День, когда обрушилось небо

      Решение окликнуть Каза и предложить свою помощь далось Инеж с трудом: она прекрасно знала, что в случае неудачи её ждёт весёлый вечер наедине с разъяренной Танте Хелен. Грозная хозяйка борделя, выряженная в нелепое подобие павлина, не упустит возможности припомнить запуганной девочке-сулийке, где её место.       «Не забывайся, моя прелестная рысь. Твоё предназначение в том, чтобы ублажать наших дорогих гостей, а не устраивать побег за побегом. Тебе не сбежать, милая-милая рысь. И если вновь попытаешься, я переломаю твои тонкие красивые лапки, чтобы ты больше не смогла уйти».       Рысь. Рысь. Рысь.       Будто она очаровательная пушистая игрушка, выставленная на витрину для забавы, а не живой человек, мечтающий прикоснуться к прежней жизни хоть на миг: вкусным маминым обедам, громким папиным шуткам, алеющим закатам и будоражащим кровь выступлениям.       Инеж знала, что возвращение домой произойдёт нескоро. В лучшем случае — через несколько (быть может, десятков) лет, а в худшем — никогда. О последнем исходе она старалась не думать даже в самые отчаянные моменты. Ей становилось не по себе от мысли, что она больше не коснётся ступнями влажной, чуть рыхлой земли Равки, не почувствует едва уловимый запах специй приготовленной еды, не увидит родные и до дрожи знакомые лица родителей. В любом из сценариев, которые Инеж постоянно прокручивала подобно извивающейся акробатической ленточке, она всегда возвращалась домой. И вновь взбиралась на канат, испытывая собственную смелость на прочность и вызывая восхищение публики изящными жестами и спадающими с волос лепестками цветов. Эта мельтешащая перед глазами картинка стоила того, чтобы рискнуть. Пойти ва-банк и постараться заинтересовать паренька со стальным взором своими услугами.       Правда, Инеж хватило лишь на выдавленную из горла фразу, прозвучавшую так жалко, что сразу же захотелось скрыться в темноте, из которой вышла. Гафа не смела лелеять глупые, отравляющие надежды: хрупкая и щуплая, завернутая в шёлковое нечто, имитирующее национальный наряд, она с вероятностью в ноль целых ноль десятых сможет привлечь внимание одного из членов опасной банды Бочки. Неуверенный, тихий голос и сжимающий ребра испуг радужных красок отнюдь не добавляли.       Да и существовали ли яркие цвета в таком захолустье, как Кеттердам? Казалось, город выцвел и покрылся пылью, которая скрыла все хорошие черты жителей, присыпав пеплом милосердие к ближнему и заменив его на не знающие границ жадность и жестокость. Кеттердам — не новенькая раскраска в руках счастливого ребёнка. Кеттердам — валяющийся на полу чердака грязный эскиз, позабытый своим автором. И, очевидно, святыми.       Но, видимо, кто-то сверху сжалился над потерянной в чужой стране девчонкой: Каз всё-таки пришёл за ней. На следующий же день. И выкупил, предупредив, что придётся отработать контракт с неким Пером Хаскелем, и только потом радоваться долгожданной свободе. Инеж было плевать на поставленные условия. Она не могла поверить: ненавистные оковы «Зверинца» наконец-то растворились. Её тело снова принадлежало ей, а не похотливым мужчинам с омерзительно-нагловатой улыбкой. За спиной словно вырастали крылья, которые взрастили в ней тяга к опасностям и жажда слиться с ветром в один поток. Стать единым целым с канатом, подрагивающим от внезапных дуновений с северной стороны.       Инеж плохо понимала, с кем связалась, но была уверена, что любая банда Бочки будет лучшим вариантом, чем притон Танте Хелен. Её кривой, внушающий ужас силуэт навсегда остался вырезан острым ножом где-то в подсознании Гафа и всплывал всякий раз, когда неожиданная тревога брала контроль над разумом. В новом месте, в новой пародии на дом такого не будет. Она ни за что не позволит этому повториться. Будет отстаивать границы любой ценой и не даст заядлым преступникам издеваться и насмехаться над ней.       Осторожно шагая вслед за Казом — привычной незаметной поступью, которой и удалось впечатлить его — Инеж старалась избавиться от въевшегося во внутреннюю карту памяти портрета Танте Хелен, подрывавшего радость освобождения. Казалось, перед глазами навечно застыла ядовитая ухмылка высокой хозяйки борделя, засвеченная фальшивым блеском бриллиантового колье.       — Ты ещё вернёшься ко мне, я знаю. И буду ждать свою Рысь, чтобы примерить на неё новенькие платьица.       Сжатые кулаки. Вздымающаяся от напряжения и бессилия грудь. Онемение в горле. Воспоминания о побоях, криках молодых девушек, сине-лиловых синяках, украшающих запястья и живот. Душащая темнота кладовой, в которой запирали за невинные проступки и неверные жесты: не тот взгляд, не тот наклон головы, не тот ответ на очередную бессмысленную реплику гостя.       «Небо, что простирается над тобой, будет отгонять людей, несущих угрозу. Ты в безопасности, Ин-жи».       Можно ли считать появление Каза очередным доказательством существования небесного купола? Благословением святых? Шансом скрыться от лап врагов, которые желают её плоти?       Инеж, все ещё одолеваемая робостью, липко обволакивающей лёгкие, гордо вздернула подбородок. Какими бы ни были настоящие ответы на эти вопросы, она не намерена идти напопятную в последнюю секунду.       «Я не вернусь. Подавитесь этими платьями и напускной роскошью».       В этой борьбе она должна выйти победителем.       Загадочный Каз, ворвавшийся в её будни мрачным вихрем, не посчитал нужным поздороваться или полноценно представиться (Инеж оставалось только додумывать, кто он такой и почему большая часть девчонок из «Зверинца» мечтала и в то же время страшилась его обслужить). Он не отреагировал на напыщенную речь разочарованной Танте Хелен, лишившейся драгоценного элемента в собственной коллекции, и изумительно хладнокровно проигнорировал несколько фраз самой Инеж, в которой спустя пару шагов по улице проснулось природное любопытство.       — Не морочь мне голову пустыми разговорами. В Бочке болтунов обирают до последней нитки, пользуясь их наивностью.       Что ж, кратко и убедительно.       Осталось разобраться с тем, что из себя представляет эта пресловутая Бочка — наверняка кишащий гадюками и безнравственностью район.       Инеж вздохнула, присматриваясь к своему вожатому. Если с ней не планируют взаимодействовать, то она сделает то, что получается лучше всего: замолчит, превратившись в невидимку, и воспользуется возникшей заминкой, чтобы изучить обстановку вокруг. Но сначала — угрюмого недо-собеседника, благодаря которому Инеж впервые за долгое время блаженно втянула носом сырой, оседающий внутри плотным комком воздух. Похоже, у свободы бывает дрянной привкус сигаретного дыма.       Каз казался ненамногим старше, однако взгляд серых глаз, будто двух застывших мраморных изваяний, производил гнетущее впечатление. Словно перед Инеж не молодой парень, свернувший на сомнительную тропу из-за отсутствия других вариантов, а умудренный горьким опытом взрослый, забывший, когда в последний раз улыбался. Высеченные резкими движениями скулы, по которым Создатель явно прошёлся грубым тесаком, широкий нос, по-аристократически бледная кожа с проступающими голубыми сплетениями вен, твёрдо поставленная походка — Каз не был красавцем, но определённо привлекал внимание. Окутавший его худую, чуть сутулую фигуру флёр отчужденности отталкивал прохожих: видя Бреккера, они переходили на другую сторону бульвара, вжимались друг в друга и опускали глаза. Утомленная размышлениями, Инеж небрежно списала это на его недружелюбный вид.       Позже, тем же днем, когда над Кеттердамом сгустились сумерки, сбив в непроглядную массу кружащие облака, Гафа поняла, что сильно промахнулась, не выведав дополнительную информацию о своём «спасителе», от которого в страхе шарахались остальные. Добрый и очевидно расположенный к общению стрелок по имени Джеспер, скрестивший ноги и кое-как расположившийся на импровизированном дырявом диване, любезно ввёл новенькую в курс дела, не забыв пояснить, что к Казу просто так приставать не стоит. И даже не просто так.       — Не надо его трогать. Доставать вопросами. Показывать, что сомневаешься в разработанном им плане. Отказываться от заданий, которые он поручает. Смотреть глаза в глаза дольше минуты. Спорить.       Шаг вправо, шаг влево — и трость с блестящим набалдашником в виде хищно прищурившегося ворона может угостить твои плечи чудо-ударами, от которых не чувствуешь рук.       Инеж была сообразительной и с присущей лишь ей ловкостью ухватилась за наставления Джеспера, сдержанно поблагодарив его и не удержавшись от проскочившей молнией мысли: действовали ли нормы вежливости и правила приличия в месте, где каждый выживал, как мог? Или своим «спасибо» она могла со спокойной душой заткнуть рот и больше не высовываться?       Джеспер ободряюще улыбнулся и похлопал её по коленке, не заметив или сделав вид, что не заметил, как она дернулась в противоположном направлении.       — Скоро свыкнешься с местными порядками. Все через это однажды проходили, — с этими словами он осторожно выскользнул из каморки, которую чересчур самоуверенно нарекли целой комнатой, хотя с детства отличавшаяся миниатюрностью Инеж разместилась там не без труда.       