JUJUTSU KAISEN: drabbles

Нанами уже никогда не будет прежним после Сибуи. Прошло два года, но ты всё ещё отчетливо помнишь тот октябрь. Каждую ночь воспоминания расплываются под твоими веками, вырезая образы в радужной оболочке; каждый раз, когда ты думаешь, что выспишься как следует, Нанами Кенто возвращается, преследуя тебя во сне, а затем задерживается, чтобы украсть моменты бодрствования. Перемена в нём была постепенной, незаметной. Он хорошо её скрывал, на самом деле так хорошо, что все верили, что у него всё в порядке. Даже ты, та, кто должна была знать его лучше, чем кто-либо другой, ни разу не раскрыла его самые мрачные мысли. Безумие поглощало его медленно, но это было последствием почти десятилетия. Бремя шамана тяжело ложилось на всех, но сильнее всего это ударило по Нанами, на его плечи легли годы вины и страданий выжившего. Потом случился инцидент в Сибуе; Кенто чуть не лишился жизни, и что-то в нём сломалось. Вскоре после этого он ушел. С тех пор его никто не видел. Прошло почти двадцать четыре месяца с момента, как он исчез, но его присутствие всё ещё ощущается, превращая твой мир и твою жизнь в логово хаоса. В школе никого не осталось, и в Японии почти не осталось шаманов. Те, кто ещё жив, переехали куда угодно, только не в Токио, а те, кто остался, знают, что пройдёт совсем немного времени, и они тоже лишатся жизни. У тебя перехватывает дыхание, когда ты прислушиваешься к тишине, вспоминая каждое мгновение, которое привело тебя сюда. Из другого здания доносится крик, вяло зовущий на помощь, но ты не доберешься до него вовремя, ведь у тебя попросту нет сил сопротивляться. Несмотря на безграничный интеллект, которым ты обладала, твоя техника не создана для боя. Это не угроза проклятиям первого ранга, и уж точно не угроза Нанами Кенто. Ты крепко зажмуриваешь глаза, приваливаясь к стене и держась за руку, сквозь рукав сочится кровоточащая рана. Здесь нет никого, кто мог бы исцелить тебя, не осталось никого, кто мог бы помочь. Сёко ушла из школы несколько месяцев назад, как только поняла, что слишком много магов умирает, а Годжо никогда не вернётся. После этого многие студенты тоже ушли; за исключением нескольких третьекурсников, которые были полны решимости остаться и бороться. Крик раздаётся снова, прежде чем резко оборваться. Пропал ещё один студент. Ещё один маг мертв. Ты была полнейшей дурой, когда думала, что сможешь занять место таких людей, как Яга, Годжо, Нанами; что ты сможешь собрать вместе последних оставшихся в городе шаманов. Они были теми, на кого можно было равняться, сильными и непоколебимыми, но ты не являешься ни тем, ни другим. Ты слабачка, которой удалось остаться в живых, и последний человек, которому, вероятно, следовало это сделать. И всё же ты упорствуешь, не поддаваясь смерти так легко. Должен быть путь к отступлению; если ты не можешь спасти студентов, то, может быть, сможешь спасти себя. Надежда есть, пока в Токио остается хотя бы один маг. Школу можно отстроить заново, проклятия можно изгнать, и всё вернется на круги своя. До тех пор, пока ты остаешься жива. Ты прислушиваешься, ожидая другого звука, прежде чем двинуться с места, настраиваясь на свое окружение. Двери закрыты, запирая тебя внутри, и в здании слишком темно, слишком пусто, чтобы ты могла где-нибудь спрятаться. Классы, которые ты когда-то делила с Годжо, открываются, как бесконечная пропасть, торговый автомат, в котором вы покупали газировку, а Гето косо смотрел на вас, и коридоры, в которых вы целовались с Кенто… Воспоминания так исказились. Но ты так близко к двери. Так близко, что сможешь освободиться от призрачных воспоминаний, и на этот раз покинешь Токио раз и навсегда. Теперь здесь тебя ничего не держит. С каждым проходящим днём ты начинаешь всё больше и больше понимать, что никто не вернётся. Они все ушли, и Нанами уже не тот человек, каким был когда-то. Ты крадешься вдоль стены, стараясь оставаться скрытой в тени, подальше от мерцающих