Легенда о Жнеце

Ещё несколько монотонных недель затишья. Реддл просто не появлялся. Обиделся? Куда менее ребяческие и куда более мрачные версии Агнес допускать принципиально не хотела. Страдать над тем, что это может значить и что будет, когда он вернется… Намного увлекательнее представлять — пытаться представить, — что он элементарно бесится, и на это ушел у неё весь следующий после той беготни день, проведенный в постели: зелья умерили неприятные последствия её приключения, но от вялости полностью не избавили. Оно и к лучшему — сутки пропали в зыбучей мягкой полудреме. Стоило же поправиться, стало хуже. Унылее — тренировки она решила временно отложить, а постоянное прокручивание заклинаний и иностранной лексики скоро обточит её череп до состояния малоприятной ломкости. Мозг нуждался в подпитке чем-то новым. Агнес не была такой помешанной на знаниях, как Реддл, но это застойное состояние доведет любого. Прогулки он, надо же, у неё великодушно не забрал, не сразу, вопреки тому, что очень даже мог бы: свободы ведь она глотнула сполна. Но все равно потребность в чем-то новом они не утоляли. Надзирал же за ней всё так же Крауч, и хоть раньше его рот на общих рейдах не затыкался, теперь из него не вытянешь ни слова. Сопровождал её безукоризненно молча. Агнес надеялась, что Реддл ему за такие жертвы хотя бы щедро доплачивает. А ей приходилось себя занимать всё тем же исследованием окрестностей, но маршрут её недавнего спринта — особенно лабиринт — заманчивым больше не казался, поэтому она переключилась на периметр. Как только спускалась по ступеням — направлялась к забору. Заглянуть, посмотреть, что там, за изящными железными прутьями её клетки. Резиденцию окружал небольшой лес, будто прячущий территории от чужих глаз, и это только усиливало ощущение изолированности. Вдобавок здесь были ещё наверняка наложены защитные, маскирующие и, может, отводящие чары, но действовало оно только на людей и маглов. Не на всевозможных птиц вроде щеглов, синиц… единожды около забора даже белка мелькнула — мир жил и цвел за пределами её вылощенной тюрьмы. При этом на внутренней территории никакой живности практически не встречалось, несмотря на масштаб природных просторов: как будто птицы и звери не желали ступать на гиблые земли. Только если вороны. Их всегда было немало, куда ни глянь. Что зимой — темными кляксами виднелись среди сугробов, — что сейчас, на пороге марта, когда снег постепенно редел. Черно-пернатые восседали надменно на ещё не проснувшихся ветвях или прямо на острых пиках мрачного забора. Словно предвестие чего-то. Но либо Агнес недостаточно суеверна, либо ей уже просто не осталось о чем тревожиться. Куда более тревожно оказалось увидеть не такую мелочь, а нечто другое, совсем выбивающееся. Не все считают воронов предвестниками смерти, зато что-то такое каждого волшебника наводит на дурные мысли, неважно, как много в нём мнительности. Агнес по обыкновению бродила неподалеку от забора, и вечер не был сильно поздним, но свет уже истаял — в отдалении от фонарей царил тяжелый мрак. И в этом мраке, как ни посмотри, жутковато услышать шорох совсем рядом. Притом, что Крауч был где-то позади и неизменно не издавал никаких звуков. Зато шорох… Шорох где-то там, за узкими прутьями, в гуще ветвей. Это могла быть снова птица, или белка, или ещё какой безобидный зверь. Ничего примечательного, но Агнес все равно приостановила свою прогулку по узкой дорожке, неторопливо сошла на газон, кажущийся в ночи не темно-зеленым даже, а сплошь черным, как смола. Без должного света все цвета будто обливались чернилами — едва ли что-то разглядишь. То, что она разглядела среди деревьев, было таким же. Что-то угольно-черное — и вроде бы громоздкое, хотя приходилось напрячь зрение, чтобы обозначить примерные очертания, и все равно… не слишком понятно. Что это вообще такое. Наблюдало за ней из темноты. Агнес готова была поклясться, что видела в этой темноте глаза. Тоже темные, но еле уловимый блеск зрачков давал понять, что это именно глаза — на внушительной морде какого-то зверя. Зрение начинало привыкать, и Агнес стала постепенно различать — или фантазия дорисовывала кусками сама — голову, включая челюсти, которые были сжаты, и клыки оттого спрятаны, но сомневаться не приходилось, что ими можно раздробить кость. Густая шерсть, уши торчком, массивное тело… Жуть на неприлично огромных лапах. Ограждение неожиданно показалось ей оплотом безопасности. Сколько бы она ни думала о самоубийстве, оказаться с этим зверем лицом к лицу, без препятствия в виде забора… встревоженный разум отчетливо набрасывал, как эти челюсти могли бы чавкать её плотью, пока когти бы драли тело. Немую сцену — затянувшийся зрительный контакт с пугающим животным через ограду, — нарушил звук. Ухнула в густой темени сова, где-то там же, за забором, и Агнес тут же кинула в эту темень взгляд, но никого там не нашла. Внимание к шерстяному гостю возвращала опасливо — боялась, что взглянет, и его уже нет. Плод её воображения. Нет. К счастью или сожалению. Всё ещё стоял. Всё ещё смотрел на неё. — Что ты тут застряла? — удосужился всё же Крауч с ней заговорить, и снова в ней шевельнулся страх, что, подойдя ближе, он не увидит. Что видит только она — сходит и сходит с ума без конца. Но нет: Крауч присвистнул, оценивая габариты набредшего на них гостя. Уже поравнявшись с ней неспешно, не стал размениваться на любезности. Поднял палочку, целя в зверя. Агнес шагнула вперед, оборачиваясь спиной к псу, лицом к Краучу, преграждая — не то чтобы в порыве альтруизма… скорее из блеклой надежды, что проклятье всё-таки соскользнет с древка и угодит в неё. — Это просто заблудившаяся дворняга, — иначе оправдалась она вслух, когда Крауч, уже без маски, вскинул брови. — Ты бы ещё по птицам стал палить. Он недовольно фыркнул. — Может, и стоило бы. — Палочку же, в противоречие словам, опустил. — Такая скука, что хоть вешайся. Словно протестуя, опять раздалось глухое совиное уханье, и Агнес повернула голову обратно к забору, чтобы ещё раз вглядеться. Но зашелестели кроны, оповещая о том, что сова уже вспорхнула с ветвей и убралась отсюда. Как и таинственный зверь. Никакого пса уже не было. Секунды прошли, не более, а он уже исчез, словно всего лишь померещился. — Тогда, возможно, недолго тебе ещё страдать, — в задумчивости протянула она. — Что если это Грим явился по мою душу? — Размечталась. — Крауч кивнул в сторону: — Иди-ка давай гуляй ближе к дому, пока половину леса сюда не приманила, фея несчастная. Агнес закатила глаза, но к зданию всё-таки направилась, лишь скользнула напоследок беглым взглядом по пустому, будто и нетронутому вовсе месту за забором. От чувства давящего замешательства избавиться не выходило. Чтобы хоть как-то его скрыть, она, возражая лестному прозвищу, к слову напомнила: — У «фей» низкий интеллект и отвратительный характер. — А я о чем? На это уже отвечать она не стала, молча скривила губы, но если бы он не выдерживал между ними эту неизменную дистанцию в три ярда… честное слово, однозначно бы его пнула. *** Это было последней её прогулкой перед усугублением непонятного штиля. Теперь исчез не только Реддл — исчез и этот вот её верный сторож. Первые дни она всё же возлагала надежды на появление хоть какого-нибудь разнообразия, которое скрасило бы ей пустые будни, даже если в дурном ключе. Пусть. Что угодно. Но ничего так и не происходило. И когда она осознала, что никаких встреч, ужинов, прогулок так и не намечается, — сдалась. Попросила у эльфов что-нибудь почитать. Наивно, может быть. Если он даже улицы её лишил, ему