#Жизньболь

Сон был чёрным, бездонным и коротким, как обморок. Сознание прорвалось сквозь него резко, болезненно, подчиняясь не будильнику, а всепоглощающему, скручивающему спазмами чувству пустоты где-то под рёбрами. Катя проснулась средь бела дня — свет бил в незашторенное окно гостевой комнаты, заливая всё вокруг жёсткой, безжалостной ясностью. Первой мыслью, отчётливой и физической, было осознание: она умрёт. Сейчас. Не от страха, не от магии, а от простого, звериного голода, который скручивал её внутренности в тугой, ноющий узел. Она встала, её ноги были ватными. Нужна еда. Сейчас. Она бродила по тихому дому, прислушиваясь, и вскоре нашла его. В соседней комнате, на узкой кровати, под простыней, свернувшись калачиком, спал парень. Его каштановые волосы были растрёпаны, лицо, даже во сне, казалось, не до конца расслабленным. Без церемоний Катя подошла к кровати и тряхнула спящего за плечо. — Эй! Роберто хренов, я есть хочу! — её голос, хриплый от сна и голода, прозвучал в утренней тишине как выстрел. Парень на кровати вздрогнул, его веки зашевелились. Пробуждение было медленным, тяжёлым, сопротивляющимся. Он приоткрыл один глаз, увидел её склонившееся над ним лицо и с глухим стоном попытался отвернуться к стене. — Ну приготовь себе что-нибудь, не маленькая же, — пробормотал он, голос его был густым, пропитанным сном. Глаза снова слипались. Катя нахмурилась, её терпение, и без того отсутствующее, лопнуло. — Вообще-то маленькая, мне всего пятнадцать, — заявила она с детской прямолинейностью. Это заявление заставило его окончательно открыть глаза. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. — Кать, тебе восемнадцать, — поправил он устало. — А тебе тридцать, — парировала она без тени сомнения. — Нет. — Вот и я о том же. Он провёл ладонью по лицу, смахивая остатки сна. — Ты всё равно не маленькая и сможешь себе что-нибудь сделать, — пробормотал он, снова закрывая глаза, отчаянно цепляясь за последние крупицы покоя. Но она не отступала. Голод делал её настойчивой, как голодный котёнок. — Ну приготовь что-нибудь! У тебя лучше, чем у меня, получается… — Я сплю, — было его последним, слабым бастионом. Катя склонилась над ним ещё ниже. — Что мне сделать, чтобы ты приготовил мне поесть? — Дать поспать. — Кроме этого! — Ничего тогда. Она выпрямилась, скрестив руки. Голод и раздражение сливались воедино. — Да чё ты такой вредный? Сонный взгляд из-под полуприкрытых век встретился с её горящими зелёными глазами. — Такой же вопрос к тебе. Это был тупик. Тогда в её голове, подогреваемой потребностью, созрел план. Безрассудный, глупый, но прямой. — Я есть хочу. Если не приготовишь — съем тебя! — бросила она, и в её голосе прозвучала не шутка, а чистая, неконтролируемая решимость голодного хищника. Парень на кровати даже не пошевелился. Его губы, подёрнутые утренней сухостью, шевельнулись. — Начинай. Это было приглашением. Вызовом. И она его приняла. Не раздумывая, Катя развернулась и быстрыми шагами вышла из комнаты. Через минуту она вернулась. В её руке, уверенно и деловито, лежал длинный кухонный нож с узким лезвием. Свет играл на металле, отбрасывая на стену скользящие блики. Она подошла к кровати и встала рядом, изучающе глядя на лежащую фигуру, как мясник на тушу. — С чего бы начать… — задумчиво проговорила она вслух, и в её тоне была неподдельная заинтересованность. Этот тон, это холодное любопытство, наконец, пробилось сквозь завесу его сна. Рома открыл глаза. Полностью. Его взгляд скользнул с её лица на блестящий клинок в её руке, потом снова поднялся к её глазам. В них не было безумия, только та же самая простая решимость, с которой она требовала завтрак. — Ты чё? Дура, что ли? — его голос, ещё хриплый, теперь приобрёл оттенок настоящего, протрезвляющего изумления. Она пожала плечами, не опуская ножа. — Ты сам разрешил. — Ну ты же не на полном серьёзе меня есть собралась… — он приподнялся на локте, не сводя с неё глаз. Катя наклонила голову. — Я вполне серьёзно собралась это сделать. Ты дал полное согласие. Он уронил голову на подушку и что-то тихо, но выразительно пробормотал в её ткань. Звучало это как «ебанутая…». Девушка проигнорировала этот бубнёж. — Так ты будешь мне готовить завтрак или нет? — спросила она, постукивая плоской стороной лезвия по ладони. Молчание повисло тяжёлым, абсурдным облаком. Потом парень на кровати тяжело, со всей грудью, вздохнул, словно выдыхая последние остатки сна, сопротивления и здравого смысла. Он сел, спустил ноги с кровати и потёр глаза. — И тебе доброе утро, — произнёс он наконец, и в его голосе звучала полная, безоговорочная капитуляция. — Буду. И что тебе приготовить? Победа озарила её лицо мгновенной, солнечной улыбкой. Нож был тут же забыт, его кончик упёрся в пол. — Овсянку хочу. — Окей… Парень встал, прошёлся рукой по спутанным волосам и босыми ногами поплёлся в сторону кухни. Катя последовала за ним, как тень, всё ещё сжимая в руке нож, словно трофей. На кухне он молча взял кастрюлю, насыпал овсяных хлопьев, налил молока. Движения его были автоматическими. Запах заполнил кухню — простой, домашний, успокаивающий. Поленившись готовить что-то отдельно для себя, он просто удвоил порцию. Через несколько минут на столе стояли две миски с дымящейся кашей. — Ешь, — коротко бросил Рома, поставив миску с овсянкой прямо перед Катей. Парень устало опустился на стул напротив, принявшись за свою порцию без энтузиазма, механически зачерпывая ложку за ложкой. Катя же, забыв о минувшем противостоянии, с радостным азартом набросилась на еду. Горячая, сладковатая каша казалась ей сейчас лучшим пиршеством на свете. Она ела быстро, жадно, причмокивая от удовольствия. — Спасибо! — выдохнула она между двумя ложками, и в её голосе прозвучала искренняя, почти детская благодарность. Пока её сознание было занято насыщением, в глубине, на самой задворках памяти, шевельнулась мысль, чужая и навязчивая: «Надо Васю и Виталика покормить». Мысль промелькнула, как тень за окном, не вызвав ни вопросов, ни тревоги. Просто факт, который нужно было учесть. Рома наблюдал за ней краем глаза, следя, чтобы она не подавилась. Когда первая голодная спешка у неё прошла, он нарушил тишину, уже более мягко. — Вкусно тебе? Девушка лишь энергично кивнула, её щёки были набиты кашей. Парень позволил себе слабую, почти незаметную улыбку. — Тебе ещё что-то от меня надо? — спросил он, доедая последнюю ложку из своей миски. Катя подняла голову, её глаза задумчиво сузились. Она облизала ложку, медленно обдумывая следующий приказ для своего «слуги». — Можешь в магазин сходить? — наконец выпалила она. Рома отставил пустую миску и облокотился на спинку стула, скрестив руки на груди. — Могу. А за чем? — Купи всё, что захочешь. Только в пределах разумного, — величественно изрекла она, махнув рукой, словно даруя ему неслыханную милость. Парень приподнял бровь. — Ты имеешь в виду из еды, или вообще всё, что захочу? И вообще, зачем идти в магазин, если в этом нет необходимости? — его голос звучал устало-рационально. Он уже мысленно составлял список возможных последствий: «Что, если пока его не будет, её снова накроет паника или она решит исследовать окрестности с ножом?» Блондинка нахмурилась, явно не ожидая допроса. — Из еды, — уточнила она, как будто это было очевидно. Рома вздохнул, сдаваясь. В конце концов, запасы в доме действительно были скудными, а идея ненадолго выйти, подышать воздухом и прийти в себя после утреннего кошмара с ножом казалась заманчивой. — Ладно. Он встал, собрал со стола свою пустую тарелку и отнёс её в раковину. Потом прошёл в прихожую, натянул на босые ноги кроссовки, не завязывая шнурки, и накинул на плечи лёгкую куртку. В кармане нащупал немного денег — должно было хватить на самое необходимое. — Я скоро, — бросил он через плечо, уже открывая дверь. Катя, уже доедающая свою кашу, лишь небрежно махнула ему рукой, полностью поглощённая процессом. Парень покачал головой, не услышав ответной реакции, но вышел, притворив дверь не до конца, на всякий случай. Утреннее солнце ударило ему в лицо, заставив на мгновение зажмуриться. Воздух был свеж, пахло нагретой за день пылью, травой и далёким дымом. После затхлой атмосферы дома, полного странностей и напряжения, эта обыденность показалась почти нереальной. Он глубоко вдохнул и зашагал по знакомой дороге, ведущей к небольшому продуктовому магазину, хозяином которого был вечно недовольный мужик лет пятидесяти. Сама мысль о простом, понятном деле — выбрать продукты, заплатить, вернуться — действовала успокаивающе. Это был якорь в безумном море последних суток. Шаги его по пыльной дороге были размеренными, твёрдыми. Он старался не думать о том, что ждёт его по возвращении, не думать о её пустых, ничего не помнящих глазах. Он просто шёл, слушая, как под ногами хрустит гравий, и глядя на знакомые крыши, покосившиеся заборы и редких прохожих, которые косились на его лицо.