наверху огней, уничтоженных завесой проклятой энергии. Хотя вся твоя жизнь была какофонией зла, никогда прежде ты так остро не ощущала, что находишься в фильме ужасов. По иронии судьбы, ты последняя девушка, у которой нет ни грамма героической энергии. Всё, что у тебя есть — это крупица силы воли, чтобы остаться в живых; всего в нескольких футах отсюда, и ты будешь там, снаружи, сможешь вырваться из этой адской ямы. Это так близко — но недостаточно близко. — Вот ты где! — кричит чей-то голос, разносящийся по коридорам, как веселая песня. Он до жути знакомый, слишком пронзительный и восторженный для такой жестокой зоны боевых действий. — Мы искали тебя. Ты поворачиваешься, расправляя плечи и изо всех сил стараясь не замереть на месте. Позади тебя небрежно стоит молодой парень, его голубые волосы рассыпаются по плечам, лицо, покрытое шрамами, злобно улыбается тебе. Он рад тебя видеть, это очевидно, и приближается плотнее, размахивая пальцами в воздухе. — О, не могу дождаться! Я должен напоследок отыграться на тебе, потому что у нас заканчиваются шаманы, с которыми можно поиграть! — тон ужасающе веселый, более пугающий, чем у Гето в его последние часы, у любого из руководителей клана, даже у Годжо в его самом худшем проявлении. Это тон того, кто ничего не чувствует, ни о чем не заботится и кому доставит удовольствие наблюдать, как ты истекаешь кровью. Ты открываешь рот в попытке подыскать слова в собственную защиту, но в горле пересыхает. Пока ты размышляешь, три секунды растягиваются в минуту, и Махито уже приближается к тебе, сверкая глазами от возбуждения. Это свершится именно так, верно? Как поэтично, что именно это проклятие убьет тебя, после того, как отнял у тебя всё несколько лет назад. Он продвигается вперёд, но что-то останавливает его. Другая аура. Гораздо более властная, гораздо более человечная. — Махито, — тон сильный, ровный, без каких-либо нюансов звучания. Он раздается у тебя за спиной, и ты напрягаешься, понимая по простой цепочке букв, кто это. При звуке этого голоса что-то сжимается у тебя в груди, душит, делает беспомощной. — Не прикасайся к ней. — Почему? — скулит Махито, вцепляясь пальцами в твои волосы, его лицо и проклятая энергия слишком близко, слишком пугают, чтобы ты могла пошевелиться. — Убивать больше некого. Что мне теперь прикажешь делать? — Найди что-нибудь, — Нанами находится рядом с тобой всего в нескольких шагах, и ты ясно ощущаешь его присутствие позади себя. От него пахнет так же, как и раньше, и ты зажмуриваешь глаза, пытаешься вспомнить, что он больше не Кенто, и кем бы он ни был, ты его не любишь. Ты не можешь. — Я позабочусь о ней. Махито ворчит, но после нескольких секунд пристального взгляда Нанами убегает в какой-то другой угол школы. Отвратительно, насколько он доволен совершенными им убийствами, но почему бы и нет? Если его цель состоит в том, чтобы избавить мир от магов, то он весьма преуспел в её достижении. Что означало, что все твои ученики мертвы. Что означало, что все оставшиеся шаманы ушли навсегда. В Токио не осталось ни одного, кроме тебя, и даже если ты позовешь на помощь, никто не сможет добраться сюда достаточно быстро, чтобы спасти тебя. Нанами медленно подходит и сердито смотрит на тебя, стоя настолько близко, что его дыхание овевает твои плечи. Ты чувствуешь, как пристальный взгляд, словно кинжалы, пронзает каждый дюйм твоего тела, рассматривая с плохо скрываемым отвращением. Ты не готова встретиться с ним лицом к лицу. Не после стольких лет разлуки. Но у тебя нет выбора. Через несколько секунд он оказывается перед тобой, смотря сверху вниз и сведя брови на переносице. Светлые волосы растрепаны, но уложены в том же стиле, как два года назад. На самом деле это единственное, что в нём не изменилось. — Как, черт возьми, ты снова здесь оказалась? — это первое, что Кенто говорит безумным тоном, так противоположным ровным интонациям, которые всегда были в его голосе. Этот звук оставляет