыхнуло что-то вроде торжества. — Вооот, маньяк! Убить меня хочешь! Это было последней каплей. Он сделал к ней шаг, и теперь его лицо было совсем близко. В его глазах горели не добрые намерения, а усталая, злая решимость загнать её в безопасность любой ценой. — Продолжишь в том же духе, и я реально тебя изнасилую прямо в лесу. Так что, я бы посоветовал выйти из него в деревню. Там люди хотя бы есть. Угроза висела в воздухе, грязная и тяжёлая. Он ненавидел себя за эти слова, но они сработали. Страх в её глазах сменился на шок, а потом на вызов. — Так ещё и насильник! Угрожаешь мне, да?! Ну давай-давай, раз смелый такой! — она выпрямилась, подняв подбородок, но её руки дрожали. Он наклонил голову, притворно непонимающе. — Что давать? Она смерила его взглядом полным презрения. — Ещё и тупой… — прошипела она, хлопнула себя ладонью по лбу с театральным отчаянием и снова зашагала, теперь уже явно стараясь просто уйти от разговора, углубляясь в чащу всё дальше. — Ой-ой-ой, сама не лучше, — бросил он ей вслед, не двигаясь с места. — Иди лесом! — крикнула она, не оборачиваясь. — Иди домой! — парировал он. — Ты мне никто, чтобы указывать! Он догнал её за несколько шагов, встал перед ней, снова преграждая путь. Его лицо было серьёзным, без тени насмешки. — Выбирай. Либо я тебя провожаю домой и отстаю. Либо насилую и убиваю в лесу, где тебя никто не услышит. Тебя дома там кошка ждёт, между прочим. Голодная, наверное. Он играл грязно. Он играл на единственном, что могло хоть как-то отозваться — на смутном воспоминании о тепле, о доме, о Ежевике. Он видел, как в её глазах мелькнуло колебание. Но упрямство взяло верх. — Выбираю ничего! — заявила она и попыталась обойти его, упрямо продолжая идти вперёд, в самую глушь. И тут, в её собственной голове, прозвучал тихий, посторонний голос, не её собственный испуганный внутренний монолог, а что-то другое — низкое, тёплое, полное мрачного любопытства и странного одобрения: «Второе мне больше нравится» Она замерла на полшага, нахмурившись. Откуда это? Она оглянулась на Рому. Он стоял, смотря на неё, не понимая причины её замешательства. Голос умолк. Но ощущение, что внутри неё проснулся кто-то ещё, кто-то, кому лесная темнота и безумные угрозы были не страшны, а… интересны, осталось. Она сглотнула и, уже не так уверенно, сделала следующий шаг. Терпение — тонкая нить, и она порвалась. Усталость, страх за неё, её полное непонимание и это упрямое, слепое движение в чащу — всё это слилось в одну точку кипения где-то за грудиной Ромы. — Блять, я уже заебался тебя уговаривать, — его голос сорвался на низкий, хриплый рык. Он сделал несколько больших, резких шагов вперёд, настиг её, и его пальцы сомкнулись вокруг её тонкого запястья. Он резко развернул её, заставив сделать полуоборот, и потащил за собой, в обратную сторону, к просвету в деревьях, где уже слабо угадывалась тропа. — Просто. Иди. За. Мной. — он отчеканивал слова, шагая так быстро, что она едва поспевала, спотыкаясь о корни. Его лицо было напряжённым, решительным. — Обещаю, клянусь чем хочешь, я доведу тебя в целости и сохранности, если не будешь вредничать и вырывать руку. Боль в запястье была острой, реальной. Она пересилила растерянность. — Вот чё тебе от меня надо? Я тебе никто, оставь меня в покое! — её голос взвизгнул, смесь страха и злости. Он не обернулся, лишь сильнее стиснул пальцы, чувствуя под ними хрупкость её костей. — До дома довести. И ты мне не никто, а девушка. Ты просто этого не помнишь, к сожалению. — Ага, девушка, конечно. Отпусти, пожалуйста, мне больно! — она попыталась вырваться, но его хватка была железной. Она посмотрела на своё запястье, на котором уже проступали красные полосы от его пальцев. Он на секунду замедлил шаг, взглянул на её руку. Что-то в его глазах дрогнуло — сожаление, тут же подавленное новой волной решимости. — Не могу. Ты снова уйдёшь в другую сторону. Я тебе предлагал по-хорошему — ты отказалась. Терпи. — Ну спасибо, добрый молодой человек, за синяк! — в её голосе звучали слёзы, которые она отчаянно сдерживала. — Не за что. Синяк — это фигня и быстро пройдёт, — отрезал он, уже почти машинально, сосредоточившись на цели — вывести её из лесу. — Какой умный нашёлся! Не знала, что маньяки нынче с мозгами! — Ну вот так вот. Только я не маньяк. — Ведёшь себя именно как маньяк! Он резко остановился, заставив её врезаться в него плечом. Обернулся, и его глаза, тёмные и усталые, впились в неё. — Поверь, маньяки не уговаривают своих жертв идти к себе домой, чтобы она не потерялась в лесу, который не знает. Она не отводила взгляда, её зелёные глаза блестели в предрассветном сумраке. — Откуда