***

Полиэтиленовый пакет оттягивал руку, набитый доверху простой, необходимой едой. Ритмичный шуршание наполнял тишину короткой дороги обратно. Возвращение заняло считанные минуты. У крыльца дома Кати он замедлил шаг, сделал ещё один глубокий вдох уличной свободы и переступил порог. — Я вернулся, — объявил он, толкая дверь ногой и заходя внутрь, стараясь звучать как можно обыденнее. Ответ пришёл не из кухни. Из полумрака коридора выплыла Катя. И не одна. Под руку с ней, прижимаясь к её боку, шла девочка. Лет шестнадцати, не больше. Катя вела её с властной, почти материнской уверенностью. — Быстро ты, — бросила Катя через плечо, даже не глядя на него. — Будь добр, разбери пакет. И, не дожидаясь ответа, повела свою спутницу дальше по коридору, к лестнице на второй этаж. Их шаги затихли наверху. Рома замер посреди прихожей, пакет всё ещё в руке. В голове зароились вопросы, резкие и тревожные. Кто это? Откуда взялась? Он ушёл на десять минут, максимум! В доме, кроме них, никого не было. Это снова магия? Или что-то похуже? Сдавленное рычание вырвалось у него из груди. Он швырнул пакет на ближайший стул в кухне, где тот беспомошно шуршал, и принялся механически раскладывать продукты по столу. Действия были резкими, отрывистыми. Консервы громко стучали о столешницу. Яйца он едва уберёг от падения. Всё его внимание было приковано к потолку, откуда доносились приглушённые шаги, тихий голос Кати, а потом — щелчок закрывающейся двери. Как раз когда последний предмет — пачка чая — заняла своё место на полке, а пакет смялся в пустой комок, на кухне снова появилась хозяйка дома. Она прошла мимо него к шкафу, достала кружку и, включив кран, налила воды. Выпила залпом, будто гасила внутренний пожар. Рома медленно повернулся к ней, опершись о край стола. — А что это за девочка была только что? — спросил он, стараясь сохранить нейтральный тон. — Откуда она вообще? Я же на пять минут ушёл. Катя поставила кружку в раковину и обернулась. На её лице было спокойное, почти безучастное выражение. — Это Василиса. Дочь моя. А что? — произнесла она так, будто сообщала о погоде. Слова повисли в воздухе, такие нелепые и невозможные, что мозг отказывался их обрабатывать. — Что? — выдавил из себя Рома, его собственный голос прозвучал глухо. Она нахмурилась, словно он говорил на непонятном языке. — Что? — повторила она, вытирая мокрый подбородок тыльной стороной ладони. — Какая дочь? Ты о чём? — уже почти крикнул парень, с трудом сдерживая нарастающую панику. — Приёмная, — уточнила Катя, как будто это всё объясняло. Рома провёл руками по лицу. — Нафига она тебе? — прозвучал вопрос, полный откровенного непонимания и дурного предчувствия. Блондинка скрестила руки на груди, её поза стала оборонительной. — Ты что-то против имеешь? — Ну, как сказать… скорее да, чем нет, — честно признался он, не в силах врать. Всё это было слишком. Слишком странно, слишком внезапно, слишком опасно. — А чем она тебе не нравится? — в её голосе прозвучала лёгкая обида, как будто он критиковал её выбор платья. Рома задохнулся от абсурдности вопроса. — Просто… мне теперь ещё и с ней жить? Сколько ей хоть? — он пытался вернуть разговор в хоть какие-то практические рамки. — Ей шестнадцать, — ответила Катя и отвернулась, будто тема исчерпана. — Ясно. Так зачем она тебе? Просто чтобы была? — Да. Пусть живёт у меня. Это куда уж лучше детдома, — её голос прозвучал с внезапной, ледяной твёрдостью. В этих словах сквозило что-то личное, какая-то глубоко спрятанная боль или убеждённость, которую она не собиралась объяснять. Рома смотрел на её профиль, на напряжённую линию губ. Спорить было бесполезно. Но ему нужно было понять. Увидеть своими глазами. Поговорить с этим внезапным «приёмным ребёнком», появившимся из ниоткуда. — А ты куда её отвела? — спросил он уже тише. — Поговорить хочу. — Наверху, в спальне, — буркнула она, отвлекаясь на что-то за окном. — Спасибо. Не дожидаясь дальнейших комментариев, Рома развернулся и направился к лестнице. Деревянные ступени скрипели под его ногами. Второй этаж дома был тихим и полумрачным. Он прошёл по короткому коридору и остановился у закрытой двери в комнату, которую Катя показала девочке. Он постоял секунду, собираясь с мыслями. Потом постучал костяшками пальцев в дерево — дважды, коротко и чётко. — Туки-туки. Привет, — произнёс он, открывая дверь и заглядывая внутрь, стараясь, чтобы его голос звучал как можно менее угрожающе. Комната была маленькой, залитой спокойным светом из окна. В воздухе витал слабый запах свежего постельного белья. Василиса сидела на краю кровати, поджав под себя ноги. Её спина была прямой, но поза не выглядела напряжённой. Она тихо, почти неслышно напевала себе под нос какую-то незамысловатую мелодию, глядя в окно на ветви старой яблони во дворе. В этом было что-то детское, умиротворённое. Стук в дверь заставил её обернуться. Её большие голубые глаза, широко распахнутые, встретились с взглядом вошедшего парня. В них не было испуга, лишь любопытство и лёгкая настороженность. — Привет, — мягко поздоровалась она, и её голосок прозвучал тихо, но без дрожи. Рома, стоя в дверном проёме, почувствовал неожиданное облегчение. Девочка не выглядела запуганной или враждебной. Он сделал шаг внутрь, оставляя дверь приоткрытой. — Ты это, только не пугайся меня, а то подумаете опять, что я какой-нибудь маньяк-насильник, а мне этого не надо, — начал он с лёгкой, самоироничной улыбкой, пытаясь разрядить обстановку. — Просто пришёл познакомиться. Меня Рома зовут, а тебя? Он подошёл чуть ближе, но сохранил дистанцию, давая ей пространство. Василиса внимательно посмотрела на него, её взгляд скользнул по его лицу, по простой одежде, по открытому выражению. — Ты не выглядишь страшным, чтобы так думать, — честно констатировала она. Потом поднялась с кровати и, с детской непосредственностью, протянула ему руку. — Меня Василиса зовут. Приятно познакомиться. Он принял её руку. Ладонь была маленькой, прохладной и немного шершавой. Пока они пожимали руки, Рома успел разглядеть её получше: длинные русые волосы, ещё слегка влажные у кончиков, падающие на плечи. Простое, миловидное лицо с правильными чертами и теми самыми большими, светлыми глазами. На ней была свежая, простая одежда — голубые джинсы и розовая футболка. Она выглядела… обычной. Слишком обычной для этого дома. И в этой обычности была своя тревожная загадка. — Приятно, — ответил он, отпуская её руку и по-настоящему улыбнувшись. — А… Расскажи о себе что-нибудь. Василиса вернулась на своё место на кровати, устроившись поудобнее. — Ну, мне недавно исполнилось шестнадцать лет. Я люблю рисовать и очень люблю маму, — произнесла она, и на её лице расцвела тёплая, искренняя улыбка при последних словах. Это «мама» снова кольнуло Рому где-то глубоко внутри. — Маму? В смысле, Катю? — уточнил он, стараясь звучать спокойно. — Да, её, — кивнула девочка, и в её глазах загорелся тот же свет обожания, который Рома когда-то видел в глазах Кати, когда она смотрела на Полину или на него самого в те редкие спокойные моменты их отношений. Он опустил взгляд, пряча внезапную горечь. — Я тоже её люблю… Ну, любил… Не знаю… — слова сорвались с губ сами, тихие и сбивчивые. Василиса внимательно посмотрела на него, и её выражение стало чуть более понимающим. — Понятно. Она самая лучшая девушка, которую я встречала, — прошептала она, мечтательно вздохнув и глядя куда-то в пространство, будто вспоминая что-то очень