горький привкус у тебя во рту, и ты дергаешься, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица. Не успеваешь даже просто поздороваться, как он уже насмехается над тобой, осуждая твой неправильный выбор, тот, который приведет тебя к смерти. Ты ничего не говоришь, но смотришь на него с пересохшим ртом, позволяя своему взгляду скользить по широким плечам и вниз по груди. Он весь в тёмно-бордовой крови — свидетельство его убийств, цвет, так отличающийся от запекшейся крови проклятий. Старый бежевый костюм исчез, сменившись дорогим черным, идеально подогнанным под каждый изгиб его тела. Нанами сменил синюю рубашку на яркую бордовую, и хотя галстук тоже другой, он узнаваем. Ты подарила ему этот галстук на его 28-летие, из черного шелка с тиснением в виде крошечных белых цветов, вплетенных в виноградные лозы. Ты купила его во время своей поездки за границу. Тебя от этого тошнит. Ты не уверена, как долго сможешь смотреть на него, не извергая содержимое своего желудка. — Знаешь, — говорит он, не дожидаясь твоего ответа, и расхаживает вокруг, размахивая своим оружием, которое теперь используется во зло. — Я думал, что, может быть, когда я уйду, ты решишь что-то сделать со своей жизнью, — его радужки, ставшие такими темными, почти черными, приковывают тебя к земле. Исчезли и старые очки, обнажавшие его суровые, прищуренные глаза. — Но ты осталась гнить в Токио. — А какой у меня был выбор? — спрашиваешь ты, жалея, что не можешь говорить так, чтобы голос не срывался. И всё же, когда Кенто подкрадывается к тебе, как к добыче, расчетливо, со знакомым лезвием в руках, ты чувствуешь, как в твоем животе зарождается вспышка страха. Ты не знаешь человека, стоящего перед тобой. Он красив, такой же красивый, каким ты его помнишь, но смотрит на тебя с презрением. И он жесток, так жесток. Его губы сжаты в постоянную хмурую гримасу, просачивающуюся сквозь его безжалостный смех. — Что ж, — Нанами перестает расхаживать взад-вперёд и встает перед тобой, задумчиво проводя рукой по боку проклятого оружия. — Я надеялся, что ты пойдешь со мной, но знал, что лучше не спрашивать. Твои моральные убеждения предотвратили бы это, дорогая, — мужская улыбка сочится ядом, и твоя стойкость ослабевает, когда ласковое прозвище плавно соскальзывает с его языка. Что-то в нём всё ещё такое милое, даже несмотря на сквозящую злобу. — Ты всегда была слишком доброй для меня. Это неправда, по крайней мере, в твоем сознании. Когда-то и он был добрым человеком, самым лучшим. Возможно, ты могла сделать что-нибудь, чтобы остановить это, помочь ему. Но сколько бы раз ты ни прокручивала это в уме, всё равно не можешь точно определить момент, когда он поменял свое мировоззрение. — Ты прав, — говоришь ты, радуясь тому, что голос уже звучит немного сильнее, немного тверже. — Я бы никогда не ушла с тобой. Ты убил наших друзей. Ты убил детей, Нанами. Что-то меняется между вами; его глаза расширяются, и он делает ещё один шаг вперед. Теперь вас разделяют всего несколько дюймов. Вопреки каждой разумной клетке твоего тела, сердце замирает, дыхание перехватывает от такой близости. — Нанами? — спрашивает он, со вздохом сводя брови, замечая отсутствие тепла в твоих апатичных глазах. — Я думал, ты будешь называть меня по имени. В конце концов, мы когда-то делили постель. — Теперь это для меня ничего не значит, — выплевываешь ты, желая, чтобы Нанами перестал пялиться на тебя с таким голодом. У тебя никогда не было к нему иммунитета, и ты не уверена, что он появился сейчас, не уверена, что не упадешь к его ногам, пусть даже в панике. Кенто такой солидный перед тобой, решительный человек, обладающий силой. Возможно, сейчас он даже сильнее, чем был раньше. — Посмотри на себя. Я не знаю, кто ты такой. Мужчина приставляет меч к твоему горлу, и хотя он тупой, недостаточно острый, чтобы причинить какой-либо вред, у тебя всё равно слабеют колени, и ты смотришь на него в ответ с чем-то похожим на страх. Глаза широко