я знаю, что ты ведёшь меня не в твой дом, чтобы похитить и изнасиловать? Он снова потащил её вперёд, но ответил, и в его голосе сквозь раздражение пробивалась странная, уставшая искренность: — Если бы я хотел это сделать, я сделал бы это здесь, а не в своём доме, — лес начал редеть, впереди уже виднелись первые покосившиеся заборы и тёмные крыши. — Я не понимаю, почему ты мне не веришь. Я не собираюсь делать тебе больно или плохо. Просто поверь. — Бла-бла-бла. Я верю только себе и больше никому! — она выкрикнула это как заклинание, последний бастион в своём испуганном мире. — Какие мы недоверчивые, — он фыркнул, устало потирая свободной рукой лоб. — Ты каждому встречному доверяешь что ли? — парировала она, пытаясь нащупать слабое место. Он на секунду задумался, и эта пауза была красноречивее любых слов. — Ну… — начал он неуверенно. — Баранки гну! — торжествующе закончила она, поймав его на слове. Он сжал губы. — Давай сменим тему. Может быть, у тебя есть какие-нибудь вопросы ко мне? Она посмотрела на него, и в её взгляде вспыхнул странный, испытующий огонёк. — Зачем тебе меня нужно изнасиловать? Что я такого сделала? Он вздохнул так глубоко, что его плечи поднялись и опустились. — Да вот именно, что я даже не собирался этого делать. Я просто не знаю, как тебя уговорить пойти со мной в деревню. Они вышли на опушку. Перед ними расстилалась просёлочная дорога, уходящая между редкими домами на окраине. До её дома было ещё далеко. Воздух стал свежее, пахнул дымом из труб и росой. Лес остался позади тёмной стеной. На востоке небо начало светлеть, окрашиваясь в перламутровые, розовато-сизые тона. Свет был ещё слабый, размытый, но он уже выхватывал из темноты контуры мира, делая его немного менее враждебным. — Не надо меня уговаривать, оставь тут и иди по своим делам! Скатертью дорожка! — она всё ещё пыталась вырваться, но её движения стали слабее, усталыми. — Замолкни уже. У меня от тебя уже голова болит! — Заебал! Отпусти меня по-хорошему! — Прости, но нет. Я уже объяснял почему. — Да сука ты! Понял?! — Понял, понял, — его ответ был настолько плоским, что это вывело её из себя ещё больше. — Забери лучше своего белобрысого! А я пойду по своим делам! — она кивнула куда-то в сторону, где давно остался Антон. — И какие у тебя дела интересно? — спросил он, уже просто чтобы поддерживать разговор, чтобы не думать о боли в её руке, о боли в её глазах, о том, как он ненавидит каждое своё слово, но не видит другого пути. Она на секунду задумалась, её взгляд упал на кусты у дороги. — Я, может… может, есть хочу! А ты мне не даёшь! — Я тебя веду домой, чтобы ты поела. — Я вообще-то вон ту черничку хочу! Отпусти, падла! — она указала на куст, росший у канавы. Он остановился. Взглянул на куст, на её лицо, в котором читался скорее вызов, чем настоящий голод. — Щас нарву сам, — сказал он и, не отпуская её запястья, подтащил её к кусту. Одной рукой он сорвал пригоршню тёмно-синих, покрытых инеем ягод. — Держи. Она презрительно скривила губы. — Я не буду есть из рук незнакомцев! — Ну как хочешь, — он пожал плечами и всю горсть ягод положил себе в рот, смачно разжевал. — Ммм, вкусно-то как. Сладенькие. Она смотрела на него, и на её лице появилась хитрая, почти злорадная улыбка. — А если я скажу, что это была волчья ягода? Его лицо моментально исказилось. Глаза расширились от ужаса. — Бля, серьёзно? — Вполне. Это был мой хитрый план, как избавиться от тебя. Он тут же стал выплёвывать на землю липкую массу, отплевываясь и делая страшные гримасы. — Ха, лох! — её смешок прозвучал в утренней тишине звонко и злорадно. Вытерев рот рукавом, он посмотрел на неё мрачно. — Не смешно вообще. — Тебе нет, а мне да. Они снова пошли, уже по дороге. Рассвет крепчал. Катя притихла на несколько минут, обдумывая новую тактику. Потом её лицо вновь озарилось наигранной срочностью. — Короче, отпустите меня, я хочу… ммм… в туалет хочу сходить! Срочно! — Потерпишь. Тут недалеко осталось. — Неет, ещё чуть-чуть и краник откроется! — Я же говорю, потерпишь. Ты думаешь, я не знаю, что ты свалить по-тихому хочешь? — Нет, вот сейчас реально ещё немного и я обоссусь. — Бывает, — он ответил без тени сомнения, глядя прямо перед собой. Она остановилась, упёршись ногами в землю. — Ты серьёзно? Отпусти, я хоть за дерево схожу! Он тоже остановился и наконец обернулся к ней, глядя прямо в глаза. Увидел в них не только вызов, но и искреннюю панику. Может, и правда? Но риск был слишком велик. — Я серьёзно. Осталось реально немного, минут пятнадцать. — А мне осталось пару секунд… — Верю, верю. — Так отпусти, я за дерево схожу! — она заломила руки, её голос стал