дорогое. — Понимаю… — Рома прошелся рукой по волосам. — Но она сильно изменилась. По крайней мере, по отношению ко мне. Не могу сказать, что в лучшую сторону, к сожалению. Девочка нахмурилась, словно пытаясь осмыслить эту информацию. — А ты ей кем приходишься? — спросила она прямо. Рома вздохнул. — Ну, вообще, парень. Но сейчас она так не думает. Слово «парень» повисло в воздухе. Лицо Василисы внезапно изменилось. Лёгкая, светлая улыбка сползла с её губ, глаза потускнели. Она тихо протянула: — Парень.? Понятно… — и тут же опустила голову, пряча взгляд. Парень замер, наблюдая за этой мгновенной переменой. Внутри что-то ёкнуло — тревогой, подозрением. — А что? — осторожно спросил он. Девочка резко встряхнула головой, заставляя влажные пряди колыхнуться. — Да нет, всё хорошо, — она подняла на него взгляд, и на её лице появилась натянутая, неестественная улыбка, которая не дотягивала до глаз. Рома присел на край стула у туалетного столика, чтобы быть с ней на одном уровне. Он помедлил, выбирая слова. — Можешь что-нибудь спросить, если есть вопросы. Я отвечу на них. Василиса молчала несколько секунд, перебирая складки на своём одеяле. Потом тихо, почти шёпотом, спросила: — Почему ты говорил, что мама изменилась? Что с ней случилось? Вопрос был задан с такой искренней заботой, что Рома почувствовал укол вины за свою скрытность. — Как бы тебе объяснить… — он замялся, потирая виски. — Она потеряла сознание, а когда очнулась, всё забыла. Что-то она, конечно, помнит… но вот меня — совсем нет. Голубые глаза девочки наполнились неподдельным сочувствием. — Правда? Тебе грустно, наверно… Рома натянуто улыбнулся, махнув рукой, будто отмахиваясь от мухи. — Всё нормально. — Точно? — она прищурилась, словно видя его насквозь. — Мне было бы очень грустно, если бы мама меня забыла… Её слова, такие простые и честные, попали прямо в цель. Он вздохнул, сдаваясь. — Главное, что с ней всё в порядке. Остальное не важно. Думаю, ты со мной согласишься. Василиса смотрела на него ещё мгновение, потом медленно кивнула, и в этом кивке была мудрость, не по годам. — Ты прав, — тихо согласилась она, и на её лице снова появилось то задумчивое, отстранённое выражение. Рома встал, чувствуя, что разговор исчерпан — по крайней мере, на данный момент. Ему нужно было время, чтобы переварить всё это. — Ладно, я, наверное, пойду. Исполнять пожелания твоей мамы, — сказал он с лёгкой усмешкой. Потом, уже в дверях, обернулся. — Кстати, не хотела бы прогуляться сегодня? Просто так, подышать воздухом. Предложение вылетело спонтанно, но оно казалось хорошей идеей — вывести её из этой комнаты, посмотреть, как она поведёт себя на улице. Василиса подняла на него взгляд, и в её глазах промелькнула тень сомнения. — Хотела бы. Только если мама с нами пойдёт. — Почему? Ты боишься? — мягко спросил Рома. Она покачала головой. — Нет. Просто хочу, чтобы мама с нами пошла. В её тоне не было каприза, лишь твёрдая, спокойная уверенность. Эта привязанность, возникшая буквально из ниоткуда, снова заставила его насторожиться. — Я спрошу, пойдёт ли она или нет, — пообещал он. На лице Василисы расцвела настоящая, тёплая улыбка. Рома кивнул на прощание и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Он стоял в коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, слушая, как в комнате снова зазвучало тихое, беззаботное напевание. В голове стучал один и тот же вопрос: «Кто ты, девочка? И что тебе на самом деле нужно от Кати?»

***

Рома спустился в гостиную, где Катя устроилась на старом диване, задумчиво перебирая пальцами бахрому на подушке. Он опустился рядом, пружины скрипнули под его весом. Между ними оставалось небольшое пространство, наполненное светом и невысказанным напряжением. — Милая девочка, — начал он, глядя прямо перед собой, на пыльную поверхность телевизора. — И тебя очень любит. Прям как родную маму, — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — В общем, не хочешь, чтобы мы все вместе вышли с ней на улицу? Она очень застенчивая. Мне кажется, она и гулять-то не ходит, мир не видела совсем. Что скажешь? Катя повернула к нему голову. На её лице, обычно таком напряжённом или насмешливом, появилось мягкое, почти нежное выражение. — Отличная идея. Я не против, — ответила она, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, одобрительной улыбке. Облегчение, сладкое и неожиданное, разлилось по его груди. — Здорово… — выдохнул он и не смог сдержать широкого, усталого зевка, прикрыв рот ладонью. — Всё ещё спать хочу, из-за кого-то… — добавил он уже ворчливо, бросая на неё искоса поддельно-сердитый взгляд. Она прищурила свои зелёные глаза, и в них вспыхнул знакомый озорной огонёк. — Из-за кого же? — Из-за тебя, — буркнул он, но в его тоне не было злобы, лишь усталая констатация факта. Катя откинулась на спинку дивана, изображая полную невинность. — Не помню такого. — Ну, конечно, не помнит она… — пробормотал Рома, снова потирая лицо. Тогда она наклонилась к нему, сокращая расстояние между ними. Её голос стал тише, вкрадчивым. — Поцелуй — и всё сразу вспомню. Слова повисли в воздухе, горячие и неожиданные. Рома отпрянул, широко раскрыв глаза. Он смотрел на неё, на её чуть приоткрытые губы, на смеющийся взгляд, и сердце у него ёкнуло — болезненно и сладко. — Да? А ты заслужила? — выпалил он, защищаясь сарказмом. Она нахмурилась, делая вид, что искренне задумалась. — Как заслужить? — Как заслужить? — он фыркнул, и в его голосе прорвалось накопленное за день раздражение, смешанное с болью. — А ты сама догадаться не в состоянии, глупенькой стала? Для начала… будить по утрам нормально, а не как сегодня. Я согласился быть слугой только ради того, чтобы наладить с тобой отношения, и вчера вечером я думал, у нас получилось, но видимо… не совсем. Всё ещё ты какая-то грубая, как мне кажется. Ещё — называть не «лысым», а по имени. Мне продолжать, или этого для тебя хватит? — он выпалил всё это одним духом, и пока говорил, его взгляд бежал по её лицу: по широко раскрытым зелёным глазам, по чуть приоткрытым от удивления губам, по гладким щекам, на которых выступил лёгкий румянец. И в ту же секунду он понял — понял всем нутром, — что зря. Зря сказал. Потому что за этим потоком претензий скрывалось другое: дикая, ноющая тоска по тем прикосновениям, по тем тихим, тёплым поцелуям, что были раньше. По тому доверию, что теперь лежало в обломках. Но слово — не воробей. Катя слушала его, не перебивая. Когда он закончил, её лицо стало каменным. Улыбка исчезла без следа. — Ты день со мной живёшь, а уже столько претензий, — протянула она с издёвкой. — Ну, ладно. Как хочешь… лысый. И с этими словами она резко встала с дивана и, не глядя на него, направилась на кухню. — Да не лысый я! — не сдержался он, крикнув ей вслед. С кухни донёсся её звонкий, насмешливый голос: — Лысая бошка, дай пирожка! — Тебе не дам! — отбил он, уже втягиваясь в этот детский спор. — А кому дашь? — парировала она, и в её тоне снова появилась знакомая дерзость. Рома вздохнул, прислонившись головой к спинке дивана. — Хороший вопрос. Но ответа я не знаю. Через минуту Катя вернулась, держа в руках стакан воды. Она остановилась в проёме, прислонившись к косяку. — Кстати, ты умеешь пирожки готовить? — спросила она с деловым видом, будто между ними не было только что произошедшей стычки. — Нет, не умею, — честно признался он. — А жаль. Неумёха ты, Роберто. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах вспыхнул ответный огонёк. — А ты даже кашу сварить себе не можешь, так что неумёха здесь — ты. Она скрестила руки, её поза стала вызывающей. — Вообще-то могу. Но на ближайший месяц ты моя слуга, которая должна выполнять все мои поручения. Рома почувствовал, как внутри что-то перегорает. Усталость, обида, желание хоть как-то вернуть контроль над ситуацией. — Ну, раз можешь, значит, ужин ты сегодня сама готовишь, — заявил он с нагловатой бравадой, которой сам же испугался. Катя лишь фыркнула. — Тогда я только себе готовлю. — Идёт. А я и без еды могу прожить. Она прищурилась, подходя ближе. — Хочешь быть худым и костлявым, как Кощей Бессмертный? — Ну, нет. А тебя это разве беспокоит? — спросил он, не без надежды. Она отвернулась, разглядывая свои ногти. — Вообще не должно, но почему-то — да. Её признание, такое неохотное, снова согрело его изнутри. — Если пропущу один приём пищи, то ничего не произойдёт. — Произойдёт, — она повернулась к нему, и её лицо внезапно стало серьёзным, даже пугающим. Она понизила голос до драматического шёпота. — Твой живот будет петь серенады ночью. Рома не смог сдержать улыбки. — Я и так в другой комнате сплю. Ты всё равно этого не услышишь. — Зато буду представлять это всю ночь и в итоге не усну. — Тогда готовь на двоих, — заключил он с логикой, против которой не было возражений. Она вздохнула с преувеличенной скорбью. — Негоже госпоже слугам ужин готовить. — Знаю… — он сдался, поднимаясь с дивана. — Гулять пойдём? — Да. Только немного позже, — согласилась она, и её взгляд снова стал рассеянным, будто она уже строила планы. Вспомнив о другом важном деле, Рома ковырнул носком пол. — А, кстати… Ты не будешь против, если у тебя дома будет жить козлёнок? Временно. Катя нахмурилась. — Чё, прям дома? — Во дворе, — поспешил уточнить он. Её лицо прояснилось. — Тогда мне пофиг. — Супер. Значит, не против, — он кивнул, облегчённый. Потом его лицо омрачилось новой мыслью. — Бля, мне же ещё за вещами своими сходить надо. Катя махнула рукой, уже отворачиваясь, её внимание переключилось на что-то другое. — Иди сходи. Я пока с Васей… поиграю. Слово «поиграю» прозвучало как-то слишком невинно и оттого немного тревожно. Но Рома отогнал подозрения. Он кивнул, нашёл свои кроссовки, уже завязанные на этот раз, и, натянув куртку, вышел на улицу. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, оставив его одного с тихой деревенской улицей и списком дел, который казался единственной ясной и понятной вещью в этом дне. Тишина, оставшаяся после ухода Ромы, была густой и звонкой. Катя постояла посреди гостиной, прислушиваясь к скрипу половиц под собственными ногами, к тихому мурлыканью Ежевики где-то за диваном, к биению собственного сердца, которое вдруг застучало чуть быстрее. В доме теперь были они вдвоём. Она и та девочка. Не раздумывая, светловолосая направилась к лестнице. Её шаги по деревянным ступеням были лёгкими, почти бесшумными. Она не стала стучать в дверь спальни на втором этаже — это был её дом, её пространство. Она просто надавила на ручку и вошла внутрь. Комната была залита спокойным послеполуденным светом. Василиса сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела во двор. При звуке открывающейся двери она обернулась. Увидев Катю, её лицо озарилось мгновенной, сияющей улыбкой, которая казалась искренней до боли. — Как ты тут? — спросила Катя, останавливаясь посреди комнаты. Её голос прозвучал мягче, чем обычно. — Мне здесь нравится, — ответила девочка, и её голосок был тёплым, полным доверия. Она спрыгнула с подоконника и сделала шаг навстречу. — Спасибо, мама. Слово «мама», произнесённое так просто, снова странно отозвалось где-то в глубине Катиной груди. Не памятью, а каким-то смутным, инстинктивным чувством. Она подошла к кровати и присела на край, пружины слегка прогнулись. — Хочешь, поиграем во что-нибудь? — предложила она, и в её тоне, неожиданно для неё самой, прозвучала какая-то неуверенная, почти робкая нотка. Как будто она сама не была до конца уверена, как вести себя с этим внезапным «ребёнком». Василиса мгновенно оживилась. Она подбежала и уселась рядом, так близко, что их бёдра почти соприкоснулись. Её большие голубые глаза сияли. — Давай в «правду или действие»? — предложила она, и в её взгляде промелькнул знакомый Кате огонёк — смесь застенчивости и скрытого азарта. Катя кивнула, не в силах отказать этому сияющему лицу. — Хм, давай. Правда или действие? — начала она, чувствуя, как входит в роль, в эту простую, детскую игру, которая казалась островком нормальности в её искажённом мире. — Правда, — без колебаний ответила Василиса. Первый вопрос напросился сам собой, подогретый утренней тревогой и разговором с Ромой. — Рома тебе ничего плохого не сделал? — спросила Катя, внимательно наблюдая за лицом девочки. Та покачала головой. — Нет. Он хороший. Ответ прозвучал так искренне, что Катя почувствовала странное облегчение, смешанное с лёгкой досадой. Почему-то ей не хотелось, чтобы этот парень оказался плохим в глазах Василисы. — Правда или действие? — теперь очередь была за девочкой. Её голос стал тише, задумчивее. Катя на секунду заколебалась. «Правда» могла привести к неудобным вопросам о её прошлом, о котором она сама не помнила. — Действие, — наконец выбрала она, стараясь звучать уверенно. — Ну? Василиса опустила взгляд, её пальцы забегали по складкам одеяла. Она покраснела — лёгкий, нежный румянец выступил на её бледных щеках. — Поцелуй меня… — прошептала она, почти неслышно. Воздух в комнате словно сгустился. Катя замерла. Просьба была неожиданной, интимной, выходящей за рамки обычной детской игры. — Эм… куда? — уточнила она, её собственный голос прозвучал неуверенно. Девочка подняла на неё взгляд, и в её голубых глазах читалась такая чистая, незамутнённая надежда и одновременно страх быть отвергнутой, что сердце Кати сжалось. — В губы… — ещё тише выдохнула Василиса. И тут же, словно испугавшись собственной смелости, поспешно добавила, опуская голову так низко, что подбородок почти упёрся в грудь: — Если ты не хочешь, можешь это не делать… Её шея и уши горели ярким алым цветом. Она выглядела такой хрупкой, такой беззащитной в своей внезапной просьбе и стыде за неё. Катя смотрела на этот склонённый затылок, на тонкую шею, на дрожащие плечи. Внутри неё боролись противоречивые чувства: смущение, неловкость, какая-то странная нежность и… понимание. Понимание того, насколько одинокой и жаждущей ласки, самой простой человеческой ласки, должна была быть эта девочка, чтобы попросить об этом вот так, в игре. Она медленно протянула руку. Её пальцы, осторожные, коснулись подбородка Василисы и мягко приподняли её голову. Девочка сопротивлялась, не решаясь встретиться взглядом, но Катя была настойчива. Когда их глаза наконец встретились, девушка по-доброму, ободряюще улыбнулась. В этой улыбке не было ни насмешки, ни осуждения. — Ну ты чего? — тихо сказала она. — Если хочешь… я сделаю это… Голубые глаза расширились, наполнились немым вопросом и зарождающейся радостью. — Правда? — прошептала Василиса, её губы чуть дрогнули. — Правда… — подтвердила Катя, и её собственный голос стал тихим, почти шёпотом. Девушка медленно наклонилась. Расстояние между ними сокращалось. Она чувствовала прерывистое, тёплое дыхание девочки на своём лице, видела, как та зажмурилась в предвкушении и страхе. Катя закрыла глаза в последний момент. Её губы, мягкие и слегка суховатые, коснулись губ Василисы.