раскрыты, руки дрожат по бокам, но дыхание остается ровным. — Я тот человек, который наконец-то решил что-то сделать, — Нанами повышает голос, в каждом слове слышится годами сдерживаемый гнев. — Шаманы жаловались десятилетиями, веками, но никто не предпринимал никаких усилий, чтобы что-то изменить. Даже Годжо Сатору, который утверждал, что ненавидит старейшин, который спас Юджи Итадори, сделал мало. Я тот человек, который понял, что ничего не изменится, пока система не будет сожжена изнутри. Тело сводят усиливающиеся судороги от одного лишь взгляда Кенто, который смотрит на тебя сверху вниз. Черты его лица напряжены, каждый мускул в его теле напряжен до предела. И всё же в нём что-то есть. Есть что-то такое в том, как он носит галстук, который ты ему когда-то подарила, такое же знакомое, как и его высокая, крепкая фигура, которая с вожделением смотрит на тебя. — Никого из нас не осталось, Нанами, — шепчешь ты, смаргивая слезы, хотя он уже заметил их, уголки его губ приподнимаются, а в глазах появляется безумный блеск. — Ты в этом убедился. — Тогда новый орден шаманов сможет проложить себе путь с нуля, — Нанами наклоняется вперёд, оказываясь лицом к лицу с тобой. — У меня получилось. Ты втискиваешь пальцы в свою рубашку, туго обхватывая ими жесткий хлопок. Нога отодвигается всего на дюйм назад, в сторону от него, и это движение не остается незамеченным твоим бывшим возлюбленным. Он усмехается, улыбка становится шире. — Что не так? — спрашивает Кенто. Жилистая рука скользит между вашими телами, обхватывая твою щеку с мягкостью, которая противоречит всем его принципам. — Ты боишься меня? Губы приоткрываются, но слова не слетают с них. Вместо этого ты моргаешь, глядя на него блестящими глазами, пока сердце бешено колотится в груди. — Наверное, так и должно быть, — продолжает он, касаясь твоей челюсти, заманивая тебя внутрь, как одеяло безопасности, которое он сдернет, как только ты устроишься поудобнее. — Я разрушил твою жизнь. В комнате становится холоднее, чем раньше, когда на тебя начинает давить ужас, всё тело трясется от беспокойства. Твои веки трепещут от его прикосновения, каждая клеточка внутри тебя реагирует исходя из мышечной памяти, ослабленной вниманием со стороны убийцы. — Жизнь, которую ты когда-то обещал защищать. Нанами улыбается так холодно, что может соперничать только с улыбающимся дьяволом, хотя и разжигает пламя в твоей груди. — Как ты думаешь, почему я приберег тебя напоследок? Твои глаза горят от слёз. — Всё такая же красивая, какой я тебя помню, — напевает Нанами, едва сдерживая вздох восхищения, и его пристальный взгляд скользит по твоему лицу в поисках скрытой там тайны. Тон мужчины грубоват, но, так или иначе, в нём тоже есть капелька нежности, как будто часть его пытается держаться за то почти десятилетие, что вы были вместе. Это не утешает, но приносит некоторое удовлетворение; по крайней мере, это что-то значило. — У тебя появился новый парень? Становится жарко от того, как он улыбается тебе, наблюдает, как румянец появляется на твоем лице, а глаза широко распахиваются. Кенто легко держит тебя в своих руках, и что бы ни случилось, это будет зависеть от него. — Н-нет, — заикаешься ты, когда его большой палец скользит по твоему рту. — Я знал, что достаточно развратил тебя для кого-то другого, — хищно улыбается он. У тебя перехватывает дыхание, грудь тяжело поднимается и опускается от волны желания, которая поднимается прямо к твоему животу. Ты чувствуешь, как подкашиваются колени, и что тебе, возможно, придется ухватиться за него, просто чтобы устоять на ногах. Это отвратительно, и ты ненавидишь себя, ненавидишь то, как сильно хочешь его, даже несмотря на то, что именно он убил людей, которые были дороги тебе больше всего. — Кенто? — спрашиваешь тихим голосом. — Ты убьешь меня? — Я не знаю, — он смягчается всего на мгновение, и легко возвращается к тому мужчине, которого ты помнишь. Милому, заботливому, за которого, как ты