тонким, визгливым. Он заколебался. Видел, как она ёрзает на месте, видел её расширенные зрачки. Может… Может, хоть в этом она говорит правду? Он не хотел быть абсолютным чудовищем. — Ладно, — он с глубоким вздохом разжал пальцы. Запястье её было красным и горячим. — Только попробуй улизнуть! Я не знаю, что с тобой сделаю! Она потерла освобождённое запястье, смерив его взглядом полным презрения. — Бе-бе-бе, — пробубнила девушка и, не отводя от него глаз, зашла за широкий, корявый дуб, росший у самой дороги. Рома зажмурился, прислонившись лбом к холодной коре соседнего дерева. Он слушал. Ни звука. Ни шороха, ни шагов. Сердце начало стучать тревожно. «Пятнадцать секунд. Дам ей пятнадцать секунд» — подумал он. Он отсчитал про себя до десяти, потом не выдержал. Осторожно заглянул за дерево. За ним никого не было. Только смятая трава и следы, ведущие не к дороге, а обратно, в чащу, но не по тропе, а через самый бурелом. Он вышел на открытое место, огляделся. Никого. — Почему-то я так и думал, — недовольно, с горькой усмешкой проворчал он. И снова, с новым приступом усталости и злости, на этот раз направленной и на себя, и на неё, он развернулся и пошёл по её следам, в густую, освещённую теперь первыми лучами солнца чащу. Поиски начинались.

***

В результате спонтанного побега блондинка оказалась на какой-то горе, откуда открывался красивый вид на маленькое озеро. Воздух здесь был чище, пахло сосной и водой. Она стояла на краю склона, глядя на гладь озера, которая в первых лучах солнца казалась расплавленным серебром. На секунду отдышавшись, она почувствовала не столько облегчение, сколько пустоту. Куда бежать дальше? Она не знала этих мест. Рома, двигаясь по едва заметным следам и полагаясь на интуицию, нашёл её быстрее, чем она ожидала. Пройдя немного вперёд и свернув направо, к более открытому месту на склоне, он заметил знакомую фигуру у самого обрыва. Светлые волосы, худенькая спина в помятой олемпийке. В груди у него что-то кольнуло — облегчение, смешанное с новой порцией раздражения. «Ах, вот она где…» — мысленно выдохнул он, и его шаги стали тише, целенаправленнее. Он подошёл сзади, по мягкой хвое, и прежде чем она успела обернуться на шорох, его рука снова сомкнулась вокруг её запястья — точно на том же месте, где уже алел свежий, отчётливый синяк в форме его пальцев. Хватка была твёрдой, без колебаний. — Попалась, — его голос прозвучал у неё над ухом, низко и устало. Он не стал тянуть, а сразу потянул её за собой, прочь от обрыва, в сторону спуска. — Или мне тебя уже на руках начинать носить? Сколько с тобой проблем… как с маленькой, честное слово! Ярость, тлеющая в ней, вспыхнула с новой силой. Она рванулась, но его хватка была неумолима. Тогда, в отчаянном, почти детском порыве, она всем телом упёрлась, а затем просто повалилась на землю, как мешок, стараясь своим весом остановить его. — Да ты заебал! — её крик был полон бессильной злобы. — Отстань от меня уже, лысый… Он остановился, глядя на неё, растянувшуюся на хвое. В его глазах не было ни удивления, ни злости — лишь холодное, расчётливое принятие решения. — Отлично, так даже удобнее, — констатировал Рома. Он наклонился. Одной сильной рукой обхватил её под коленями, заставив их согнуться, а другую просунул ей под спину, в область лопаток, почти обхватывая шею. Его движения были быстрыми и эффективными, без лишней жестокости, но и без намёка на нежность. — Если не хочешь упасть, то хватайся, — сказал он, уже приподнимая её над землёй, и в его голосе сквозь напряжение пробивалась капля делового предупреждения. — Но в целом — как хочешь. Ощущение невесомости, полной потери контроля, на секунду ошеломило её сильнее боли. — Да ты в край ахренел! — закричала она, её ноги беспомошно дрыгнули в воздухе. — Отпусти меня, псина вонючая! Рома лишь слегка помотал головой, даже не глядя на неё, в немом, но абсолютно понятном знаке отрицания. Его лицо было сосредоточенным, он уже выбрал путь, стараясь не споткнуться. И вдруг борьба из неё ушла. Возможно, отчаяние достигло предела. Возможно, физическая усталость взяла своё. Её тело обмякло в его руках. Кулаки разжались. Она перестала кричать. Только её глаза, зелёные и пустые, уставились в небо, медленно плывущее между вершин сосен. Она просто смирилась. Молча. Это была не покорность, а капитуляция. Полное истощение ресурсов для сопротивления. Рома почувствовал это изменение и слегка замедлил шаг, но не остановился. Он крепче прижал её к себе, стараясь, чтобы ей было не так неудобно, и продолжил спускаться с горы, в сторону той самой просёлочной дороги, что вела к деревне, к дому, к какому-никакому, но убежищу.