тем более незачем давать поблажки в чем-то другом. Однако её версия с его оскорбленностью, стало быть, всё же не оправдала себя. Уже в тот же день в её комнате появилась стопка книг. Его щедрость же объяснилась одной короткой запиской, написанной словами какого-то, вроде бы, волшебника-классика: «Ум ржавеет от неупотребления». Неизвестно, накручивала ли она себя, либо тут правда был намек на то, что Агнес последнее время не особо-то давала себе труд умом пользоваться — включая ту крайнюю выходку, — но на всякий случай она всё же прошептала на выдохе: «сволочь». Так или иначе, выбранные им книги она рассматривала с любопытством, граничащим с тем интересом многолетней давности, когда он загружал её чтением в библиотеке. Даже ведь тогда, получается, выстраивал багаж её знаний так, как угодно ему. Какой вообще в ней процент от неё? Её сумасбродство да обретенные за те полтора года путешествий навыки. Хотя и первое спорно — до знакомства с ним Агнес была вполне себе разумным, здравомыслящим человеком. Всё остальное в ней — его достояние. Несмотря на эту тошнотворно горчащую мысль, Агнес все равно принялась за чтение его персональной подборки. А он, судя по всему, решил поиздеваться и в этом. После двух месяцев откровенной деградации взаперти Агнес чувствовала, что была способна на уровень максимум семикурсницы — начать бы с чего полегче… а перед ней оказались философские очерки, исторические и научные труды общим весом фунтов в десять. Агнес смотрела на буквы, но смотрела мимо, сквозь, не в суть. Сидела в кресле, продиралась через эти словесные хитросплетения, подпирая пальцами висок и хмуря брови так часто, что должны бы уже наметиться на лбу полосы морщин. Притом, что для него это наверняка входило в разряд легкого чтения после тяжелого дня. У неё чувство было, словно она провинившийся подросток, которого вместо развлечений оставили дома читать умные книжки. Совсем себя унижать не хотелось, и Агнес оправдывала себя тем, что все те увлекательные эпизоды её жизни просто переломали ей начисто умение концентрироваться хоть на чем-то. Удержать фокус удавалось на паре строк, а затем — по новой, перечитывать и перечитывать до тошноты одно и то же предложение, пока по-настоящему не дойдет смысл написанного. Чем дальше, тем лучше. Взгляд скользил по страницам более гладко, не спотыкался на половине предложения. Разум не так часто уплывал в сторонние мысли, и сосредоточенность удавалось сохранять уже не построчно, а поглавно. Не сказать, что чтение витиеватых трудов её именно увлекло, но по крайней мере забило все те пустые часы безделья так плотно, что Агнес и не заметила, как окончательно растаял за окном снег под мартовским натиском. Удалось осилить где-то чуть больше половины стопки, когда неожиданно о её существовании вспомнили. Он не заявился в её спальню лично, но и ужином это тоже не было. Ещё даже толком смеркаться не начало, закатная заря лишь потихоньку раскрашивала небо. Агнес в это время дремала в постели — уже давно игнорируя адекватные режимы дня, — когда её просто растолкали худющие эльфийские руки, приговаривая, что ей нужно собираться. Ещё не до конца включившаяся, Агнес просто делала, что ей говорили, ничего не спрашивая. Вместе с блузкой и брюками ей подали уличную обувь и верхнюю одежду — стенами особняка, значит, эта спонтанная встреча не ограничится. Переместила её Дрид из спальни прямиком в просторную прихожую, где, разумеется, уже ждал Реддл. Если бы Агнес была уверена, что её ждет всё та же обычная прогулка по окрестностям, предпочла бы двинуться мимо него сразу к дверям, но исключительность крайних обстоятельств, сильный разрыв между встречами и банально интуиция подсказывали — нет. Что-то не то. Поэтому, натягивая на руки перчатки, она неспешно направилась к нему. Он тоже был в перчатках: стало быть, уже не так холодно для согревающих чар, но и недостаточно тепло, и было всегда что-то — что она замечала к своему же неудовольствию — пугающе-завораживающее в его образе, когда он облачался в черное вот так, полностью. Оставалось незакрытым только лицо, бледностью контрастирующее с этими тяжелыми черными тканями и черными прядями. На этой двухцветности единственным акцентом играл только глубокий-кровавый оттенок его глаз. — Я счел, что после стольких дней твоего затворничества вполне можно внести немного разнообразия, — сообщил он как ни в чем не бывало, и Агнес посмотрела на него со скептически приподнятой бровью. «Затворничества». Сама себя заперла, да? В чем заключалось разнообразие, она не хотела даже думать, но понимала, что это выходило далеко за рамки не только здания, но и окрестностей. По крайней мере — Реддл протянул ей руку. Ладонью вверх, чтобы он мог её куда-то переместить. Не предлагал ей локоть, как делал обычно, видимо, потому что она просто отпустится во время перемещения, он это понимал. Не доверял ей. Какая жалость. — Ты ведь понимаешь, что я скорее предпочту тебе её сломать? — спросила она невинно, не торопясь протягивать ему ладонь взамен. Его терпеливо-снисходительно-усталый вздох в ответ на её слова и действия — всегда услада для слуха. Прямо мученик… — И как с тобой оставаться джентльменом, скажи мне? Отбросив манеры, он попросту сам сцепил пальцы на её руке, чуть выше локтя, и крепко — почти больно — сжал, чтобы точно не вывернулась. Секунда, и вот уже её крюком цепляет и затягивает в воронку, крутит их обоих в густых клубах расплывающегося пространства. Которые вскоре привычно расступаются. Открывая, кажется, незнакомое ей место. — Считай это промежуточным пунктом, — заявил Реддл, уже проходя немного дальше. Пока Агнес осматривалась, пояснил: — Мне показалось, стоит найти какую-нибудь живописную обстановку, чтобы спокойно побеседовать, прежде чем перейти к главной цели нашего маршрута. Крайне живописно, верно. Мартовский снег ещё не везде сошел, лежал грязными клочьями на пожухлой траве, среди сорняков, настолько въедливых, давно укоренившихся, что их не убили даже свирепые температуры. Могилы — накренившиеся, с выцветшими именами могильные камни — беспорядочно воткнуты в землю, и помимо них ещё: ветхие каменные кресты и скульптуры, заросшие лавочки… Солнце уже почти закатилось за горизонт. Оттого всё было ещё более тусклым, серым, как в туманном сне. Так она, справедливости ради, ощущала последние месяцы примерно всё, и даже не до конца сейчас осознавала, что правда находится далеко от реддловского логова, настолько в него уже вросла корнями. Будто всего лишь забрела в прежде неисследованную часть его резиденции. И всё же… серьезно? Серьезно, Реддл, кладбище? — Ты кажешься озадаченной, — заметил он, уж явно не всерьез — насмехаясь. Сдержанно над ней издеваясь. Агнес перевела на него холодный взгляд. Это начинало походить на игру. Её ход был в феврале, теперь его очередь сбивать её с толку. И у него, чтоб его, получалось. Отнюдь не из-за «живописного» места. Куда больше её ввели в ступор его последующие слова. — Я могу быть немного старомоден… но неужели сейчас уже не принято знакомить даму сердца со своей семьей? Агнес растерянно моргнула. Даму чего? — Точно… — улыбнулся он своей обычной — выверенной, совершенно неискренней — улыбкой, когда она ничего не ответила. — Ты ведь уже имела счастье их где-то повстречать? Пока Агнес стояла, так и не двинувшись с места, будто одна из множества здешних готических скульптур — разве что те, в отличие от неё, были ангелами, — Реддл неспешно прошелся до одной из статуй. Наиболее внушительной. Та стояла прямо на чьей-то могиле, возвышалась самой высокой здесь фигурой. Каменное