думала, однажды выйдешь замуж. — Наверное, мне следует… Но, думаю, вместо этого я мог бы просто трахнуть тебя. Его лицо снова проясняется, становится стоическим и суровым. Может быть, всё это уловка, чтобы заполучить тебя в его объятия, ослабить ещё больше, но тебе всё равно. Ты скучала по нему, так сильно скучала по нему, что умерла бы ради одного поцелуя с ним. Кровь на его лице не имеет значения; ничто не имеет значения, кроме того, как сильно ты когда-то любила его, и любви, которая никогда не уходила, даже в те моменты, когда тебе хотелось его возненавидеть. Ты задаешься вопросом, посочувствовал бы Сатору, если бы был здесь, или нет. Может, он бы понял, почему ты не последовала за Нанами, вместо этого отсиживаясь в школе. Хотя ты пыталась защитить своих учеников, ты никогда не могла действовать насильственно, и это стоило тебе всего. Ты знаешь, что совершаешь ошибку, возможно, больше, чем кто-либо другой, но не можешь контролировать своё сердце; сердце, заключенное в клетку из стальных ребер, и всё ещё обладающее властью над твоим хрупким разумом. — Кенто, — говоришь ты, проводя руками по всему его телу, по мышцам, которые со временем только затвердели. — Я скучаю по тебе. Это не более чем шепот, но он всё равно в корне меняет поведение Нанами, превращает во что-то отчаянное. Кенто возбуждается вдвое сильнее; каждая ласка посылает через тебя волну желания. Когда ты хнычешь, расслабляясь под его нежными прикосновениями, он крепко целует тебя, прижимая спиной к стене. Вкус его губ почти невыносим, на тебя наваливается конфликт воспоминаний, переносящий тебя в ту версию самой себя, которая на два года моложе, гораздо более обнадеживающая. Ты целуешь его так, словно тебе двадцать два, мир не ожесточил тебя, потому что, несмотря на всё, что ты пережила, семь лет назад жизнь была лучше, чем сейчас. Однако иллюзия недолговечна; Нанами стал грубее, чем раньше, и с силой впился в тебя, оставляя синяки на губах. Его язык проникает в твой рот, небрежными поцелуями размазывая слюну по щекам. Возможно, он уже не так добр, как когда-то, но ты никогда не сможешь отрицать своего влечения к нему. — Блять, — Кенто расстегивает молнию на своих брюках, ощупывая выпуклость, которая уже образовалась под плотным материалом. — Посмотри, что ты делаешь со мной, детка, — прозвище застает тебя врасплох; он никогда раньше не называл тебя так, никогда это не звучало так непристойно вместо любви. — Кажется, у меня встал в ту же секунду, как я увидел тебя. Помнишь, когда я в последний раз был внутри тебя? Ты стонешь ему в губы, тяжело дыша, запуская свои маленькие ручки в его волосы. Ощущаешь вкус алкоголя и вспоминаешь, что он всегда любил выпить, но никогда это не было так заметно. Одно такое наблюдение заставляет задуматься, что ещё в нём изменилось; спит ли он на той же стороне кровати теперь, когда тебя нет, любит ли он читать так же сильно, как и раньше, по-прежнему ли он пьет кофе с небольшим количеством молока. Эти мысли причиняют боль, прожигая дыру в груди. Ты пытаешься игнорировать их. Пока вы целуетесь, Нанами оттаскивает тебя назад, скользя пальцами по твоим ключицам. Ты ударяешься спиной о стену, и омерзительный треск разносится по всей комнате. Это больно, но боль перевешивается ощущением его присутствия во всем твоем теле, явным предвкушением того, что он прикоснется к тебе так, как ты в этом нуждаешься. — Хочу тебя, — скулишь ты, когда его руки обхватывают твои нежные запястья, прижимая их к стене. Ладони Кенто намного больше; он настолько силен, что это просто разрушительно. У тебя нет другого выбора, кроме как позволить ему поцеловать твою шею и оставить засос, который ты не сможешь скрыть утром. — Пожалуйста. — Грязная девчонка, — смеется он и поспешно разворачивает тебя, прижимая лицом к стене. Холод обжигает твою щеку, врезавшуюся в штукатурку. — Я убил всех в этом здании, и вот ты здесь, умоляешь меня прикоснуться к тебе. Грубый тон заставляет