***

Они шли по просёлочной дороге, теперь уже молча. Рома нёс её на руках, её тело стало не таким одеревеневшим, а просто устало-податливым. Рассвет окончательно сменился ранним утром. Солнце, ещё не жаркое, золотило крыши домов впереди и высушивало росу на траве. Воздух пахнул дымом, землёй и начинающимся летним днём. — Мы почти пришли, деревню уже видно, — сказал Рома, скорее чтобы прервать затянувшееся молчание, чем чтобы сообщить новость. Он кивнул в сторону, где за последним поворотом дороги начинались огороды и первые избы. Катя, чьё лицо было прижато к его плечу, лишь слегка повернула голову. — Наконец-то, — выдохнула она, и в её голосе не было радости, только глубокая, беспросветная усталость. Он замедлил шаг, глядя на её профиль, на закрытые веки с тёмными кругами под ними. — Если я тебя отпущу, ты не убежишь, я надеюсь? — спросил он осторожно, уже без прежней угрозы. Она открыла глаза, и в её зелёном взгляде мелькнул знакомый огонёк упрямства. — Надейся, — парировала она, но тут же её выражение сменилось на что-то более расчётливое. — Слушай, а у тебя на руках вполне себе удобно. Так что тащи дальше. Уголок его рта дрогнул в почти улыбке. Странная, извращённая похвала, но он принял её. — Хорошо. Ты лёгкая, поэтому для меня не проблема. — Сомнительный комплимент от маньяка, конечно, — она бросила это как бы между прочим, но пристально наблюдала за его реакцией. Он фыркнул, стараясь скрыть облегчение от того, что она снова говорит, пусть и колко. — Не маньяк я, успокойся. — А ты докажи, — она устроилась удобнее, словно собиралась слушать долгую историю. Рома на ходу задумался, его шаги стали медленнее. — Могу приготовить что-нибудь вкусное, пойдёт? Я хз, чем тебя ещё убеждать. — И всё? — она скривила губы. — Придумай ещё что-нибудь. Он вздохнул, сдавшись. — Да ёпрст, ты можешь сказать, что мне сделать, и я это сделаю? — в его голосе прозвучало отчаянное предложение, граничащее с глупостью. Катя задумалась на секунду, и на её лице появилась хитрая, почти весёлая улыбка, которую он не видел уже целую вечность. — Хм, будешь моей слугой месяц? — предложила она. Он споткнулся от неожиданности, но удержал равновесие. — Ам… ну, давай. А что я должен буду делать? — Всё, что я тебе скажу, — её голос прозвучал сладко и вкрадчиво. Он остановился как вкопанный, глядя на неё с подлинным ужасом. — Прям всё…? Мне страшно. Она лишь многозначительно кивнула, её глаза блестели. Он тяжело вздохнул, капитулируя, и снова зашагал, но теперь его лицо выражало скорее обречённость, чем решимость. — Допустим… — пробормотал он, а потом его взгляд упал на знакомый забор и крышу, показавшиеся из-за поворота. — А ключи-то у тебя есть? Девушка на его руках нахмурилась, словно только сейчас вспомнив о таком прозаическом моменте. Она покопалась в карманах своих помятых штанов. Через секунду её лицо озарила детская, торжествующая улыбка. Она достала связку с двумя ключами и подняла их перед его носом, словно трофей. — Вот они! Он подошёл к калитке, потом к самому крыльцу её дома. Дом казался спящим, тихим. Осторожно опустил её на землю, всё ещё придерживая за локоть, пока она не нашла равновесие. — Давай, открывай, — сказал он, отпуская её. Катя послушно, хотя и слегка покачиваясь, подошла к двери. Вставила ключ в замочную скважину, с некоторым усилием провернула его — замок скрипнул, но поддался. Дверь открылась внутрь, в тёмную прихожую, откуда пахло знакомым ей запахом дома — пыли, старого дерева и чего-то своего, неуловимого. Она обернулась к нему, стоя на пороге. Улыбка на её лице стала немного иной — не детской, а чуть насмешливой, властной. — Ну, типа, проходи, — махнула она рукой, приглашая его внутрь. — Чувствуй себя как дома, лысый. Дверь закрылась, когда они вошли, отсекая утреннюю свежесть. В доме стояла привычная Кате (хоть она этого и не помнила) полутьма, пропитанная тишиной и запахом одиночества. Рома замер на пороге, чувствуя себя незваным гостем в её пространстве. — Не называй меня так… — тихо, но настойчиво попросил он, глядя ей в спину. Она сняла олемпийку и бросила её на стул, даже не оборачиваясь. — Как хочу, так и зову. Он вздохнул, смиряясь с неизбежным, и сделал шаг вперёд, в гостиную. — Ты хоть помнишь, как меня зовут, или уже забыла? — спросил он, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом хаосе. Катя повернулась к нему, скрестив руки на груди. На