Доставшаяся Гафа своего рода конура производила неоднозначное впечатление. Серые стены, ледяной каменный пол, маленькое решетчатое окно, жёсткая кровать с выскочившими пружинами. Грязный матрас и никаких подушек. Поразительный контраст с излюбленным шатром, в котором она жила с родителями. Но, похоже, это и есть небезызвестная суровая реальность, и с ней оставалось только смириться, пусть такое положение совсем не походило на розовые мечты девочки-акробатки.       И всё-таки холод помещения грел лучше, чем вонючие свечи в гостиных борделя. Запах пыли и пропитавшей Клепку влаги ощущался в тысячу раз приятнее благовоний, предназначенных для расслабления клиентов. Одиночество казалось подарком после стольких ночей, разделённых с незнакомцами. Да, Отбросы, к которым пришлось примкнуть, мало напоминали дружную команду, составленную из закадычных товарищей, но после пережитого Инеж не искала в Керчии человеческого тепла. Люди, обитающие здесь, не умели аккуратно поправлять супругам воротники, желать хорошего дня и обнимать в знак поддержки. Зато искусно плели паутину лжи, торговали беззащитными детьми и обводили вокруг пальца разных простофиль.       Инеж боялась оказаться одной из таких идиоток, но все чаще ловила себя на том, что именно ей и была: даже после пройденных испытаний, даже после тщетных стараний убедить себя в том, что Кеттердам — гнилое яблоко в корзине со спелыми фруктами, она все равно тянулась к свету и верила, что обстоятельства не могут опять сложиться плохо.       Каз на самом деле не чёрствый и бессердечный отморозок. Отбросы точно сплотятся в трудный момент. А она отработает контракт и уедет в Равку. Домой.       Небо все ещё простирается над ней и обязательно защитит от грубых обидчиков. Не допустит никаких Танте Хелен, тянущих к ней отвратительные щупальца. Родители скучают по своей Ин-жи и ждут её, не хороня раньше времени.       Однажды она проснётся, позавтракает запеканкой с потрескавшимся изюмом и взберется на канат, чтобы отработать очередной трюк, а прошлое покажется страшным сном, исчезнувшим с первыми признаками рассвета.       Откуда-то сверху упала небольшая капля, приземлившаяся с характерным звуком. Сигнал в духе Кеттердама: пора выплывать из мира грёз и возвращаться в истлевающую преисподнюю, куда её занесло несколько месяцев назад.       Инеж поудобнее — насколько это вообще было возможно — улеглась на койке и уставилась стеклянным взглядом в потолок с разводами, наблюдая за тем, как падают другие капли. Кап-кап-кап. Своеобразная музыка очередного этапа жизни, который мог закончиться в любой момент. Нелепая смерть в драке. Ссора с Боссом. Неудачный побег во время одного из заданий, что бы они ни значили — Инеж не представляла, чего именно от неё в итоге станут требовать.       Вариантов неблагополучного развития событий множество. Никто не гарантировал ей безопасность и горы крюге, счастье и беззаботное будущее. Наверное, поэтому она и доверилась Казу: он не выглядел обнадеживающе, но не собирался ей врать и строить колонну из воздушных замков, которыми Инеж успела пресытиться. Валюта Бреккера — обезоруживающая правда, бьющая по щекам хлесткими ударами. И отчаявшейся девочке ничего не оставалось, как поставить на кон собственную свободу, понадеявшись на честный обменный курс.       «Я дам тебе возможность убежать от цепких касаний морально разложившихся уродов, а ты станешь моей помощницей».       Какого рода помощь была нужна Бреккеру, Инеж не имела ни малейшего понятия. Но ради себя и во имя лучшей судьбы она была готова хоть каждый день расшибаться в пыль, чтобы выбраться. Мама с папой растили её воином, истинным акробатом, который не боится препятствий, а выворачивает их в выгодную сторону. Подрагивание истончившегося каната — не повод отменять выступление. Череда ситуаций, выбивающих из груди уверенность, — не причина сдаться и забиться в угол, заливаясь слезами.       По ногам прошла лёгкая дрожь, будто кто-то погладил их перышком или специально подул на родимые пятна. Щекотно и странно, но Инеж было некогда задумываться о том, откуда взялись эти непонятные ощущения. Она наполовину провалилась в сон, желая отдохнуть от эмоциональной мясорубки, в которую её запихнули без предупреждений, не спрашивая.       Уснуть. Скрыться от внешнего мира. И позабыть про преступников вокруг. Всё, что ей необходимо.       «Помни, Ин-жи: в вашу первую встречу ты не столкнешься с чем-то необычным. Шрамы не будут печь. Вот только сердце всегда зорко, его не обманешь — оно узнает своего предназначенного среди миллионов людей и забьется сильнее».       Сердце Инеж не отбивало усиленный ритм. Волнение от скомканного прощания со «Зверинцем» прошло. Небо не обрушилось на неё с невероятной мощностью. Жизнь текла, как ручей, не поменявший своего направления, хотя перемены уже ждали за порогом.       Первая трещина пронзила небесный купол.