создание было облачено в мантию — кто бы ни был скульптор, тот постарался над мельчайшей складкой, — и держало скелетированной рукой косу. За спиной его — громоздкие крылья. Ангел Смерти. — Я нередко сюда приходил в юношестве, — признался Реддл, закладывая руки за спину и глядя вверх, на полускрытый каменной тканью череп скульптуры. — Не знала, что ты так сентиментален. Он приподнял уголок губ. — Да, пожалуй. Но ничего не могу с собой поделать… Нет места, более вдохновляющего на истребление маглов, чем могила человека, ставшего первой магловской жертвой. Её взгляд тут же — почему-то только сейчас — выхватил, чье надгробие украшал скелет с косой. Чье имя было высечено на камне и какие цифры складывали годы жизни. — Ты убил своего отца?.. Бездумный вопрос и такой же бездумный шаг, ближе к скульптуре. Агнес и так уже понимала ответ, что уж тут не понимать, но не представляла, что ещё сказать, как реагировать. Шаг за шагом — медленно, задумчиво, к могиле, и оттого Реддл оказался где-то позади. А перед ней — тусклое, потертое «Том Реддл» на могильном камне. — Таких подробностей ты не знала? — голос неожиданно уже совсем рядом, за её спиной. Агнес с большим трудом не дрогнула. Заставила себя стоять на месте, не отходить. — Ничего. Раз уж между нами практически не осталось тайн, меня не затруднит заполнить твои пробелы. Какое широкое у него понятие о «практически». Этот непонятный фарс, этот тон, эта нарочитая снисходительность… её зубы сжались, пока взгляд оставался прикованным к надгробию. Ей отнюдь не нравилось, как выворачивалась ситуация. Что было её преимуществом при их прошлой встрече, сейчас было… очередным способом поглумиться над ней? Однако далее он, на удивление, не язвил, рассказывал весьма буднично: — Реддлы жили в том особняке. — Он указал на заброшенное строение, венчающее холм неподалеку. — Поистине неприятные создания, ты права. Их не выносил весь Литтл-Хэнглтон. Какой благодетель, стало быть. Оказал услугу целой магловской деревеньке. Мысли сочились ядом, но на языке — горечь, непонятно почему, и Агнес предпочла молчать. Горечь не сожаления: плевать на реддловское семейство, лучше бы их и не существовало вообще. Но эта тема. Вечно разодранная ссадина, стоит тронуть — и снова кровит. Что её саму переломало в щепки, ему не стоило никакого труда. Было его решением. Его желанием. Прийти и перебить подчистую своих родственников, будь они какими угодно тварями — всё равно его семья. — Отец был обескуражен, но весьма скоро осознал, в чем дело, и предпочел бесславный побег. Взрослый мужчина, потерявший дар речи и пятящийся к двери от всего-навсего школьника, от своего сына… — Непонятный, еле уловимый оттенок его голоса, глубокого и тихого, странно сжал ей внутренности. Холодной, крепкой хваткой. У Агнес фантазия не из лучших, но в этот момент картина распростерлась перед глазами отчетливая: — На его крики от Круциатуса в гостиную явились его родители, и знаешь, что удивительно? В этих чопорных, скверных людях, в жалких маглах, отыскалось куда больше чести, чем в чистокровных Мраксах, чтобы стоять за свою семью и умолять не трогать никого, вместо того чтобы трястись только за свою шкуру. Агнес начинала путаться во всех этих переплетениях неуловимой реддловской мысли. Её голова уже попросту кипела. И она не стала отказывать себе в желании опустить эту тяжелую, уставшую голову затылком на его плечо позади неё. Бесцветно ему напоминая: — Но ты все равно ненавидишь маглов. В ответ на этот её жест близости его рука легла поперек её талии, опоясывая, словно плавно заключая — не в объятие — в ловушку. Его руки никогда не обнимали, всегда были ей капканом. Даже когда он играл нежность, все равно от него веяло холодом какой-то стали, той, что вонзится клешнями в кожу и потом даже с мясом эти острые зубья не отдерешь. Давно уже вонзились, если так посудить. Ведь убирать его руку от себя — и свою голову от его плеча — Агнес не хотела. Так и стояла, опираясь на него, чувствуя спиной его тело, и всё по-прежнему отрешенно смотрела на могилы. — Это не ненависть. — От его тихих слов дыхание мимолетно коснулось её виска. — Это могла бы быть жалость, если бы я мог сожалеть, но в конечном счете это не более чем презрение — за их ограниченность. — Ограниченность? Не ты признавал магловский ум? — И признаю. Но что становится с их умом, когда дело касается магии? Магия прямо перед ними, всюду, столько знаков, кричащих о её существовании… а они предпочитают закрыться от неё, прятаться в скептицизме, потому что осознают, что ничего с этим сделать всё равно будут не в силах. Беспомощны перед чем-то, что больше, могущественнее, чем они. И из-за их страха перед чем-то непостижимым мы вынуждены прятаться под землей, под чарами, под бесконечными запретами. — Его слова, негромкие и вкрадчивые, струились ровной речью, и Агнес проклинала себя за то, что заслушивалась. Стройностью его фраз, твердостью его тона. Нужными паузами, нужными интонациями: — А что делают маглорожденные и предатели? Борются за защиту и привилегии для тех, кто и так устроился в мире удобнее всего. Словно их меньшинство, хотя это их мир. И существовать на равных мы никогда не сможем. Иными формулировками Агнес всё это уже слышала не раз. В его ораторских выступлениях, в их уединенных беседах много лет назад, но там оно звучало иначе. Казалось стандартным промыванием рассудка, черствой пропагандой, фальшью, маскирующей обычное желание подогнуть под себя мир. Сейчас, в его руках, прижатой к нему спиной, на его семейном кладбище, всё ощущалось по-другому. Другие оттенки речи, не кричаще-хлестко-пафосные. Не громкая агитация — практически исповедь: — Я не намерен ютиться в тени, и других волшебников в ней тоже не оставлю. Меня судят за то, что я предпочел насилие, но если выбрать любое развитие вместо гниения на одном месте — из своих убежищ выйти придется, и тогда войны с маглами в любом случае не избежать. Маглы напали бы первыми и выиграли бы числом, выиграли бы прогрессом, потому что магическое общество пока к этому не готово. Но будет. Разумеется, будет. Будет выдрессировано так, что уже не только Пожиратели Смерти, а все маги станут глотки перегрызать маглам по команде драгоценного Лорда. Напичканные магией грязнокровок до избытка, осведомленные о тонкостях магловского оружия, озлобившееся из-за долгих лет тирании и сладких лордовских речей… Агнес все равно не уверена, что волшебники смогли бы победить маглов, но, очевидно, эта война была бы настоящей катастрофой для всего человечества. Если от него что-нибудь останется. Или, может, она всё-таки недооценивает Реддла? Не может же он быть так заносчив и непреклонно фанатичен в своих убеждениях. Что, если его излишне амбициозные планы не настолько несбыточны? Волшебники, царствующие над простыми смертными… Пальцы в перчатках коснулись её подбородка — совсем невесомо, толком и не притрагиваясь. Агнес все равно ответила на его касание: повернула к нему голову, встретилась с ним взглядами. Всё ещё прислоняясь лопатками к его груди, смотрела в красные глаза снизу-вверх, так близко — практически лицом к лицу. Нервы натянулись тонкими, едва не рвущимися струнами. И от близости, и от его взгляда, обращенного к ней, и от голоса: — А теперь скажи мне, мой прелестный, самонадеянный Жнец… чем ты руководствовалась, когда так стремилась отправить магическое общество в руины? Будь она хоть сколько-нибудь над ним властна, запретила бы ему называть её Жнецом. Из его уст это звучало непозволительно интимно. — Ты ведь знаешь. Исключительно желанием уничтожить тебя. Не