желание пронзить тебя насквозь, и ты кричишь, вжавшись в стену. Кенто целует тебя в плечи, его член прижимается к тебе, твердый и толстый. До ушей доносится мужской стон, и ты извиваешься, в муках потирая бедра друг о друга. Нанами неохотно отпускает одно из твоих запястий, чтобы стянуть с тебя юбку, оставляя твои ноги дрожать в прохладный октябрьский вечер. Ты тянешься назад, отчаянно нуждаясь в нём внутри себя; но он останавливает тебя своей рукой, нетерпеливо смеясь в твою нежную кожу. — Такая нетерпеливая. Думал, я научил тебя вести себя лучше, — тем не менее, он быстро стягивает твои трусики, позволяя им лежать у твоих лодыжек вместе с юбкой темного цвета. Очевидно, что Кенто хочет тебя так же сильно; не теряя времени, он проводит рукой вниз по своему члену, из кончика которого уже начинает вытекать предэякулят. — Кенто, — стонешь ты, пытаясь заглушить всю свою потребность в нём. В помещении слишком темно, чтобы ты могла разглядеть все его красивые черты, но затененные глаза безжалостно блестят в лунном свете. — Позволь мне поцеловать тебя ещё раз… Нанами цокает языком и качает головой, перебрасывая твои волосы через плечо. — Нельзя. Ты слишком легко снова влюбишься в меня, — смех вырывается из его груди, и ты ненавидишь то, что этот звук создает такой жар в твоем теле. Ты уже влюблена в него, но он слишком крепко держит тебя, не давая поцеловать его, даже если очень сильно хочется. Палец пробегает между твоих складочек и проникает внутрь, в процессе чего становясь липким от смазки. Его кожа холодная, и ты хнычешь; раньше он был таким теплым, словно настоящая печь. И всё же сейчас он дразнит тебя, слушая твой тихий шепот с придыханием, когда ты снова прижимаешься к нему. Не задумываясь, ты берешь его руку своей, двигаешь её вперед, чувствуя, как вены и сухожилия напрягаются под твоей ладонью. На этот раз Кенто подчиняется и позволяет тебе войти его пальцами, намного толще и длиннее твоих собственных, в собственное влагалище. — О, милая, — его голос полон презрительного сочувствия, так противоречащего нежным поцелуям в твою шею. — Ты промокла насквозь. Правда так сильно по мне скучала? Твое дыхание становится горячим, тяжелым, когда он погружает свои пальцы глубже в тебя. Ты думаешь о том, как сильно любила его два года назад и как сильно любишь до сих пор. Все, кто тебе дорог, ушли, все, кроме него. Возможно, Кенто — единственный, кто действительно когда-либо имел значение, потому что даже если бы тебя попросили убить его, ты никогда бы этого не сделала, никогда не смогла бы; ты недостаточно сильна. Вот в чем вы с Сатору расходитесь. Нанами скользит пальцами внутрь и наружу, растягивая тебя, задевая твой набухший клитор, который так и просится, чтобы к нему прикоснулись. Он неожиданно кусает тебя за плечо, оставляя там синяк и отмечая, что ты принадлежишь ему навсегда. Ты уже чувствуешь, что приближаешься к кульминации; дыхание утяжеляется, из горла вырывается его имя голосом, который совсем не похож на твой собственный. — Я с-сейчас… — удается промычать тебе, но Кенто внезапно замирает и вынимает пальцы, паутина возбуждения размазывается по костяшкам его пальцев. Всё твоё внимание переходит на то, как внутри становится больно и пусто, когда его руки покидают тебя. Со стоном ты двигаешь бедрами назад, ненавидя холод, внезапно окруживший тебя. — Я хочу кончить… — Приятное ощущение, не так ли? — Нанами улыбается тебе в шею и прижимается своим твердым членом к твоей пояснице. — Но я знаю, что ты можешь попросить гораздо лучше, чем так. — Пожалуйста, Кенто, пожалуйста, пожалуйста, ты нужен мне, я… — Моя хорошая девочка, — хриплый смех покидает его и он прижимает кончик к твоему входу, медленно погружаясь внутрь. — Блять, — громко стонет Кенто, растягивая слоги. — Сжимаешь меня так крепко, детка, ждала только меня? — Кен, — стонешь ты, и это всё, на что ты способна. Маленькое прозвище, которым его никто никогда не называл, кроме тебя. Нанами входит