её лице играла насмешливая, почти злорадная улыбка. — Зовут тебя: лысый, маньяк, придурок, падла… Мне продолжать? — А если серьёзно? — он смотрел на неё, и в его глазах читалась усталая мольба. Она сделала шаг навстречу, её зелёные глаза прищурились в притворном недоумении. — Я вообще тебя впервые вижу, ты о чём? — Ну, когда ты только очнулась, тебе сказали, как кого зовут, — напомнил он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она пожала плечами, её интерес к теме мгновенно испарился. — Я уже не помню, чё вы там мне бубнили. Рома опустил голову, проводя рукой по лицу. Усталость навалилась на него всей своей тяжестью. — Ясно… Я Рома. А мне твоей слугой уже начинать быть? — спросил он с горькой усмешкой, поднимая взгляд. Её лицо озарила мгновенная, хищная радость. — Уже да. — Вообще не думал, что когда-нибудь докачусь до такого… Ну, почему бы и нет, — сдался он, разводя руками в комичном жесте поражения. Катя указала пальцем в сторону кухни, её жест был властным и не терпящим возражений. — А теперь иди и приготовь что-нибудь. Он поклонился с преувеличенной почтительностью, играя в её игру. — И чего же хочет моя госпожа? Есть предпочтения? — Приготовь на свой вкус, — бросила она ему через плечо, уже отворачиваясь и изучая обстановку гостиной, как будто видела её впервые. — Как скажешь. Рома направился на кухню. Он двигался на автомате, его руки сами находили нужные кастрюли, сковородки, ножи. Открыв холодильник, он обнаружил там скромные, но достаточные запасы: куриное филе, рис, овощи. Работа успокаивала. Чёткие, понятные действия: нарезать, посолить, запечь. Аромат специй и жареного мяса постепенно наполнил дом, вытесняя запах пыли и одиночества. Спустя какое-то время на кухонном столе, застеленном старой клеёнкой, стояла простая, но аппетитная картина: тарелка с рассыпчатым рисом и аккуратно нарезанной, румяной запечённой курочкой. Рядом — миска с лёгким салатом из помидоров и огурцов, заправленным сметаной, и дымящаяся чашка сладкого чёрного чая. — Кушать подано, госпожа, — объявил он, стоя в проёме между кухней и гостиной. Катя, которая к тому времени уже устроилась на диване, подняла голову. Она прошла на кухню, села за стол и, не сказав ни слова, принялась за еду. Движения её были быстрыми, почти жадными, как будто она и вправду не ела целую вечность. Именно в этот момент на кухню, потягиваясь и грациозно выгибая спину, зашла Ежевика. Её большие, выразительные глаза цвета весенней листвы были ещё сонными. Она обошла стол, оценивающе посмотрела на Катю, занятую едой, а потом направилась к Роме. Подойдя к его ногам, она начала тереться о его голени, издавая тихое, бурчащее мурлыканье, полное безоговорочного доверия и требования немедленного внимания. — Ещё бы. Приятного аппетита, — тихо сказал Рома, глядя на Катю. Потом он наклонился и бережно взял Ежевику на руки. Кошка тут же устроилась у него на коленях, превратившись в тёплый, пушистый комок. Он медленно, почти механически, гладил её по спине, чувствуя под ладонью мягкую, густую шерсть, а сам его взгляд был прикован к Кате. Он следил за каждым её движением, за тем, как она ест, ища в её лице хоть тень узнавания, хоть проблеск чего-то родного. Катя, между тем, подняла голову от тарелки и, наколов на вилку кусочек курицы, указала ею в сторону кошки. — А это кто? Словно в ответ на её слова, Ежевика приподняла голову с колен Ромы и, сузив зелёные глаза, изрекла хрипловатым, но совершенно ясным голосом: — Белобрысая, ты совсем головой тронулась? Катя широко раскрыла глаза. — Ёпта, так она ещё и говорящая… — прошептала она, больше себе, чем кому-либо. — Кошка твоя, — автоматически ответил Рома, всё ещё переваривая услышанное. — И в смысле «говорящая»? Почему я её не понимаю…? Катя отложила вилку и смотрела то на кошку, то на него. — У меня другой вопрос: почему я её понимаю? Рома сгорбился, поглаживая Ежевику, которая снова замурлыкала, довольная. — И мы оба не знаем. Класс, — с горькой усмешкой констатировал он. — Мда, треш, — в проходе на кухню, из полутьмы прихожей, прозвучал спокойный, слегка насмешливый голос. Катя повернулась, её взгляд упёрся в конкретную точку в воздухе. Она указала туда вилкой. — Как тебя там, лысый. А это кто? — спросила она, как будто спрашивала о новом предмете мебели. Рома напряг зрение, но не увидел ничего. — Я не знаю… Я не вижу там никого… Но могу предположить, что