отводя от него немигающих глаз, оставаясь всё ещё в каких-то лишь нескольких дюймах от него, она развернулась к нему лицом. Добавляя: — И не только британское общество. Разрушила бы, может быть, и всю Европу, если бы только в горе трупов оказался и твой тоже. — Я польщен. Ещё бы он не был. Столько усилий в его честь. — И всё из-за одного приказа устранить твоего племянника? Агнес хотела бы вспылить оттого, что он будто не понимает масштабы того, что он с ней сделал, но он понимал — она сама же свела всё к Драко в их прошлую встречу. Сама заявила, что это было ключевым. Что полюбила бы, если бы не… — Нет, — выдала она невыразительно. Отрешенно. Легонько покачала головой: — Нет… И вспылила, всё-таки вспылила. Треск — порвались перетянутые нервы. Как полыхнувший фитиль: одна искра — один миг — и вот Агнес уже с силой оттолкнула Реддла от себя: — Ты забрал у меня всё, — процедила она, а он от этого удара только отступил на небольшой шаг назад, просто по инерции. Агнес толкнула снова — двумя руками в грудь: — Просто так, без причин, потому что мог. — И снова удар по груди, снова, он даже не останавливал, сносил это спокойно. — Я была тебе даже не нужна. Давай, давай. Выскажись, — подначивал ещё и на подкорке мозга веселящийся голос. Всё тот же — то ли Драко, то ли Эвана. Шептал, провоцировал, развязывал ей язык: — Каким нужно быть чокнутым ублюдком, чтобы решить, что сделать из семнадцатилетней девочки ручную убийцу — хорошая идея? И на словесные выпады, и на пустые, бессмысленные удары в грудную клетку он отвечал… не отвечал — вообще. Ничем. Даже его холодный взгляд нельзя было счесть за ответ. Чего ты размениваешься? Агнес дернула головой, пытаясь отмахнуться от назойливого голоса в голове. Давай уж сразу по лицу. По лицу. Хорошо. Хорошо. Агнес замахнулась. Реддловское терпение очень некстати исчерпалось — он перехватил её руку, за ней и другую, больно сжимая, сковывая любые движения. Багряный взгляд опасно полыхнул, но и её глаза тоже горели, накаленными лезвиями впивались в его лицо, пока её плечи вздымались от тяжелого дыхания. Если он и хотел что-то сказать, Агнес опередила, снова приблизилась к нему: — Единственное, что меня в этом всем радует… — Концентрированный яд в венах искривил её губы ухмылкой, пока она с расстановкой говорила: — Это что ты сам… своими руками… сделал всё возможное, чтобы я смогла изрядно попортить тебе существование и вырезать дюжину твоих передовых бойцов. — Боюсь, что и в этом есть загвоздка. Её брови недоуменно дрогнули. И плечи опустились слегка. Его равнодушное замечание — как ведро воды, приводящее в чувства. Что опять?.. Что на этот раз? Мерлин, да что он?.. Так невозмутимо объяснял: — Ты права… ты была весомым противником, во всяком случае, в глазах общества точно. Но, как ты думаешь, если даже Жнец оказался повержен, много ли теперь найдется смельчаков, которые захотят повторить его судьбу? То есть… Агнес верно поняла? Наскоро переваривая услышанное, потерянно всматриваясь в его глаза. Она оказала ему услугу? Не подорвала, а укрепила его авторитет. Непростительно мало она думала вообще о своей деятельности Жнеца последнее время. Обходила в мыслях стороной. Но оно ведь было на поверхности. Жертвы рано или поздно забудутся, всеобщая истерия уйдет на страницы истории, переделанной так, как нужно ему, а Темный Лорд останется. Темный Лорд, нашедший и покаравший неуловимого преступника. Кипящая в жилах кровь остывала. Стремительно, гадостно, отвратительно стыла, пока Агнес, смотря в одну точку, всё осмысливала. Если так посудить, Жнец стал воплощением всех тех копившихся в обществе недовольств, которые должны были однажды — рано или поздно — выплеснуться, и этому воплощению отрубили голову, или перерезали глотку, или банально повесили, или… да неважно как. Агнес отступила назад — он позволил, выпустил её запястья. — Кого ты казнил? Уже не было смысла играть незаинтересованность из глупого упрямства. Реддл снова сцепил руки за спиной в привычном уверенном жесте. — Адриана. — Пьюси? — смешком. — И кто-то в это поверил? Нет, это не было задетым самолюбием. Наверное. Какой-то частью мозга Агнес, может быть, осознавала, что Пьюси был недурным в школе студентом, да и внешне далеко не так маскулинно-крепко сложен, как многие Пожиратели. Мог и сойти за бесполый силуэт Жнеца издалека. Но просто… Пьюси? Он это серьезно? — Ты помнишь, что на том приеме я убила Пьюси-старшего? — Мне казалось, жизнь должна была уже научить тебя находить в чужих поступках двойное дно. Её губы дрогнули и сжались в полоску. Агнес отвела глаза, собирая по крупицам силы не взорваться опять. — Бедный изворотливый Пьюси как раз и полагал, что никто его не заподозрит, если пойти на отцеубийство… — деланно-сочувственным тоном давал он ей картину официальной версии. — А там, к тому же, и примитивный вопрос наследства, сгубивший за историю человечества многие семьи. Ужасная трагедия. — И что, у него не нашлось алиби ни на одно из преступлений? — Твой вопрос почти оскорбителен. Ну, конечно. Если Реддл и нашел доказательства невиновности, то устранил. Досконально проверил, сопоставил, со всей скрупулезностью подошел к делу, чертов невыносимый педант. Её пугали люди, настолько повернутые на деталях. Страх, впрочем, отнюдь не то, что она сейчас испытывала, очевидно — скорее та горечь, бегло мелькнувшая от всего этого представления у могилы, вернулась, умножилась, разрослась плющом, и Агнес не представляла, что ещё сказать. Пыл попросту угас. Говорить она с ним не хотела, молчать — тоже. Не хотела быть здесь и не хотела возвращаться в резиденцию. Её тошнило от каждой секунды её там пребывания, но не сказать, что здесь сильно лучше. Выбора ей всё равно не предоставили. Реддл немного отодвинул свой рукав, чтобы взглянуть на часы, окольцовывающие запястье. — Что ж, до начала ещё немало времени, но, полагаю, ничего страшного, если ты подождешь уже там. До начала? Подождет? Там? «К главной цели нашего маршрута», всплыло тут же в памяти то, на чем она — почему-то — внимание сначала должным образом не сакцентировала, потерявшаяся во всех событиях. Агнес забыла, что это всё было только промежуточным пунктом. Но куда?.. Не в оперу же на свидание он поведет даму сердца. Реддл снова протянул ей ладонь, как в прихожей особняка. После того как она только что отталкивала его, била, хоть и откровенно не так сильно, как стоило бы, в любом случае, выплескивала на него злость — всё то, за что конечность, справедливо говоря, надлежало бы сломать ей, ведь это непозволительно… он все равно предлагал ей руку. Есть ли хоть что-нибудь, что ей нужно сделать, чтобы он швырнул в неё наконец Непростительное? Агнес шумно выдохнула, в каком-то неверии, и всё-таки опустила свою руку на его ладонь. Исключительно из понимания, что всё равно ведь переместит, куда ему надо. И из желания узнать, что это за загадочное «куда-ему-надо». Трансгрессия тут же поглотила их обоих, как всегда не щадя в этой пространственной круговерти, и Агнес поймала себя на мысли, что всё-таки будет, если она правда отпустит. Куда её выкинет… Будто читая мысли, Реддл крепче сжал её руку, так, что едва не захрустели суставы в пальцах. Это не продлилось долго, к счастью. Разрыв пространства наконец выпустил из своих тисков, а вместе с тем отпустилась тут же и хватка пальцев — Агнес смогла отпрянуть, беспрепятственно отойти от Реддла, разве что покачнулась. Голову чуть кружило. Куда бы он её ни переместил, расстояние было сильно больше привычной трансгрессии. Стараясь немного проморгаться, Агнес попутно стягивала с себя перчатки — словно неосознанно желала избавиться от невидимых отпечатков чужих пальцев. Сняла бы и кожу, будь это возможно. Здесь в принципе было слишком жарко для уличной одежды. Температура комнатная — они внутри помещения, а не снаружи. В каком-то кабинете или, скорее… зале? Как для переговоров. Внушительном, но меньше залов для каких-нибудь громких мероприятий. Размером он был в несколько кабинетов и занимал, наверное, целых пол-этажа здания. Потолок высился более чем на нескольких ярдах над их головами. Посередине стоял длинный стол, окруженный высокими стульями, и вся мебель сделана из благородной темной древесины, да и стены тоже — облицованы дубовыми панелями с резным орнаментом и разделены выступами декоративных полуколонн. Диваны обшиты где кожей, где бархатом… Но главное — длинная стена, лишенная мебели вдоль неё, зато испещренная целым рядом окон. Вычурных, стрельчатых, как в соборах, разве что не залитых традиционным густым витражом: только черные прожилки образовывали на стеклах витиеватый узор, который особо и не перекрывал вид за ними. Пока она изучала интерьер, Реддл уже прошел к столу, выложил на него небольшой аккуратный камень. Порт-ключ. Использованный только что, а значит… Магическая Европа? Желая подтвердить догадку самостоятельно, а не через Реддла, Агнес неуверенно подошла к одному из окон. За которым ожидалось увидеть какой-нибудь пейзаж, улицы, но увиделось что-то совсем другое. Окна выходили не наружу, а на ещё один зал. Намного масштабнее, чем этот, переговорный. Наверное, в несколько раз больше Атриума в британском Министерстве, со сводчатым потолком, высотой в этажа два или три. Ввысь к нему тянулись узкие рельефные колонны и изящные окна, выходящие уже, кажется, именно на улицу. Все линии пересекалась резкими четкими штрихами. Острые углы, ажурность, опрокинутая в вертикаль. Готика в чистом виде. А значит… Чехия? Напоминало Чехию, да, но Агнес не могла быть уверена — когда она последний раз здесь была? И уж точно не в этой части чешского Министерства. — Думаю, отсюда всё будет прекрасно видно, — рассудил Реддл, уже подошедший к ней со спины и взирающий на зал через стекло вместе с ней. Видно? — Видно что? Агнес обернулась к нему, наивно надеясь отыскать ответы в его лице, но никакого невербального, как и вербального, ответа не последовало. Реддл попросту взял ладонь — её, настолько потерянной, что даже не воспротивилась, — и поднес костяшками к своим губам. Жест откуда-то из далекого безмятежного прошлого, от которого так протяжно-гадко заныло межреберье. — Не скучай. — Том. Но он уже выпустил её руку и более того — направился к дверям. — Том! — последовала она за ним, напрасно — как и зимой, дверь просто перед ней захлопнулась. Что ввергло её в состояние тупого ужасного парализующего онемения. Сходство с декабрьско-январскими событиями легло на горло чувством удушья, будто вот-вот выползет тут из-под стола еще один боггарт. Как наказание. Всё это. Ощущалось наказанием, но Агнес, еле справляясь с нарастающей паникой, не понимала, в чем его суть и за что. За ту выходку на его коленях? За её поведение на кладбище? За побег? За всё — всё вместе взятое? Бесконечная кара за её деяния. При всём понимании, что это не сработает, Агнес всё равно подергала ручки, постучала ладонями по дверям, в конечном счете пнула их от бессилия. И только после этого вернулась к осмотру своей новой временной клетки. Унылая безликая пустота — ни шкафов, ни обычного письменного стола, в котором могли бы быть ящики. Просто диваны, кресла, стол и стулья. На поверхностях не лежало ничего, что могло бы послужить орудием убийства или самоубийства. Даже камень этот… который портключ. Агнес повертела его в руках, будто надеялась, что он сможет перенести её обратно — если бы, — сжала в кулак и со злости швырнула его в одно из окон. В том числе чтобы проверить, разобьется ли. Ни трещины. Ничего. Реддл обо всем позаботился. Знал, что запрет её здесь. Всё подготовил. «Всё будет прекрасно видно», — так и вертелось в голове. Видно. Прекрасно видно. Всё-будет-прекрасно-видно. Что? Что может быть отсюда видно? Что он в этом зале намерен устраивать? Сколько бы она ни вглядывалась через окна, зал под переговорной не давал ей никакого представления, что будет происходить. Ничего особо примечательного. Слева — некоторое возвышение, почти как алтарь в католических соборах. Справа — громоздкие входные двери. И ни души. Там, за настоящими окнами, выходящими на улицу, уже зашло солнце, так что освещением служили внушительные хрустальные люстры и ажурные настенные канделябры. Света вроде бы достаточно, а вроде… всё равно — словно полумрак. Давящий, зловещий. Сакрально-интимный, будто здесь намечалось собрание сектантов. У неё было очень много вопросов. А ответы ей никто предоставлять не собирался. Её раздражало, как легко Реддл заставлял её хотеть, чтобы он был рядом. Потому что лучше бы он был здесь и у неё появился бы хоть малейший шанс разузнать, что происходит, чем так. Чем это глухое, непроницаемое одиночество на пару со старым-добрым неведением. Агнес успела снять с себя верхнюю одежду, потому что душно. Успела отмерить шагами по кабинету целые, кажется, мили. Успела вальяжно растянуться на диване, сверля взглядом потолок и считая секунды поочередно то по-английски, то по-французски, то по-чешски — с последним были, очевидно, трудности. Его Агнес толком не знала, но пыталась подучить, когда Реддл только-только захватил Прагу, — предполагала, что пригодится. Куда уж там. Весь её багаж языков, знаний и умений можно выкидывать на помойку. Наконец, где-то на sto dvacet sedm секунде бессмысленного чешского счёта Агнес услышала хоть какой-то звук в этой мертвенной тишине. Звуки, точнее. Там, за окнами. Расположившая голову и ноги на противоположных подлокотниках дивана, Агнес перевела настороженный взгляд к стеклу, разумеется, неспособная что-либо отсюда различить. И понимающая прекрасно, что, пусть она одновременно хочет и не хочет узнавать, что там за окном, надо. Надо встать. Разобраться. Подойти и узнать. Оказалось — стоило ей медленно приблизиться к стеклу, — что помещение постепенно заполнялось людьми. Тяжелые двери отворились, впуская беспечные лица, парами или группами. Дорого одетые, гуляющие праздно по залу, как на выставке, хотя смотреть было не на что. Судя по всему, пока что. У колонн уже распределены Пожиратели Смерти — контролировать обстановку, и эти череполицые солдаты ничуть не смущали стекающихся в зал гостей, а значит те понимали, куда пришли. Пришли добровольно, ни капли не встревоженные. Агнес не замечали. Кабинет не настолько высоко, чтобы не увидеть человека за стеклом — ей сложно было оценивать изнутри, но она примерно представляла, что переговорная находится, наверное, на втором этаже, где-то по центру стены главного зала. И тем не менее — ни единого взгляда, ни одного мимолетно скользнувшего по ней вниманием гостя. Окна зачарованы, скорее всего. Она видит всех, её — никто. Отрезанная, закупоренная за стеклом пленница, даже сейчас, когда люди — обычные, живые, Мерлин, столько обычных живых людей! — были настолько близко. Если бы не чары, она бы почувствовала себя зверьком в тесной клетке зоопарка. А так — только чувствовала эту острую грань между двумя мирами, и в их мир ей пути больше нет. Чем больше она всматривалась, тем больше знакомых лиц различала. Тех, кого она знала лично, и тех, кого только изредка видела в Министерстве. Узнавала британскую и французскую элиту. Ученых, чиновников, предпринимателей. Были не только британцы и французы: в зале