в тебя, мускулистой грудью прижимаясь к твоей спине и вдавливая тебя в холодную стену. Он намного больше и шире, и его тело полностью обволакивает твое, защищая от агонии, с которой он справился собственными руками. Ты не уверена, сможешь ли устоять на ногах самостоятельно — не под тяжестью твоей крепкой и сильной привязанности к нему. — Я знаю, я знаю, — Кенто протягивает руку и обхватывает твою грудь, сильно сжимая. Его большой палец скользит по соску, ноготь безжалостно царапает бутон, но, тем не менее, прикосновение Нанами к коже электризует; твои пальцы впиваются в ребристую стену, в которой не за что ухватиться. Он трахает тебя медленно, его твердый член грубо прижимается к твоим стенкам. Всё точно так, как ты помнишь, и ты тоскуешь по своей прежней жизни, желая, чтобы где-нибудь существовал шаман, чья техника могла бы каким-то образом повернуть время вспять. Тогда ты сделала бы что-то другое, даже если не уверена, что именно. С каждым толчком его скорость увеличивается, проникая всё глубже и глубже внутрь тебя. Стоны Нанами такие красивые, и слёзы катятся по твоим щекам от ощущения внутри мужчины, к которому ты всё ещё прикасаешься, даже если он хладнокровный убийца. — Давненько тебя так никто не трахал, а? — воркует Кенто почти с сожалением, даже если не представляет, насколько это правда. Рядом с ним у тебя кружится голова от одного только звука его приторного голоса, такого глубокого и бодрящего. — Тебе так сильно хочется кончить, правда, красотка? — Пожалуйста, — просишь ты и почти признаешься ему в любви, почти проговариваешься, хотя это невозможно. Это ничто, это ничто, это ничто, пытаешься ты сказать себе, но тебя слишком отвлекают звуки того ужасного греха, который ты совершила здесь, в этой школе. Ты предала всех, и продолжаешь предавать их сейчас, твоё слабое сердце — не что иное, как бремя. Нанами стонет тебе в ухо твое собственное имя, с каждым толчком прижимаясь всё сильнее. Его член проталкивается сквозь твои ноющие стенки и окончательно погружается внутрь. — Ты такая идеальная. Такая красивая. Знай, что ты создана для моего члена, — стонет он, и ты послушно принимаешь его член, крепко обхватывая мышцами влагалища. — Я скучал по этой хорошенькой киске; возможно, так же сильно, как и по тебе. Тогда на твои глаза наворачиваются слёзы, и ты всхлипываешь, протягиваешь руку, чтобы схватить Кенто за волосы. Тебе нужно чувствовать его повсюду вокруг себя, помнить, каково это было, когда он любил тебя. — Как я мог когда-нибудь забыть те сладкие звуки, которые ты издаешь, когда вот-вот кончишь? Ты прижимаешь его голову ближе, чувствуешь, как он снова целует твою шею, на этот раз мягче, с любовью. Нанами нежно проводит рукой по твоей грудной клетке, спускаясь к животу. — Кончишь ради меня, ангел? Я удивлен, что ты продержалась так долго после двух лет. Думаю, моя милая девочка заслуживает оргазма. — К-Кенто, — шепчешь ты, но его имя не разносится далеко; оно обрывается твоим стоном, когда мужчина подводит тебя к оргазму, и ты крепко сжимаешься вокруг него, дрожа. — Вот и всё, — говорит он и вздрагивает, выдавливая из себя слова. Твое тело непроизвольно прижимается к нему, когда ты прислоняешься к стене, оказавшись в ловушке между ней и Кенто. Ты и так уже слишком чувствительная, а твои слёзы всё не перестают литься, пока он снова и снова толкает в тебя свой член. Сердце Нанами тяжело бьется в груди, ударяясь о твою спину. Ты чувствуешь себя беспомощной, бесконечно скучающей по нему, даже когда он у тебя под рукой. Ты не можешь поверить, что продержалась без него два года; как ты сможешь прожить целую жизнь? — Возьми меня с собой, — умоляешь ты, твои веки закрываются, пытаясь вспомнить ощущения от него и запомнить их на случай, если это в последний раз. — Пожалуйста. — Я не могу этого сделать, милая, — Нанами снова прижимается к тебе, ещё сильнее вдавливая твою щеку в стену. Его рука неподвижно лежит на твоей голове и нежно, ободряюще