это какой-то магический Саша, с которым ты когда-то говорила, — неуверенно высказал он догадку. — Саша? Саша… да, помню такого, — кивнула Катя, как будто вспомнила старого знакомого. Она повернулась корпусом к невидимому для Ромы присутствию. — Кстати, я всё ещё уверена в том, что это имя тебе не подходит! — бросила она в пустоту. — Вот это да, меня помнит, а своего парня нет, — произнёл голос, и в его тоне звучала едкая усмешка. Рома опустил взгляд на тарелку. Горечь подступила к горлу. — И снова меня забыли… Ладно… — пробормотал он, сжимая пальцы в кошачьей шерсти. Ежевика, почувствовав его напряжение, подняла голову и ткнулась влажным носом ему в подбородок. Её зелёные глаза смотрели на него с безграничной преданностью. — Тёмный, про тебя я никогда не забуду, — прохрипела она тихо, успокаивающе, и снова потёрлась щекой о его руку, оставляя на коже следы тонких белых волосков. Катя закончила приём пищи, отставив пустую тарелку со звоном. Она откинулась на спинку стула, закрыв глаза на секунду. Сытость разлилась по телу тёплой, тяжёлой волной, смягчив острые углы страха и напряжения. Когда она открыла глаза, в её зелёных зрачках уже не было паники, лишь ленивое, рассеянное любопытство. — Что будем делать сегодня? — спросила она, глядя на него поверх чашки чая, которую допивала мелкими глотками. Рома, продолжая гладить Ежевику, ответил не сразу. Он чувствовал странную, хрупкую передышку и не хотел её нарушать. — Не знаю. Я же твоя слуга. Ты и решай, что мне делать сегодня, — он сделал ударение на слове «слуга», играя в её игру, но в его голосе звучала и усталая покорность обстоятельствам. Она прищурилась, обдумывая. Потом ткнула пальцем в его сторону. — Я решаю, что ты должен придумать нам какое-нибудь не скучное занятие. Он улыбнулся — впервые за этот долгий, бесконечный день улыбка дошла до его глаз, сделав их менее усталыми. — Не скучное? — он задумался, поглаживая кошку за ухом. Потом его взгляд скользнул по её лицу, по детскому, сосредоточенному выражению. Идея пришла внезапно, абсурдная и простая. — Если хочешь, конечно, можешь меня разукрасить. Чем хочешь и что хочешь. Катя замерла, её глаза расширились. Потом в них вспыхнул азарт. Она молча встала из-за стола и, не говоря ни слова, вышла из кухни. Рома слышал, как её шаги топочут по коридору, как открываются и закрываются двери. Она искала что-то. Он сидел неподвижно, слушая, как Ежевика мурлычет у него на коленях, и ощущал странное спокойствие. Пусть ищет. Пусть делает что хочет. Лишь бы не убегала. Через несколько минут она вернулась. В руках у неё была небольшая коробка с детскими фломастерами — старыми, потрёпанными, оставшимися, должно быть, с каких-то школьных времён. Её лицо светилось торжествующей улыбкой. Она подошла к нему вплотную. Рома не шевелился, лишь слегка приподнял подбородок, облегчая ей доступ. Она выбрала чёрный фломастер, потрясла его, проверила стержень, и её сосредоточенное выражение стало похоже на выражение хирурга перед операцией. Мягкий, пахнущий спиртом кончик коснулся его кожи над верхней губой. Она водила им осторожно, старательно, её дыхание было тёплым и близким. Он сидел, глядя куда-то мимо неё, чувствуя, как по его лицу ползёт прохладная линия, как она выводит завитки усов, спускается к подбородку, рисуя густую, закруглённую бороду. Её пальцы иногда касались его щеки для устойчивости, и эти прикосновения были лёгкими, почти невесомыми. Наконец она отстранилась, оценивая свою работу. Её глаза блестели от восторга. — Сегодня ты будешь мистером Роберто, — объявила она с торжеством. Рома не видел своего отражения, но по её лицу понял, что выглядит нелепо и забавно. Он представил себя: серьёзное, усталое лицо семнадцатилетнего парня, украшенное кривыми, детскими усами и бородой. И он заулыбался. Сначала уголки губ дрогнули, потом улыбка расползлась по всему лицу, растягивая нарисованные усы, и он засмеялся — тихим, хрипловатым смешком, от которого даже Ежевика подняла голову и посмотрела на него с недоумением. Катя, наблюдая за его реакцией, вдруг притихла. Она отложила фломастер и села обратно за стол, подперев голову рукой. — Слушай, а ты милый, — сказала она тихо, и в её голосе не было ни насмешки, ни игры. Была простая, почти удивлённая констатация. Его смех стих. Он посмотрел на неё, и его собственное лицо под слоем чернил стало мягче. — А ты всё ещё думаешь, что