***

Дорога до собственного дома, мимо знакомых покосившихся заборов и заросших палисадников, казалась Роме островком нормальной жизни. Под ногами хрустел гравий, в воздухе пахло нагретой солнцем пылью и свежескошенной травой где-то вдали. Мысли его, однако, были далеки от идиллии. В голове крутился список: собрать вещи, взять кое-что из личных запасов еды, и… козлёнок. Мысль о том, чтобы мотаться к дому Полины каждый раз, казалась нелепой. Нужно было решить вопрос с Мефистофелем. Он замедлил шаг, доставая из кармана потрёпанный телефон. Прокрутил контакты, нашёл запись «Полина». Палец замер над кнопкой вызова. Теперь её звали иначе. Рафаил. Аполлинария. Кто она сейчас? Но козлёнок-то, скорее всего, всё ещё считался её питомцем. Нужно было спросить. Он нажал кнопку и поднёс аппарат к уху, слушая длинные гудки. Вместо ожидаемого тихого, теперь отстранённого голоса подруги, трубку взял мужчина. Голос был старческим, спокойным и немного усталым. — Добрый день, меня зовут Михаил. Чем могу помочь? — спросил он, без предисловий. Рома на секунду смутился, сбитый с толку. — А Полина где? Ну, то есть, Рафаил. Или Аполлинария, — поправился он, чувствуя, как слова звучат всё более нелепо. На том конце провода послышался задумчивый гул. — Рядом с городом деревня есть. Пешком часа два идти. Там лес есть, она там живёт. Рома зажмурился, чувствуя, как планы рушатся. Два часа — это только от города до той деревни. У него не было времени. — Пиздец… — не сдержался он. — А Вы можете как-нибудь связаться с ней там, нет? Мне просто спросить нужно… — Могу, — ответил Михаил без колебаний. — Я вам перезвоню минут через пять. — Спасибо, — выдохнул Рома и сбросил вызов. Он ускорил шаг, теперь уже почти бегом направляясь к своему дому. Пять минут прошли быстро. Он уже был в своей комнате, швыряя в спортивную сумку запасные джинсы, футболки, предметы гигиены, как телефон в кармане джинсов завибрировал, заиграла стандартная мелодия. Рома выхватил его, едва не уронив на пол. — Алло? — произнёс он, запыхавшись. — Я с ней поговорил, — донёсся спокойный голос Михаила. Сердце ёкнуло. — И? Что она сказала? Последовала короткая пауза. — Она сказала, что вы неблагодарный идиот и у вас нет мозгов. Поскольку вы мне не сказали, что ей нужно сказать, больше я от неё ничего не услышал. Рома прислонился лбом к прохладному стеклу окна. Да, звучало как она. Точнее, как-то, во что она превратилась. Горькая усмешка скривила его губы. — А… да… — пробормотал он. — Свяжитесь с ней ещё раз, пожалуйста, и спросите, можно ли я заберу Мефистофеля к себе на время. Он слышал, как Михаил что-то говорит в сторону, но голоса Полины не было слышно. Через мгновение старик вернулся к трубке. — Она сказала, что поговорит с вами только лично. Попробуйте помолиться или мысленно её позвать. Рома замер. Помолиться? Мысленно позвать? — Ладно… Допустим… Спасибо ещё раз. До свидания. Он отключился, швырнул телефон на кровать и продолжил собираться. Через десять минут сумка была готова. Рома взял её, ещё раз окинул взглядом свою комнату — пустую, пыльную, уже казавшуюся чужой, — и вышел, хлопнув дверью. На улице он остановился. Солнце пекло макушку. Нужно было идти обратно к Кате. Но сперва… Сперва нужно было выполнить абсурдный совет. Он отошёл в тень старого раскидистого клёна у своего забора, поставил сумку на землю. Вокруг было тихо, только шумели листья над головой и где-то вдали лаяла собака. Рома зажмурился. Молиться он не умел и не собирался. Но мысленно позвать… Он сосредоточился, представляя её лицо. Не новое, холодное и отстранённое лицо Аполлинарии, а старое, знакомое: большие голубые глаза Полины, её чёрные волосы, хрупкие плечи. Он попытался мысленно «крикнуть», протолкнуть намерение в пустоту. Парень стоял так с минуту, чувствуя себя полнейшим идиотом. Ничего не происходило. Только ветер шелестел листьями. С насмешкой выдохнув, он уже наклонился, чтобы взять сумку, как вдруг воздух перед ним дрогнул. Не как от жары, а иначе — будто пространство само по себе сделало вдох. Перед ним стояла фигура. Невысокая, худенькая, с чёткими, почти скульптурными чертами лица, которые казались и знакомыми, и чужими одновременно. Большие голубые глаза смотрели на него без тени прежней застенчивости, лишь с холодным, отстранённым ожиданием. За её спиной, чуть приподнятые, виднелись сложенные светлые крылья, отбрасывающие на землю дрожащие тени. — Ну, и чего ты хотел? — её голос прозвучал ровно, без интонации, как скрип замкнутой двери. Рома, на секунду остолбенев, собрался с мыслями. Сумка тянула его руку вниз. — Ничего особенного, — начал он, стараясь звучать так же деловито. — Просто решил забрать к себе на время Мефистофеля. Во-первых, чтобы не мотаться постоянно в твой дом, потому что мне это неудобно, а во-вторых, так он постоянно под присмотром. И вот я подумал, что будет неправильно, если я не спрошу у тебя разрешения. Вот и всё. Аполлинария слушала, её лицо оставалось каменной маской. Потом она медленно скрестила руки на груди, и этот жест казался одновременно защитным и презрительным. — Делай что хочешь. Коротко. Без эмоций. Но в этой краткости Рома уловил что-то ещё. Какую-то глухую, затаённую горечь, проступавшую сквозь ледяную оболочку. — А ты чего такая… обиженная, а? — рискнул он спросить, поднимая бровь. Голубые глаза сузились. — Обиженная? — она произнесла это слово, как будто впервые его слышала, пробуя на вкус. — Ну… такая, как бы… Можно и так сказать, обиженная, — упрямо настаивал он. — Что-то случилось? Тогда что-то в ней дрогнуло. Не лицо, а скорее воздух вокруг неё стал гуще, холоднее. Она резко распахнула крылья — движение было внезапным и мощным, сметающим с ближайших кустов пыль и сухие листья. — Подумай, если есть чем. Вы с Антоном вообще хороши, вдвоём, причём, — её голос сохранял ровность, но в нём впервые прозвучал металлический, режущий оттенок. Рома почувствовал, как в груди закипает знакомая, беспомощная злость. — Что? Из-за Кати? — вырвалось у него. — А как я должен был отреагировать на это? Поблагодарить тебя за то, что ты её убила? — Она сама попросила! — слова вылетели резко, нарушая её же ледяное спокойствие. — Я сделала, что она хотела. Но ты не подумал о том, что она этого хотела. Ты думал только о своих желаниях. — И что? — парировал он, чувствуя, как боль от той сцены снова просыпается, острая и живая. — Она тоже о моих не думала. И ты бы её при любом раскладе убила бы, не важно, хотела она этого или нет! Аполлинария сделала шаг вперёд. Её крылья напряглись. — Если бы она не убивала людей, я бы её не тронула! Я тебе это сказала, но твоя память слишком коротка для того, чтобы это запомнить! — Я помню, вообще-то! — огрызнулся он. — Да ну? Не заметила, — её губы искривились в подобии холодной усмешки. Рома с силой поставил сумку на землю, чтобы высвободить руки. Он чувствовал, как теряет контроль, но остановиться уже не мог. — Я не вижу никакой причины, чтобы злиться и обижаться на меня! Меня тоже можно понять. Когда человек, которого ты так любил и ценил, находится на ниточке от смерти, ты можешь всё что угодно с собой сделать! — он выкрикнул это, и его голос сорвался, выдав всю накопленную боль и страх тех минут на обрыве. В ответ воцарилась тишина, ещё более тяжёлая, чем крик. Аполлинария смотрела на него, и вдруг её ледяная маска дала трещину. В её глазах, таких ясных и бездонных, промелькнуло что-то неуловимое — не гнев, а скорее глубокая, немыслимая печаль. — Человек, которого я люблю больше своей жизни, считает