мелькало и множество для неё незнакомцев, составляющих скорее большинство. Немцы — в сопровождении Ауттенберга собственной персоной, — австрийцы, наверное, ещё должны быть чехи, поляки… кто ещё под его влиянием? И его контролем? Как много всего он успел натворить в Европе, пока она не в курсе его дел? Журналисты щелкали колдоаппаратами, маги друг с другом переговаривались, будто пришли на светский прием, а Агнес тем временем сжирала тревога. Вряд ли Реддл притащил её на обычную пропагандистскую речь. Он либо объявит что-то чудовищное, либо сделает что-то чудовищное, а она — как он и обещал — будет наблюдать с лучших мест. Это окно из кабинета в зал — всё равно что балкон в театре: не посадил её в партер исключительно из соображений её изолированности от других зрителей. Или потому что «партер» предназначался для чего-то другого. Если сперва ей казалось, что волшебники заполняют пространство хаотично, то чем больше людей размеренно присоединялось к непонятному мероприятию, тем заметнее становилось: они разбредались по сторонам, ближе к стенам, оставляя посередине — ближе к пьедесталу слева от неё — пустое место. Для чего-то. Или кого-то? Агнес думала, что ей давно всё безразлично, но сейчас, когда её внезапно выкинуло так далеко за пределы особняка, выкинуло в жизнь, ей недоступную, заглушенные эмоции проснулись и окружили, давили, царапали, тянули за нервы, как капризные существа, требующие её безраздельного внимания. Пытка продолжалась до момента, пока приглушенный гам вдруг не затих совсем. И людской, и внутри неё — всё заглохло, утихало по мере того, как головы гостей поворачивались ко входу. Уже тысячу раз обошедшая все окна переговорной, Агнес была как раз у почти самого крайнего справа окна. У того, что ближе к дверям. К нему. Даже в грандиозных масштабах зала его фигура не казалась ничтожной. Пространство будто сужалось, стоило ему в нем появиться. Всегда. Всё по периферии размывается, и хочешь — не хочешь, а будешь смотреть только на него. Агнес не отводила взгляд, даже когда он направился неторопливым — но уверенным, твердым, каким-то свободным и что ли надменным — шагом глубже в зал. Не желая оставаться у около-дверного окна, не желая увеличивать этим без того весомое между ними расстояние, Агнес двинулась в ту же сторону, что и он. Шла почти параллельно ему, разделяемая от него стеной, зачарованными стеклами и ярдами дистанции. Тем временем люди по обе стороны от Реддла склоняли голову, приветствуя его. Темного Лорда. Их Повелителя. Её замутило. Живя у него в заточении, она начала отвыкать от подобного. Категорически. Немного трудно соотнести этого Реддла — перед которым преклонялось всё это разношерстное, многонациональное общество, — с тем Реддлом, на коленях которого она устраивала февральское шоу, нашептывая ему ядовитые подначивания. А он уже прошел к возвышению — уже поднялся по ступеням неспешно, оказываясь на виду у всего длинного, заполненного магами зала. Прости её Мерлин за такие мысли, но чёрт возьми. Есть же люди, которым идёт быть на пьедестале. Кто выглядит вот так — до сумасшествия уместно. Правильно. Так свободно даже под прицелом стольких камер и глаз. И взамен обводил их всех своим проницательным, тяжело-покровительственным взглядом. Некогда никому не нужный сирота, выходец из магловского приюта. Какие-то полвека — и вот он здесь. — Меня необычайно радует такое впечатляющее количество волшебников, небезразличных к будущему магии, — наконец, заговорил он, и Агнес даже за стеклом отчетливо слышала каждое слово. Не растворялся в расстоянии между ними, не заглушался окном. Кажется, даже без Соноруса?.. — Я выражаю признательность каждому, кто пришел сегодня лично засвидетельствовать настолько важный этап магического прогресса. Что бы это ни значило. Тревога поцарапывала всё неприятнее. Всё плохо. Всё очень-очень-очень плохо. Салазар, какой ещё, к чертям, этап магического прогресса… — Но я должен предупредить вас. — Пауза, создающая нужное, просто отвратительное напряжение. — Магия не всегда… изысканна. Не всегда приятна глазу. Магия завораживает и будоражит, несомненно, однако истинная её сила всегда требует хладнокровия. Всегда взымает определенную плату и может… пугать. — Агнес не удивилась бы, если бы его взгляд на последнем слове блеснул алым цветом. Но видеть этого она не могла — он не смотрел на неё, разумеется. Взирал на толпу и продолжал: — Поэтому я не возражаю, если особо восприимчивые к насилию люди решат покинуть этот зал. Прямо сейчас. Я даю вам возможность — однако определиться нужно прежде, чем мы начнем. Её скоро начнет потряхивать от этого предчувствия какого-то тотального кошмара. Волшебники же переглядывались, молча — не решаясь потревожить воздвигнувшуюся многозначительную тишину. Что длилась долго, долго, очень долго, чтобы наверняка, но никто так и не направился к выходу. То ли не осмелились отколоться от толпы, то ли были слишком заинтригованы, то ли им было просто плевать. Или не желали, чтобы потраченные на портключи галлеоны — перемещение по континенту нынче не дешевое — ушли впустую. — Хорошо, — подытожил Реддл, давая понять, что время на обдумывание вышло. — Заводите. Приказ прозвучал на порядок тверже и громче, чтобы услышали и в самом конце зала. В ту же секунду по слуху резанул звон цепей. Для лучшего обзора Агнес прошла по переговорной немного правее, обратно к тому окну, которое ближе к дверям. Через которые стали заходить пленные: на руках — привычные, выкачивающие из волшебников магию браслеты, только на этот раз связаны между собой звеньями. И запястья каждого в отдельности, и с запястьями других. Чтобы проще было уследить за таким количеством, видимо. Чтобы не разбредались друг от друга. Единое, безвольное существо. Всё заходили и заходили, образуя целую толпу среди зала, в том самом специально оставленном для них месте. Когда зашли крайние мученики, двое Пожирателей Смерти у входа направили палочки на массивные двери — и те со зловещим звуком закрылись, отрезая пути отступления. Конвоировавшие же грязнокровок Пожиратели тем временем намертво прикрепляли магией к полу концы цепей у первого и последнего ряда пленников. Ни шага теперь от четко очерченного невидимыми стенами пространства. Запуганные невольники кучковались, жались друг к другу, оглядывались на окружающих их зрителей. Прямо овцы на убой под прицелом хищнических глаз. Нет, какие уж там хищники. Падальщики. Это же даже не было охотой, эти жертвы режима не были повержены в битвах, во всяком случае, не все. По большей части забраны из постелей, из семей, из обычной жизни, задавлены властью без возможности повлиять. Истощенные и осунувшиеся. Обреченные. Агнес заметила мельком, как одна из женщин опустила голову стоящему к ней ближе всего закованному мужчине. Не то в физической усталости, не то в моральном бессилии. Другой юноша едва держался на ногах — его, как могли, поддерживали соседи по несчастью. В каждом из них магии осталось-то, наверное, пара пинтов. Агнес всё вглядывалась в их лица, опасаясь увидеть кого-нибудь из Ордена. Не то чтобы сильно в орденовцев верила, но, как ни посмотри, они оставались последней надеждой на сопротивление этому нескончаемому кровавому психозу. Вроде бы никого. Или в толпе их было не разглядеть. Пока всё внимание было переключено на новоприбывших, Реддл успел зачем-то снять верхнюю черную мантию, оставшись в брюках, рубашке, жилете. Вряд ли ему просто стало жарко?.. — Вам давно известен закон, что предатели магии платят магией, — продолжил он, возвращая к себе всеобщее внимание. — Однако, как