я маньяк? Или всё же поменяла своё мнение обо мне? — спросил он осторожно, почти не надеясь. Она задумалась, покусывая нижнюю губу. Потом пожала плечами. — Не знаю. Но ты определённо мне нравишься… Эти слова, сказанные так просто, ударили в него сильнее любого признания в любви из прошлого. Потому что они были настоящими. Здесь и сейчас. Не памятью, не привычкой, а свежим чувством. — Рад слышать это от тебя… — его голос слегка дрогнул. Он посмотрел на её опущенные ресницы, на смущённую улыбку, тронувшую её губы. — Ты тоже очень милая. Девушка смущённо улыбнулась ещё шире и опустила голову, пряча лицо за занавеской светлых волос. В комнате повисла тёплая, немного неловкая пауза, наполненная лишь тихим мурлыканьем кошки. Потом Катя подняла взгляд, её глаза снова стали озорными. — Может, посмотрим что-нибудь? — предложила она, явно желая сменить обстановку и эту новую, странную близость. — Давай… Что хочешь? — он был готов на всё, лишь бы этот хрупкий мир продлился. Она задумалась, перебирая в памяти обрывки названий, которые, должно быть, плавали в её памяти без привязки к воспоминаниям. — Мм… Давай «Синистер»? — наконец выдавила она. — «Синистер»? А, да… Знаю, когда-то хотел посмотреть, да всё откладывал. Я не против. Хотя его лучше ночью смотреть, эмоций больше, — заметил он, но тут же пожалел о своих словах, не желая спорить. — Давай лучше сейчас посмотрим. Включишь? — она уже встала и направлялась в гостиную, её голос звучал как приказ, но без прежней резкости, скорее как просьба. — Окей, — сдался он, осторожно спустив Ежевику с колен. — Где смотреть будем, на телевизоре? Увидев её кивок, он последовал за ней. В гостиной было полутемно, шторы были наполовину задёрнуты. Рома уселся на старый, продавленный диван, взял в руки пульт. Его пальцы, привычные к этой кнопке, стали водить по меню, пролистывая бесконечные строки с названиями. Он чувствовал, как Катя устраивается рядом, как она берёт в объятия большую плюшевую подушку, прижимая её к груди. Вскоре парень нашёл фильм, выделил его. — Ты готова? — спросил он, обернувшись к ней. Катя сидела, поджав под себя ноги, её зелёные глаза в полумраке казались огромными. Она кивнула, прижав подушку к лицу, оставив на виду только глаза. — Давно. — Тогда включаю, — он нажал кнопку. Экран телевизора вспыхнул синим светом, и через секунду по нему поползли мрачные титры, сопровождаемые тревожной, нарастающей музыкой. В комнате стало ещё темнее, лишь мерцающий экран освещал их лица: её — напряжённое и заворожённое одновременно, и его — разукрашенное нелепыми усами, но смотрящее не на экран, а на неё, с тихой, болезненной нежностью и смутной надеждой, что этот хрупкий момент никогда не закончится.

***

Тишина, наступившая после финальных аккордов саундтрека, показалась ещё более оглушительной, чем сам фильм. Последние титры проплыли по экрану, оставив после себя лишь тёмно-синий фон меню. Комната, освещённая только этим призрачным светом, казалась вымытой из реальности, полной теней, которые уже не были страшными, а просто усталыми. Рома первым нарушил тишину. Он потянулся, его суставы хрустнули от долгой неподвижности. — Ой, я всё ещё мистер Роберто, — пробормотал он, нащупываяцами шершавые, уже подсохшие линии на своей коже. Он потёр подбородок, и на подушечке пальца остался чёрный след. — Пойду смою. Ты же не против, да? Катя лежала на диване, зарывшись лицом в подушку. Она лишь лениво махнула рукой в его сторону, даже не открывая глаз. — Иди давай, — её голос был густым от начинающейся дремоты. — А я пока посплю, — она громко зевнула и устроилась поудобнее, подобрав под себя ноги. Он смотрел на неё несколько секунд, на её расслабленное лицо, на мирно поднимающуюся и опускающуюся грудь. Какое-то странное, тёплое чувство сжало ему сердце. Не та всепоглощающая боль от потери, а что-то новое, хрупкое — как будто он охранял спящего птенца. — Спи, — тихо сказал он, словно боясь разбудить. Затем он поднялся, выключил телевизор пультом, и комната погрузилась в почти полную темноту, нарушаемую лишь слабым светом из окна. Он направился в ванную. Под холодной струёй воды он тер лицо куском мыла, смывая с себя следы чёрного фломастера. Вода в раковине быстро почернела. Он смотрел на своё отражение в потёртом зеркале над умывальником: усталые глаза, бледную кожу, на которой ещё оставались серые, размазанные разводы, въевшиеся в