меня грязной убийцей, — произнесла она тихо, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Не знаю даже, что хуже: смерть или это… — она сделала паузу, её взгляд, полный невысказанной муки, впился прямо в его глаза. — А я всего лишь сделала так, как она хотела… — её голос дрогнул на последнем слове. И прежде чем он успел что-то ответить — а что он мог ответить на это? — Аполлинария взмахнула крыльями. Не для полёта, а одним резким, прощальным движением. Её фигура дрогнула, стала прозрачной, растворилась в солнечном свете и дрожании воздуха, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и холодок, идущий от земли. Рома стоял неподвижно, глядя на пустое место у ствола клёна. Слова её висели в воздухе, тяжёлые и неопровержимые. Он провёл рукой по лицу, смахивая не то пот, не то что-то другое. — Как обычно… исчезла, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе не было уже злости, только усталая горечь и смутное понимание той цены, которую заплатила она. Он взвалил сумку на плечо и зашагал прочь от своего дома, уже не оглядываясь. Путь к дому Полины он проделал быстро, на автопилоте. Калитка, как и прежде, была не заперта. Во дворе, на солнцепёке, чёрный козлёнок Мефистофель мирно щипал жухлую траву у забора. Услышав шаги, он поднял голову, узнал Рому и радостно затопал копытцами, подбегая к калитке. Парень открыл её, и животное тут же прильнуло к его ногам, тычась влажным носом в ладонь. — Ну что, забираю тебя, — с натянутой улыбкой сказал Рома. Он переложил все пакеты в одну руку, а другой, осторожно обхватив козлёнка под брюшко, поднял его. Тот оказался на удивление тяжёлым и упитанным. — Ух, какой ты уже большой, прямо-таки настоящий богатырь, — отметил парень, стараясь говорить бодро, чтобы заглушить тяжёлый осадок от разговора. Неся сумку и доверчиво прижавшееся к нему животное, он добрался до дома Кати. Открыв калитку во дворе, он осторожно опустил Мефистофеля на землю. Тот потоптался на месте, обнюхал незнакомую территорию и тут же с интересом принялся исследовать кусты у крыльца. Рома с облегчением вздохнул, поставил сумку у входа и, отряхнув руки, подошёл к самой двери. Он постоял секунду, слушая тишину изнутри, потом поднял руку и постучал костяшками пальцев в дерево — сначала тихо, потом настойчивее.

***

Катя медленно отстранилась, разрывая контакт. Её губы горели, в ушах стоял лёгкий шум. Она смотрела на Василису. Девочка сидела с полуприкрытыми глазами, её дыхание было частым и прерывистым, а на лице расцветала счастливая, почти ошеломлённая улыбка. Её губы, чуть более пухлые после поцелуя, влажно блестели. — Извини… — прошептала Василиса, опуская взгляд, и в её голосе прозвучала внезапная, острая неуверенность. Катя нахмурилась, её пальцы сами потянулись поправить сбившиеся пряди волос на виске. — За что ты извиняешься? — спросила она, искренне не понимая. Девочка сжалась, её плечи поднялись. — У тебя парень есть… к тому же ты моя мама… а я лезу к тебе со своими поцелуями… — слова вылетали тихо, сдавленно, полные стыда и страха быть отвергнутой. Катя качнула головой. Все эти категории — «парень», «мама» — казались сейчас такими далёкими, надуманными. Было только это — близость, тепло, странное и сильное желание утешить, защитить. — Не переживай. Всё отлично, — сказала она твёрдо, и её голос прозвучал как обет, как разрешение. И прежде чем страх Василисы мог снова взять верх, Катя наклонилась снова. На этот раз её движение было более уверенным, целенаправленным. Она снова прильнула к губам девочки, чувствуя, как та вздрагивает, а потом тает в ответ. Это был уже не нежный, исследующий прикосновение, а нечто большее. Глубокое, утверждающее. Но Василиса, казалось, не могла отпустить одну мысль. Она отстранилась на сантиметр, её дыхание было тёплым на губах Кати. — А как же Рома.? — выдохнула она, и в её голубых глазах читался немой вопрос и тень ревности. Катя провела большим пальцем по её горячей щеке. — А что он? С ним всё нормально. Жив, здоров. — Он же твой парень? — настаивала Василиса, хмуря бровки. Блондинка фыркнула, короткий, почти презрительный звук. — В каком месте? Мы только вчера познакомились. На лице Василисы промелькнуло облегчение, смешанное с новым, тёмным огоньком. Она секунду смотрела прямо в зелёные глаза Кати, будто ища подтверждения, потом её взгляд сфокусировался на её губах. — Ну, понятно… — прошептала она, и это было не просто понимание, а разрешение самой себе. Она снова закрыла расстояние. На этот раз её поцелуй был другим. Не робким, а властным, настойчивым. Она сама вела, углубляя его, её язык осторожно коснулся линии губ Кати, требуя большего. Та вздрогнула, и из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Инстинктивно её руки обвили тонкую шею девочки, притягивая её ближе. В ответ Василиса улыбнулась прямо в поцелуй, и её рука скользнула в светлые волосы Кати, ладонь легла на её затылок, мягко, но уверенно прижимая, не давая отступить. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым. Поцелуи стали жарче, беспокойнее. Катя отвела голову, её губы спустились по щеке Василисы, потом скользнули ниже, к нежной, бледной коже шеи. Она чувствовала, как девочка вздрагивает под каждым её прикосновением, как её пальцы впиваются в её волосы. Именно в этот момент, когда накал стал почти невыносимым, границы начали стираться, Василиса вдруг замерла. Её руки, которые лежали на плечах Кати, дрогнули, потом поднялись и легли ей на грудь. Не ласково, а с лёгким, исследующим нажимом, сжимая мягкую ткань футболки и тело под ней. И тут же, будто прикоснувшись к раскалённому металлу, резко отдёрнула ладони. Она отпрянула. — И-извини! — вырвалось у неё, голос сорвался на визгливый шёпот. Она сидела, отвернувшись, её плечи тряслись, а лицо пылало таким ярким румянцем, что казалось, будто она вот-вот загорится. — Я ещё не готова… — добавила она уже почти неслышно. Катя сидела перед ней, её собственное дыхание тоже было сбившимся. Она смотрела на сгорбленную спину девочки, на её дрожащие пальцы, вцепившиеся в собственные бёдра. И вместо обиды или разочарования, её охватила волна странной, почти материнской нежности. Она протянула руку и ласково провела по её ещё чуть влажным волосам. — Ну ты чего? Всё в порядке, — её голос прозвучал низко, успокаивающе. Она наклонилась и мягко чмокнула Василису в ещё пухлые от поцелуев губы. Потом отстранилась, встала с кровати. Её одежда была помята, футболка съехала набок. Она поправила её одним движением. — Я пойду. Если что — зови, — бросила Катя на прощание, не оглядываясь, и вышла из комнаты, оставив девочку одну разбираться в водовороте чувств. Спустившись вниз, Катя опустилась на старый диван в гостиной. Тело горело, в голове стоял лёгкий туман. Она взяла пульт и включила телевизор на первой попавшейся программе — какая-то яркая, бессмысленная реклама заполнила экран, создавая иллюзию нормальной жизни. — Надеюсь, это когда-нибудь сотрётся из моей памяти, — раздался рядом приглушённый, полный отвращения голос. Катя не повернула головы. В углу комнаты, почти сливаясь с тенью, стоял Александр. Его призрачное лицо, обычно такое спокойное, было искажено гримасой. Он быстро моргал, будто пытаясь стереть с сетчатки только что увиденное. Блондинка усмехнулась, глядя на мелькающие на экране картинки. — Жизнь — такая штука. Призрак мрачно фыркнул. — Да ну его нахуй… — прошипел он и, словно не в силах больше находиться рядом, растворился на месте. Через мгновение из кухни вышла Ежевика. Кошка лениво потянулась, выгнув