бы ни были эффективны браслеты… как бы ни были истощены волшебники — они все еще остаются волшебниками. Порочат звание магов самим своим существованием. Это походило на обычное предисловие к массовой резне, только вот ради обычной расправы над «преступниками» он столько высокопоставленных зрителей никогда не собирал. Поглядеть на зрелищную экзекуцию чаще приходил простой народ, а не верхушка. — Но и казни они не заслуживают, — подтвердил он её настороженные мысли. — Пусть лучше они продолжат служить на благо общества. Будучи теми, от кого они произошли и кого так яро защищали. Агнес отвела от него полусвинцовый взгляд, уже понимая, о чем он. — Маглами, — поставил он точку. Ему не надоело находить всё больше способов укоренить её к нему ненависть? На несколько шатких шагов отступив назад, она отвернулась от окна. Вдохнула, выдохнула. Старалась успокоиться, но всё равно затягивало куда-то обратно в воспоминания, куда-то на террасу семилетней давности. «Неужели кроме сеяния обскуров и истребления больше нет вариантов?» Есть тут один, оказывается. Ублюдский. Агнес думала, что на продолжительном выкачивании магии из волшебников всё и закончится. Пик абсурда и извращения. Но нет предела его изощренному зверству. — Прежде это представлялось невозможным… приходилось довольствоваться частичными ограничениями, которые так или иначе можно снять, — разглагольствовал он всё на фоне. — Но совместными усилиями выдающихся ученых умов удалось найти решение и исправить досадное упущение. Повисла очередная тяжелая, давящая чугунным прессом тишина. Агнес мысленно молилась, чтобы хоть кто-то из зрителей выкрикнул, что он гребаный психопат. Освистел его, может, кинул бы в него что-нибудь — честно, будь Агнес там, а не заперта в кабинете, так бы и поступила. Но никто не посмел. Никто не выразил несогласие. Глухой хлопок ладоней — кто-то решился прервать безмолвие первым. И ещё один. Хлопки за хлопками: зал потонул в аплодисментах. Агнес прикрыла на секунду глаза. Как бы она ни лицемерила, как бы мысленно ни плевалась — была, на самом-то деле, не лучше всех этих отморозков. Потому что к окну она вернулась. Была заинтригована. Отчасти, но этого «отчасти» было достаточно, чтобы продолжать наблюдать. Все равно ни на что повлиять она уже не могла. Так хотя бы будет знать во всех деталях, насколько он мудак. Овации постепенно затихли, и спектакль возобновился. — Как я сказал ранее, у подобного уровня магии всегда есть цена. К счастью, среди присутствующих есть тот, кто её сполна заплатит. Его взгляд обратился к конкретной части толпы. Не пленников. Зрителей. — Йосеф Рад, я бы попросил вас выйти, чтобы все могли вас видеть. Окружавшие этого Йосефа Рада стали на него оглядываться. А он, даже заметно растерянный, постарался не терять лицо. Предпожилой мужчина, солидно выглядящий, в костюме, с пенсне, взял себя в руки, отвечая на взгляды коршунов деланным спокойствием. Не струсил. Не выхватил палочку, не попытался убежать, знал, наверное, что будет тщетно. Здесь и Темный Лорд, и Пожиратели Смерти… Волшебники чуть расступились, позволяя ему выйти в центр, на всеобщее обозрение. Встать лицом к Реддлу, спиной к закованным пленникам, будто… загораживая их, неосознанно. Или осознанно. Что навело её на очень-очень смутную мысль. — Рады — старинный чешский род. Чистокровный, практически безукоризненно, — делился Реддл с обществом сведениями, и этот бедный Рад поджал губы. — Но волшебник перед вами — поистине одарённый, подававший такие надежды ученый — решил его запятнать, пытаясь саботировать работу своих коллег. Иными словами, спасти предателей крови и приостановить развитие нашей науки. Что, разумеется, карается казнью. — Он зачитывал приговор тоном, граничащим со светским. Повседневным, едва не скучливым. — Хорошая весть — его смерть не будет тратой потенциала. Послужит на благо. Мужчина выслушивал это всё молча, бледный и напряженный, но всё так же не пытающийся сбежать. На лице — отпечаток смирения. Он не был, наверное, наивен, чтобы полагать, что ничего и никогда не вскроется. Пожалуй, каждый, кому хватает смелости предать Лорда, должен готовить себя к подобному исходу. И все равно этот момент всегда сокрушителен. — Какое-нибудь последнее слово? — вежливо осведомился Реддл. — Горите вы все в Аду. После такого должны бы прозвучать закономерные крики от Круциатуса, но Реддл, видимо, не желал тратить времени на пытки. Либо вовсе остался к высказыванию, процеженному через галлон яда, совершенно равнодушен. Никаких больше предисловий. Только взмах его палочки — изящное, легчайшее движение, — и воздух разрезало свистом проклятья. И свист, и хруст проломленной кости, и мокрый звук прорезанного мяса — всё разом. Йосефу Раду разом снесло голову. Тело опрокинулось назад, забрызгивая пленников кровью, хлынувшей из обрубленного пенька шеи. Те дернулись, назад, дальше, дальше отпрянуть — цепи лязгали, жестоко закрепляя их на месте. Не позволяя. Рты у большинства раззинулись в беззвучной панике, немых криках и визгах… вот почему такие тихие. Не только запуганные, но и заткнутые Силенцио. Несмотря на то, что зрители сами предпочли остаться, немалая доля поотворачивалась, ещё не привыкшая к виду расчлененных трупов. Голова Рада откатилась в сторону. Разбитое пенсне осталось на полу неподалеку от тела. Но кровь, поначалу обрушившаяся потоком, затем уже — вопреки логике — не брызгала фонтаном, а просто текла по полу. Размеренно текла из шеи, текла целенаправленно. Не расплывалась безобразной кляксой, а разветвлялась, движимая магией, на две стороны — чтобы окружить бедных перепуганных грязнокровок в кольцо. Причем не всего лишь двумя простыми линиями. Эти линии вились по полу, петляя, рисуя какие-то символы — руны? — пока тело истощалось от кровопотери всё больше. «Предатели» шарахались от этой окольцовывающей их крови, как от кислоты, словно та перекинется сейчас на них и разъест до костей. Но деваться им некуда. Круг вскоре замкнулся, и тогда нарисованные кровью символы на полу вспыхнули. Одновременно с этим все плененные в круг грязнокровки крупно содрогнулись — и вряд ли от испуга. Едва ли могли бы так синхронно, если бы не?.. Их браслеты. Тоже вспыхнули. Подсвечиваемые изнутри: вероятно, там, на обороте тяжелых наручей, были ровно такие же руны. Разгорались всё сильнее по мере того, как полыхала ярче жертвенная кровь, а вместе с тем — набирала оборот паника. Грязнокровки, зная, что тщетно, силились содрать с запястий браслеты, ломано выворачивая руки, только бы скинуть то, что причиняло им сейчас, судя по всему, адскую муку. И всё ещё никаких криков. Всё ещё заглушены — казалось бы, это должно облегчить зрелище, но наоборот, неестественное безмолвие было до отвращения диким. Агнес словно окунулась в какой-то сюрреалистический кошмар. Немалых усилий потребовало отцепить от этого зрелища взгляд и перевести на Реддла. Абсолютно — чтоб его — невозмутимого. Он махнул палочкой, заставляя уже не нужный труп Йосефа — и тело, и голову — в секунду рассыпаться пеплом, а затем и вовсе испариться без следа. Попросту избавился от использованной декорации, чтобы не мешала. А после… после он зачем-то стал закатывать рукава рубашки. Обыденно-расслабленно подворачивал манжеты. Посматривая на то, что творилось в кровавом кругу, он вдруг совершенно равнодушно надрезал заклятием собственное предплечье. Кончиком палочки — по своей же коже. Агнес даже подступилась еще на один крохотный шаг ближе к окну. Чтобы всмотреться, убедиться, — точно не показалось? Прежде чем она успела бы счесть это за внезапный акт