поры. Полностью отмыться не удалось, но следы «мистера Роберто» стали менее явными, превратившись в грязь на подбородке. Он вытер лицо полотенцем и, оставив свет в ванной гореть, вернулся в гостиную. Катя, казалось, уже спала, её дыхание было ровным и глубоким. Он постоял рядом, но потом не удержался. Ему нужно было знать правила этой новой, странной игры. — Ты ещё не спишь? У меня вопрос есть, — прошептал он, присаживаясь на край дивана. Она пошевелилась, не открывая глаз, и её голос прозвучал тихо, сквозь сонную вату: — Слушаю внимательно. — Я, как твой верный слуга, должен весь месяц с тобой жить, или мне каждый день приходить к тебе? Я просто интересуюсь, — он старался говорить как можно тише, но вопрос был важным. Она открыла один глаз, зелёный и сонный, и посмотрела на него. — Ещё спрашиваешь… Конечно, тут жить будешь, — её голос был твёрдым, без колебаний, как будто это было самым очевидным решением в мире. Рома не мог сдержать лёгкой усмешки, смешанной с облегчением. — Не боишься? — спросил он, поднимая брови. Она фыркнула и снова закрыла глаза, уткнувшись носом в подушку. — Так, ладно… Понял, принял, — сдался он. Потом его лицо стало серьёзнее. — Но мне надо уйти сейчас. Ненадолго и срочно. Она не ответила, уже снова проваливаясь в сон. Он постоял ещё мгновение, убедившись, что она действительно спит, а не притворяется, чтобы потом улизнуть. Рома прошёл на кухню. Открыв холодильник, он набрал в пакет то, что нашёл: пару морковок, яблоко, огурец. Еда не для человека. Выключив свет на кухне и в прихожей, он бесшумно вышел из дома, аккуратно закрыв дверь. Воздух был свеж и прохладен, навевая скорое окончание лета. Он быстрым шагом направился через деревню к дому, где когда-то жила Полина. Парень открыл скрипучую калитку и вошёл во двор. Тишина здесь была иной, наполненной запахом трав и дерева. Он остановился, прислушался. Потом тихо присвистнул и пошаркал ногой по земле. Из-за угла сарая показалась маленькая, тёмная фигурка. Козлёнок. Меристофель. Он стоял неуверенно, его большие тёмные глаза смотрели на него всё ещё с опаской. Рома присел на корточки, сделавшись меньше, и достал из пакета морковку. Он протянул её, держа на раскрытой ладони. — И всё же ты такой миленький, — прошептал он, и его голос в ночной тишине звучал непривычно мягко. Козлёнок настороженно потянулся, обнюхал воздух, потом лакомый кусочек. Наконец, доверившись, он взял морковку с его руки, его мягкие губы коснулись ладони. Рома замер, наблюдая, как маленькое животное с хрустом уплетает угощение. Другой рукой он медленно, очень осторожно протянул её и коснулся шершавой, тёплой шерсти на голове козлёнка. Тот вздрогнул, но не отпрянул, продолжая жевать. — Молодец, — похвалил Рома, продолжая гладить его — сначала по голове, потом по шее. Его движения были неторопливыми, успокаивающими. — Вот так. Ничего не бойся. Козлёнок, кажется, привык к нему. Он доел морковку и потянулся к пакету в поисках следующего лакомства. Рома улыбнулся, доставая яблоко. Пока животное ело, в его голове, сама собой, возникла идея. «Хм, а может, его забрать на время? А то мотаться сюда постоянно неудобно…» — подумал он. Но тут же мысль наткнулась на препятствие. Он живёт теперь у Кати, а не у себя. И козлёнок — не его. Он вздохнул. Нужно будет спросить. И Полину (или Аполлинарию, чёрт её пойми), и Катю. Без спроса забирать чужое, даже временно, он не мог. Убедившись, что козлёнок сыт и доволен, Рома встал, потрепал его за ухом на прощание. — Ладно, пока. Ещё навещу, — пообещал он тихо. Он вышел из двора, тщательно закрыв калитку, чтобы любопытное животное не сбежало. Возвращался он тем же путём, уже по светлеющей улице. В доме Кати было тихо и темно. Он снял обувь в прихожей, прошёл в гостиную. Она всё ещё спала на диване. Рома постоял, глядя на неё, потом тихо прошёл в гостевую комнату — маленькую, почти пустую комнату с узкой кроватью и комодом. Усталость навалилась на него всей своей тяжестью — физической, эмоциональной. Он, даже не раздеваясь, повалился на кровать. Глаза сами собой закрылись. Последней мыслью перед тем, как сознание погрузилось в тёмные, глубокие воды сна, было смутное ощущение, что сегодня, несмотря на смерть, расставание, ненависть, слезы и страх, что-то важное, хрупкое и хорошее всё-таки удалось спасти. И что завтра нужно будет начинать всё сначала, но уже с этой новой, странной точки отсчёта.