спину дугой, её глаза сонно щурились. Она запрыгнула Кате на колени, устроилась поудобнее, положив мордочку на передние лапки, и почти сразу же её ровное, громкое мурлыканье наполнило комнату, заглушая звук телевизора. Через пару минут кошка уже дремала, а Катя сидела неподвижно, гладя её одной рукой, а другой бездумно сжимая пульт, её взгляд был устремлён в экран. — Войдите, — крикнула Катя, даже не оборачиваясь, услышав настойчивые стуки в дверь. Её внимание было целиком поглощено экраном телевизора, где разворачивалась захватывающая драма светской жизни. Шло шоу «Четыре свадьбы». На экране как раз мелькала парочка — улыбчивые, счастливые. Ведущий за кадром объявил: «А сейчас — история Ромы и Насти!» Катя приподняла бровь. «Рома» — имя звенело в ушах каким-то знакомым, но неуловимым диссонансом. Она откинулась на спинку дивана, наблюдая, как на экране молодой человек с карими глазами и смущённой улыбкой рассказывает о том, как делал предложение. «Я подошёл к ней и просто кинул кольцо. Сказал: "Выбор за тобой"». Блондинка на диване не выдержала. Она громко фыркнула и всплеснула руками, её лицо исказила смесь возмущения и искреннего, почти физического отвращения. — Ну ёмаё, — пробормотала она вслух, качая головой. «Надеюсь, мне никогда такого предложения не сделают» — промелькнула в голове резкая, отчётливая мысль. Это казалось верхом безвкусицы и неуважения. В этот момент в гостиную, тяжело ступая и отряхивая руки о джинсы, вошёл Рома. Его каштановые волосы были взъерошены, а в глазах читалась привычная усталость, смешанная с деловой озабоченностью. — Всё, я всё сделал. Козлёнка принёс, и вещи свои тоже, — объявил он, ставя у порога спортивную сумку. — Как ты тут? Катя, не отрывая взгляда от экрана, где теперь показывали пышное платье одной из невест, пожала плечами. — Вполне себе, — ответила она неопределённо, и в её тоне сквозила лёгкая раздражённость, навеянная дурацкой историей с кольцом. Рома вздохнул, привыкая к её отстранённости. — Ясно, — сказал он просто. Потом его взгляд упал на кухню, и в голове созрела новая идея — попытка вернуть тот хрупкий мир, что был вчера. — Я тут подумал… Может, всё-таки попробовать пирожки испечь? Не обещаю, что будет вкусно, но могу попробовать. Хочешь? Как по заказу, на экране началась реклама. Яркие картинки сменились навязчивым джинглом. Катя наконец оторвала взгляд от телевизора и повернула голову. Её зелёные глаза встретились с его взглядом, и в них мелькнул живой, почти детский интерес. — Я не против, — ответила она, и на её губах дрогнула лёгкая, одобрительная улыбка. Рома почувствовал неожиданный прилив энергии. — Отлично! А с чем хочешь? — Сосиски в тесте, — без раздумий выпалила она. — А сколько? — уточнил он, уже мысленно прикидывая пропорции. — Сколько получится. — Окей, — согласился он. — Если что, готовлю ещё и Василисе, если она будет, конечно. Ну а если нет — то тебе достанется. При упоминании имени девочки выражение лица Кати стало чуть более сдержанным, но голос прозвучал уверенно. — Поверь мне, она точно будет. — Вот и славно, — кивнул Рома, уже поворачиваясь к выходу из гостиной. — Главное — рецепт найти… — В интернете поищи, — посоветовала Катя, снова погружаясь в ожидание продолжения шоу. Парень прошёл на кухню. Тишину дома вскоре нарушили новые звуки. Сначала — тихое бормотание и щелчки по экрану телефона: он искал рецепт. Потом — стук яичной скорлупы о край миски, шуршание пакетов, звон посуды. Затем началось настоящее действо. С кухни донесся громкий грохот — видимо, что-то тяжёлое упало на пол. Вслед за ним — сдавленное, но отчётливое ругательство Ромы, когда тесто, судя по всему, вело себя не так, как было описано в рецепте. Потом ещё один стук, уже тише, и долгое, сосредоточенное молчание, прерываемое лишь шипением чего-то на сковороде и запахом, который постепенно становился всё аппетитнее — запах жареного теста и сосисок. Прошло довольно много времени. Наконец, послышался характерный металлический скрежет решётки духовки и лёгкое шипение. Парень поставил тарелку на кухонный стол с видом скромного триумфа. — Идите есть! — разнёсся по дому голос Ромы, пробиваясь сквозь звуки телевизора и вечернюю тишину. В нём слышалось редкое для последних дней оживление, почти гордость. Первой на кухню вплыла Катя. Её глаза с любопытством скользнули по столу, где на тарелке горкой лежали золотисто-коричневые, ещё дымящиеся пирожки. Она обошла стол, внимательно, как инспектор, осмотрев пространство вокруг — ни потолок не почернел, ни стены не обгорели. — Уф, — выдохнула она с преувеличенным облегчением. — У тебя получилось. И ты даже не спалил кухню. Молодчина. За её спиной, стараясь быть незаметной, семенила Василиса. На лице девочки играла смущённая, но счастливая улыбка. Её мысли были ещё там, наверху, в тихой комнате. Она стеснялась смотреть Кате прямо в глаза, её взгляд блуждал где-то на уровне пола, но уголки губ неудержимо ползли вверх. За окном тем временем разливался долгий, светлый вечер. Солнце, хоть и клонилось к горизонту, ещё не собиралось сдаваться, заливая всё вокруг тёплым, медовым светом. Воздух был прозрачным и неподвижным. Наступало время белых ночей, когда сумерки длятся считанные минуты, а полночная темнота так и не наступает, сменяясь сразу предрассветным сиянием. — Да уж, самому не верится, — признался Рома, потирая затылок. Он стоял у стола, наблюдая за их реакцией. — Ну, приятного аппетита. Надеюсь, не потравитесь. — Я тоже на это надеюсь… — с долей театрального скепсиса произнесла Катя, опускаясь на стул. Она взяла один пирожок, ещё горячий, и откусила кончик. Выражение её лица сменилось с осторожного на удивлённое, а затем на одобрительное. Она прожевала и вынесла вердикт: — Слушай, иди на повара. У тебя ахуенно получается. Василиса, усевшись рядом, молча кивнула в знак согласия и принялась аккуратно есть свой пирожок, избегая прямых взглядов. Комплимент, такой простой и прямой, застал Рому врасплох. На его усталом лице расцвела настоящая, чуть смущённая улыбка. — Спасибо, — сказал он тихо. — Хоть что-то я в этой жизни умею… — он перевёл взгляд на девочку. — А тебе, Василис, нравится? Та подняла на него свои большие голубые глаза и быстро кивнула. — Да, — коротко ответила она, и снова уткнулась в еду. Рома почувствовал странное тепло — не от духовки, а от этой простой, почти семейной сцены. Он отступил на шаг, давая им пространство. — Угощайтесь. Я пока… а… не знаю, что поделаю, — он обратился к Кате: — Кать, есть дела какие-то? Та, доедая второй пирожок, посмотрела на него, потом на почти полную тарелку. — Поешь с нами, — предложила она просто. Рома покачал головой. — Я не хочу пока. К тому же, я на себя не готовил. Могу просто посидеть с вами. — Мы тебе оставим, — вдруг тихо сказала Василиса, впервые обращаясь к нему по собственной инициативе. Катя кивнула, подтверждая. — Да, оставим, — улыбнулась она ему, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни игры, лишь обыкновенная человеческая щедрость. Но Рома снова покачал головой, отмахиваясь. — Да не стоит, ешьте давайте. Я потом. Катя, закончив с едой, отряхнула крошки с пальцев и поднялась. — Я уже наелась, — объявила она и подошла к раковине, чтобы сполоснуть руки. — Я тоже, — тут же, будто по команде, встала и Василиса. Она бросила быстрый, почти виноватый взгляд на Катю и поспешила выйти из кухни, направляясь в ванную. — Хорошо, — вздохнул Рома. — Я пока уберу оставшиеся в холодильник. Может, потом доедите. Он взял тарелку с остывающими, но всё ещё аппетитными пирожками и отнёс к холодильнику, аккуратно расставив их на полке. Василиса, сполоснув руки, не задержалась внизу. Её лёгкие шаги застучали по лестнице на второй этаж, и вскоре сверху донёсся тихий щелчок закрывающейся двери её комнаты. Катя же вернулась в гостиную и снова устроилась на диване. Телевизор был включён, на экране сменяли друг друга улыбающиеся пары в роскошных нарядах, делились планами на свадьбу, мечтали о будущем. Катя смотрела на них, поджав под себя ноги, её лицо было задумчивым. Яркие картинки счастья казались плоскими, как открытки из другого мира. В голове, сама собой, родилась мысль, горькая и резкая: «Я, наверное, никогда замуж не выйду» Не потому что не хотела. А потому что весь этот глянец, эти кольца, брошенные с дурацкими словами, эти обещания «долго и счастливо» — всё это казалось теперь невероятно далёким, почти издевкой. Рома закрыл дверцу холодильника с тихим щелчком. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене. Он постоял посреди комнаты, ощущая странную пустоту после завершённого дела. Его взгляд упал на дверь в гостиную, откуда доносились приглушённые голоса и музыкальное сопровождение телешоу. Он прошёл в гостиную и остановился на пороге, оглядываясь. Комната была погружена в синеватый свет экрана. Катя сидела на диване, поджав под себя ноги, её профиль был освещён мерцающими отблесками. Казалось, она полностью поглощена происходящим на телевизоре. — Хм… чем бы мне заняться… — пробормотал он себе под нос, заложив руки в карманы и рассеянно наблюдая, как на экране очередная невеста в пышном платье размахивает букетом. В этот момент воздух рядом с Катей слегка заколебался, будто от жаркого воздуха над асфальтом. И рядом с ней, на диване, материализовалась фигура. Рыжие волосы, спокойные серые глаза, обычная футболка и джинсы. Александр выглядел как самый обычный парень, если не считать лёгкой полупрозрачности его контуров и того факта, что он появился из ниоткуда. Катя даже не вздрогнула, лишь слегка скосила глаза в его сторону. — Такое шоу пропускать нельзя, — заявил призрак, усаживаясь поудобнее, словно собираясь на долгий сеанс. Его взгляд с интересом уставился в экран. Рома, не видя ничего, кроме пустого пространства рядом с Катей, подошёл к дивану и остановился позади неё. Он машинально протянул руку и провёл ладонью по её светлым волосам, мягко, почти нежно. Его взгляд тоже устремился к телевизору. — А что за программа? — поинтересовался он. Катя, не отрываясь от экрана, пожала плечами. — Программа о людях, которым нечем заняться. Или же просто: «Четыре свадьбы». — Ну, прям уж нечем заняться, — фыркнул Александр, но его, как обычно, услышала только Катя. — Ну, прям уж нечем заняться, — почти слово в слово протянул Рома и опустился на диван рядом с ней, устроившись поудобнее. Через пару минут его уже затянуло в водоворот гламурных свадебных драм. — В целом, очень даже интересная программа. Катя резко повернула голову, её взгляд метался между смеющимся призраком и ничего не подозревающим парнем. — Вы сговорились, что ли? — возмущённо предъявила она, её брови поползли вверх. Рома удивлённо моргнул. — В смысле? — В прямом! Говорите с этим прозрачным одно и то же! Парень рассмеялся, сбитый с толку, но польщённый. — Прикольно. Ему привет передавай от меня. — Он и так тебя слышит, — пробурчала Катя, снова уставившись в экран, но уголок её рта дёрнулся. Александр, воспользовавшись моментом, подлетел прямо к Роме, его призрачное лицо оказалось в сантиметрах от живого. — Братан, я тебя обожаю. Го замутим? — прошептал он, прекрасно зная, что его слова утонут в пустоте. — А, да? И что говорит? Тоже «привет»? — переспросил Рома, глядя на Катю. Та закусила губу, пытаясь подавить нарастающий смех. Вид серьёзного, ничего не понимающего Ромы и похабно ухмыляющегося прямо в его лицо призрака был слишком комичным. — Да… Да, именно это, — выдавила она, голос её дрожал от сдерживаемого хохота. — Братан, ты никогда так не ошибался, — усмехнулся Саша и, с невозмутимым видом, положил свою неосязаемую руку Роме на бедро. Рома заметил трясущиеся плечи Кати. — Что смешного? — спросил он, недоумённо глядя на неё. — Н-ничего… — она откашлялась, прикрывая рот ладонью, но глаза её предательски блестели. Тем временем Александр, ободрённый безнаказанностью, уселся Роме прямо на колени. — Братан, ты такой горячий, — прошептал он на ушко, которого не мог услышать никто, кроме Кати. Рома, почувствовав усталость, навалившуюся после насыщенного дня, начал клевать носом. Веки становились тяжелыми. — Ладно… Ты будешь продолжать смотреть? Или чем-нибудь другим займёмся? — спросил он, пытаясь бороться с дремотою. Катя, стараясь не отвлекаться от экрана, но раз в несколько секунд бросая взгляд на развлекающегося призрака, ответила: — Планирую узнать, кто всё же выиграл. — Был бы я живой, попросил бы выебать меня, папочка, — философски заметил Александр, проводя призрачной ладонью по щеке, затем по груди и ниже по телу ничего не подозревающего Ромы. — Выиграл в чём? — переспросил парень, уже почти отключившись. — В шоу, дурень, — отрезала Катя, нарочито сердито, чтобы не рассмеяться снова, видя, как Саша «исследует» Ромины джинсы в районе ширинки. Она изо всех сил старалась смотреть на экран, но её взгляд снова и снова непроизвольно скользил к сидящему на коленях у парня призраку, который вёл себя всё более развязно. — Пупсик, интересно, сколько у тебя см… — размышлял вслух Александр, и его руки продолжали своё неутомимое, абсолютно бесполезное путешествие. Рома окончательно сдался. Его голова опустилась, веки сомкнулись. Ритмичное дыхание выдавало, что он уже на грани сна. — Может, поспать сходишь? — предложила Катя, наконец повернувшись к нему и тронув за плечо. — Какой спать! Я только начал! — возмущённо воскликнул Александр, явно наслаждаясь своим положением. — А ты вообще отстань от бедного мальчика, наконец! — Катя зло махнула рукой прямо сквозь призрачное лицо. Тот фыркнул, обиженно скривился и, одним движением, растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое похолодание. Рома поднял тяжёлую голову, моргая. — А что произошло? — Да так, ничего. Иди в кроватку, поспи, — мягко сказала Катя, и в её голосе впервые за вечер прозвучала почти материнская забота. — Нам ещё с Василисой прогуляться надо, я обещал, — пробормотал он, пытаясь вспомнить свои обязанности. — Я разбужу, если что. Иди спи. — Хорошо, пойду посплю. — Сладких снов, — кивнула она и, когда шоу наконец завершилось финальными титрами, принялась перелистывать каналы в поисках нового зрелища. Рома тяжело поднялся с дивана и, пошатываясь, поплёлся в свою временную спальню. Он почти не помнил, как добрался до кровати. Сознание отключилось почти мгновенно, как только его тело коснулось прохладных простыней. Тишину комнаты вскоре нарушил лёгкий топоток. Дверь приоткрылась, и внутрь бесшумно прокралась Ежевика. Кошка, сверив обстановку, грациозно запрыгнула на кровать, обошла спящего парня кругом и устроилась в изголовье, прямо у него на макушке, свернувшись тёплым, пушистым клубком. Через некоторое время Рома почувствовал странную тяжесть и лёгкое, щекочущее ощущение на коже головы. Полусонный, он потянулся рукой, нащупал мягкую шерсть и осознал, кто устроился у него на «троне». Улыбнувшись в темноте, он не стал тревожить животное. Устроившись поудобнее, чувствуя на голове тёплый, мурлыкающий груз, он снова провалился в глубокий, бессознательный сон, на этот раз уже ничем не нарушаемый.