мазохизма, он сделал ещё один надрез, за ним ещё, и вот уже становилось очевидным, что он вырезал на своей коже неглубокими полосами руны. Осмыслить ничего Агнес не успела — её внимание снова примагнитило к себе то безумие, что творилось правее. Нарисованные кровью символы полыхали уже практически буквально — от них тянулись вверх языки не то пламени, не то… Магии? Та же субстанция, то же смешение колыхающихся оттенков, что и при установлении барьера — как в том магическом смерче в Венгрии, но в меньших объемах. Трепыхалась пламенем по периметру кровавых символов — каким-то, видимо, подобием проводников, через них черпалась из тех, кто мучился от стремительного истощения внутри. Их магия обретала материальность. И горела уже так ярко, ослепительно, так высоко поднималась над их головами в этом магическом кольце, что было видно только их расплывчатые силуэты — будто мечущиеся в кипящем котле души. Йосеф Рад словно сглазил. Ад — вот он, уже настал. Только не для тех, кто его заслуживал. Реддл снова махнул палочкой. Движение, куда более твердое, требующее куда большей силы, чем просто обезглавить преступника или просто его убрать. Сгустившаяся вокруг грязнокровок их же магия хлынула вверх. Отцепилась от символов, заполнив пространство высоко над всеми присутствующими. От её мощи, от целого вихря, все свечи в люстрах и канделябрах разом потухли, окуная зал во мрак. Теперь освещением была только сама магия, клубящаяся под стрельчатым сводом потолка. Агнес всё не могла избавиться от дежавю. Тот проклятый барьер. То, как Реддл управлялся с запертой в артефакте выкаченной магией. Ровно так же и сейчас — обеими руками, в одной из них держа палочку, сдерживал весь этот магический поток. Но если тогда это был столб, собранная воедино круговерть, то сейчас магия — как живое существо, чистая стихия, — норовила броситься в разные стороны, может быть, растерзать в клочья всё, что попадется на пути. Если бы не Реддл, чьи жилы на оголенных предплечьях заметно выступали от напряжения где-то в переплетении красных линий его же кровавых порезов. Насильно забранная из грязнокровок магия бушевала всё яростнее: ветер трепал волосы и одежды бедным зрителям, которые в ужасе сгибались ниже к полу или жались к стенам, только бы держаться подальше. От этого хаоса, от вспышек внутри этого потока, мелькающих, озаряющих пространство ещё ярче, похожих на… молнии. Молнии, черт побери. Разряды от громыхающего столкновения друг с другом магических потоков. Уже дрожали стены. И стены, и пол, и окна — дребезжали, норовя разбиться, и в Агнес вдруг всколыхнулась блеклая надежда. Она прислонила ладонь к стеклу, пытаясь все свои эмоции — видит Мерлин, их было предостаточно — выплеснуть на защитные чары. Как в спальне. В спальне получилось, так почему бы сейчас?.. Но она пыталась и пыталась, стискивала челюсть, шарила в себе, искала… ничего. Не получалось. Всё так же заперта. Пока Реддл управлял разрушительной магией, выкорчеванной из целой толпы грязнокровок, Агнес не могла и со своей-то совладать. А магический вихрь тем временем стекался к причине происходящего, и в этом сумасшествии Агнес кое-как различала еле заметное шевеление его губ: Реддл читал заклинание, заглушенное шумом вихря. Чужие силы тянулись к нему, как к хозяину. Обвивали его руки, едва не ластились, переплетались змеями вокруг его порезанных, окровавленных предплечий. Устроенная им под потолком буря постепенно унималась. Куда-то девалась. И Агнес наконец поняла. Что происходит. Ей, чей ум начисто парализовало шоком ещё с первого акта всего этого представления, потребовалось унизительно много времени, чтобы всё осознать. Реддл не просто контролировал чужую магию, как контролировал при установлении барьера. Та магия хранилась в артефакте, а затем растянулась, воздвиглась и закрепилась куполом на целые сотни и сотни миль в воздухе. А этой, свежей, только-только высвобожденной магии тоже ведь требовался сосуд. Агнес задавалась порой вопросом, почему Реддл никогда не присваивал краденую магию себе. Раздаривал подчиненным, но сам использовал только через артефакты. Это легко оправдывалось тем, что, во-первых, ему сполна хватало его собственной силы, а во-вторых — едва ли он даже в таких целях нацепил бы на свои руки наручники. Выходит, только один из аргументов подтвердился. Реддл не хотел наручники. Но магию? О, очень даже. Неважно, насколько он уже силен, — могущество наращивать можно без конца. Хаоса в воздухе становилось всё меньше, Реддл поглощал его, весь до последней капли, пока не исчезли последние клубящиеся вокруг его рук языки магического пламени. Всё вскоре попросту затихло. И даже символы-раны на предплечьях Реддла затянулись, без следа, запечатывая магию внутри. Страшная, гнетущая тишина легла на пространство могильной плитой. Теперь, когда не было ни пламени в люстрах, ни магии под потолком, стало совсем темно — зловеще до мурашек по коже, хотя Агнес даже не была там, не в зале. Оставалась в безопасности за стеной, за окнами, в своем пустом, спокойном и хорошо освещенном кабинете для переговоров. Как другой мирок, никак не пересекающийся с тем безумием, которое удалось засвидетельствовать. Хоть что-нибудь в зале получалось разобрать только благодаря тусклому свету луны, струящемуся внутрь с улицы. На полу всё так и остались нарисованные кровью руны, но уже не полыхающие, а наоборот, потемневшие, точно выгоревшие. А внутри ритуального круга — тела. Обессиленные, без сознания, грудой всё ещё скованных цепями, едва живых и опустошенных жертв. Их запястья — у всех без исключения — там, где все еще болтались браслеты, кажется, почернели, как будто обуглились. Или не будто. Очень вероятно, что браслеты сожгли им кожу к чертям. Мало кто смотрел на новоявленных «маглов». Потрясенные взгляды были устремлены к главному виновнику всего этого кошмара наяву. Который едва стоял на ногах. Даже в темноте это было заметно. Лицо белое до мертвизны, плечи тяжело вздымались, Мерлин, да он пошатнулся буквально, и у Агнес кольнула тревога меж ребер. Безотчетная, иррациональная, предательская мысль: только бы не упал на глазах у стольких очевидцев. После всего, что он натворил, после всего, что сделал только что и вообще, Агнес сквозь всё это расстояние впивалась взглядом в его лицо, ловящее только бледные штрихи лунного света, всматривалась в каждую его черту, не моргая, словно неосознанно обеспокоенная. Напрасно, потому что он совсем скоро взял себя в руки. Не упал, ни разу больше не качнулся. Абсолютно все свечи в зале — бессчетное их количество — вдруг вспыхнули снова, заливая пространство теплым светом, и Агнес мелко дрогнула от неожиданности. Не сомневалась, что зажег их он, но не была уверена, что он хотя бы немного двинул для этого палочкой в руке. Дыхание он уже окончательно выровнял. Непоколебимая, уверенная фигура, возвышающаяся над сраженной всем этим перфомансом толпой. На его губах — тень усмешки. И наконец, он повернул немного голову, поднимая взгляд к окнам переговорной, впервые за всё это время. Через зачарованное стекло Агнес нельзя было увидеть, но она готова была поклясться, что он — видел. Что он смотрел ей прямо в глаза. Что его собственные глаза в этот момент горели насыщенно-красным цветом куда ярче обычного. А ей под ребра будто затекал холод, проникал прямо в кости и щедро крошил их: холод совершенного, чистейшего, как лед, отчаяния. Потому что Реддл только что, кажется, стал ещё на один шаг ближе к становлению все равно что Богом. А мир — ещё на один шаг дальше от того, чтобы от него каким угодно образом спастись.