гладит по волосам. — Я должен был убить тебя, помнишь? Я должен избавить мир от всех шаманов до последнего. — Ты нужен мне, Кенто, — кричишь ты, чувствуя, что уже близка к очередному оргазму. Слёзы текут по щекам, губы мокнут от слюны. — Точно так же, как раньше. Я люблю тебя; я так сильно люблю тебя, я буду вести себя хорошо, я… Кенто стонет и кончает в тебя, обильные струи спермы окаймляют твои внутренности. Это слишком, всё в этом слишком, и ты снова сжимаешь его болезненно чувствительно, испытывая второй оргазм. Невнятная речь слетает с твоих губ, и ты хватаешься за него в отчаянии, когда он, наконец, выходит из тебя, и его отсутствие полностью разрушает тебя. Внутренняя поверхность твоих бедер липкая и влажная, сперма стекает по ногам, не оставляя от тебя ничего, кроме холодного, испорченного месива. Нанами успокаивает тебя звуками, больше похожими на насмешки, и ты оборачиваешься, цепляясь за его мятую красную рубашку. Лицо мужчины до сих пор обрамляет кровь, но даже так ты принимаешь его; ты простишь ему все проступки, которые он совершил, если он позволит себе полюбить тебя ещё раз. — Я хочу пойти с тобой, — лепечешь ты, и хотя его лицо сурово, он ласкает твою щеку совсем другим прикосновением, а в усталых глазах отражается печаль. — Я знаю, что ты хочешь, — отвечает он, и внутри него возникает конфликт, из-за чего черты лица искажаются. Это единственное доказательство того, что, возможно, в глубине души он всё ещё заботится о тебе. — Но я не тот мужчина, который тебе нужен. Больше нет. Шепот, молитва и прощание. Ты чуть не даешь ему пощечину, когда он выпрямляется в нескольких дюймах от тебя. Создается ощущение, будто тебя столкнули в яму чернильного хаоса, оставили промокшей и голой с самого начала, униженной. Твоя щека покраснела в том месте, где ранее была прижата к текстурированной краске, и щиплет от давления. — Кенто, пожалуйста, — умоляешь ты, и он делает шаг назад, становясь жестче во взгляде. — Ты не можешь оставить меня снова. Я бы предпочла умереть. Я бы предпочла, чтобы ты убил меня. Ты не уверена, какое из утверждений снова возвращает его к самому себе. Нанами моргает, затем на его лице появляется холодная улыбка, мрачно задерживающаяся в каждом уголке лица. На острой скуле остается пятно крови, и он вытирает его, скользя взглядом по твоему телу так, что ты чувствуешь себя ничтожно маленькой. Значит, ты для него никто. — О, я решил, что на этот раз не буду тебя убивать, — признается он, поправляя волосы, и выпрямляет спину. — Хочу быть уверен, что у меня есть красивая девушка, к которой я мог бы возвращаться время от времени. — Что? — вопрос покидает тебя с силой, и ты задыхаешься от стыда, надеясь, что эти слова неправдивы. Ты не вынесешь жизни без Нанами Кенто. Даже если жизнь будет значить наблюдение за ним в лунном свете, в тенях, где никто не знает, что он прячется, ты бы предпочла её одинокому существованию, лишенному сладких губ дьявола, которому ты молишься. — Я уеду из Токио, — кричишь ты с красным лицом и заплаканными глазами, но твои слова не более чем пустые угрозы. — Я уеду из страны. Ты никогда не найдешь меня. Нанами ухмыляется, хладнокровно смеется над тобой, и этот звук пробирает тебя до глубины души. — О, я всегда найду тебя. У тебя нет времени сформулировать ответ. Из легких вырывается вздох, но голос ужасного проклятия доносится из угла комнаты, не давая ни одному слову сорваться с твоих губ. Его глаза жадно обшаривают каждый дюйм твоего тела, задерживаясь на обнаженной нижней половине; ты задаешься вопросом, как долго он был там, наблюдая и не говоря ни слова. — Закончил? — спрашивает Махито, отводя свой зловещий взгляд от Нанами. — Ты повеселился, давай убьем её сейчас. Глаза Кенто вспыхивают. — Оставь её, — насмехается он. — Она и так уже настолько жалка, насколько это возможно. Её убийство ничего не изменит. Нанами холодно выплевывает эти слова и поворачивается, выходя вслед за проклятием из комнаты.