За пределами вашей фантазии

Мгновенная импровизация, имитация коленопреклонения перед богом. Юноша в притворном жесте повиновения складывает ладони вместе, поднося их ввысь в мнимой надежде укоротить расстояние между своим скромным убежищем, нарекаемым пристанищем, и необъятным небом. Легкая дрожь покрытых невесомым инеем ресниц, что ведомы особенным трепетом, предвкушая обязательство внимать голосу предвечного Творца —  будоражащая душу деталь обязательно искреннего покаяния. Светлое кружево влажных ресниц бросает ажурную тень на бледную щеку кого-то, кто так и не постиг человеческого, но при этом все ещё не вознёсся, даже обретя собственные крылья. Робкая поступь гулким эхом отражается от стен зала, заставляя юношу ошарашенно распахнуть глаза, приоткрыв тонкие губы. Кафедральный собор отныне более чем полон. Как только мягкий, женский голос разрезает очарованную юношеским трепетом ночь, молодому человеку приходится подняться на ноги, спрятав за спиной руку, согнутую в локте. Невинный благочестивец уступает место рядом с собой на мраморной лавке, проводя рукой по холодному камню, прежде чем снова опуститься на выбранное им место. Некогда ведомый сладостным вожделением от одной лишь мысли об одиночном сеансе покаяния, юноша смиренно и покорно поджимает губы. Меланжевая ткань выбеленных брюк немного сминается, как только молодой человек напряжённо сжимает ее в руках. Виднеющуюся тень пястных костей обвивает синеватый плющ витиеватых вен, что мреют сквозь лаконичные прорези в перчатках. Белая лайковая кожа приятно обволакивает тело, а декоративная прорезь олицетворяет сакральный трилистник. Символ троицы, символ воскресения мессии. Крест, равноценный воплощению триединого миропорядка. И это его крест, его символ. «Семья» — это его храм. И здесь отныне он сам примет лик Прави. Иерархия его храма всегда была таковой: Явь, Навь и Правь. Явь, что олицетворяла жизненную цель и душу, стала стволом иерархии, нарекая всех подчинённых общему миропорядку — людом. Сон, связывающий покорных Яви и Нави, внезапно ставший пристанищем прошлого, пристанищем мертвых — символизировали корни. И Правь, на схеме устройства мира — равновесный листок трилистника, который находится на самой верхушке дерева. Он был олицетворением Нави. Благословенный день, освящённый Всеотцом. Воскресенье. Последний день недели. И лишь когда царственная благодать чарующего покоя растворяется в тихом вопросе, сорвавшемся с женских уст, юноша гордо поднимает голову, отвечая вопросом на вопрос: — Сея ночь лелеет даже нечестивцев, отчего так беспокойна в столь поздний час? Лаконичное молчание позволяет мягко опуститься на место рядом с юношей, вежливо положив руки на колени, и, когда вопрос тревожит сердце, ответ следует за ним вереницей. Неоднозначная и по-свойски эфемерная аргументация испытываемого беспокойства, очевидно, оставляет юношу в исступлении. Воскресенье хмурится, сводя лазоревые брови на переносице. И лишь когда морозный наст мреет в его холодном взгляде, приходится остепениться, склонив голову, пока тонкая корка льда не треснула, обнажив рыхлую, снежную натуру. «Прояви милость, я прошу тебя о прощении», — спешит заверить девичий голос. — «Подоплекой моей жалобы отнюдь не является уныние и лень. Возможность поддаться искушению Бельфегора вовсе не стоит вечности, проведенной в аду, где кишат змеи, пугаясь его инфернального воя». Воскресенье одобрительно кивает. Юноша размеренно вопрошает: — Тогда какими пороками ведома твоя душа, что тужит над тревогами, не давая своей хозяйке спать? — его голос вдруг становится мягче обычного. Спрятав руки за спиной, ответом служит робкий вздох, а лишь затем праведная исповедь: — Я совершила акт флагеллантства, как ты и посоветовал. Я воспользовалась твоим даром, чтобы искупить грехи, моя душа чиста! И я спешу заявить, что исполнила твою волю, Всеотец наверняка простит меня, — девичий голос лучится детской наивностью, распаляя в молодом человеке неподдельное веселье. Столь очаровательна, столь невинна, что из раза в раз слепо следует каждому его велению в страхе впасть в немилость перед Господом. Воскресенье почти не может винить себя в собственной жестокости. Воскресенье не может не подчинить её себе. Он плавно опускает руку на женскую спину, размеренно водя ею вдоль линии позвоночника. Молодой человек юрко играет пальцами вокруг жгущих, иссиня-алых отметин от хлыста, будто бы четко зная, где именно девушка оставила на своей спине очередной удар. Светлая ткань ночного платья нагрета теплом ее тела. Воскресенье поднимает руку выше, перебирая пальцами кружево на конце воротника. Он тихо вздыхает и пропускает сдержанную улыбку. В его голове витает лишь одна мысль: «Умница». Она послушалась его. — Твоя вынужденная епитимья терзает мое существо, — Воскресенье поднимает палец, обтянутый искусственной кожей светлой перчатки, и направляет его в небо, виднеющееся сквозь распахнутое окно. Девичий взгляд, на миг ведомый велением главы Семьи, теряет фокусировку, растворяясь в пёстрой ткани ночного неба, где тонкий серп луны предзнаменует окончание сизигии. Его голос снова раздается над женским ухом и кроет ткань темного небосвода собственной лучезарной лаконичностью: — Избавитель. Мессия. И это не мои слова, — он выдерживает паузу. — Моим напутствием тебе будет лишь оставаться верной Семье. Своей семье, — юноша делает яркий акцент на последнем предложении. Оно звучит сладко как мёд, с приторным придыханием которое к удивлению, похоже было настоящей частью его речи, а не формальностью. И лишь за этим следует кощунство излагаемых женским сознанием сомнений. И лишь за этим следует кощунство излагаемых женским сознанием сомнений. — А если я признаю, что ведома другими, более противоречивыми тревогами? Смогу ли я рассчитывать на безукоризненную милость Семьи? Ведь дело в том, что отныне желание мое — отринуть ее устои. Воскресенье, — девичий голос надламывается, — что, если я осмелюсь охарактеризовать себя как птицу, которая живёт в клетке, но так и не научилась летать? Ведь за серебряными прутьями того, что именуется Семьей, есть всё, что нужно для того, чтобы выжить, но нет ничего, что бы помогло мне научиться жить. А все же я спрошу. Воскресенье, имею ли я возможность просить тебя о свободе? Тонкие губы молодого человека растягиваются в навязчивой, юродивой ухмылке. Он неспешно отводит глаза в сторону, позволяя себе несдержанный, тихий смешок. И юноша в последний раз решает поделиться тем, что с первых секунд ожидалось как напутствие, но неизбежно стало олицетворением приговора. Прижав кончики пальцев к собственным губам, он переводит взгляд на женское лицо, пугая видом сузившихся зрачков. — Не дав точной характеристики для своих опасений, ты смеешь заявлять о дискомфорте, — его взгляд постепенно мрачнеет. — Моя голубка... Воскресенье неприятно понижает голос, что характерен мощным, напряжённым, звучанием бас-баритона: «Грехом твоим нарекаю гордыню. А место твое — пятый круг. Достойная истязаний Флегия», — юноша замирает, бросая ещё одну фразу, сжав холодную ладонь в кулак и несдержанно усмехнувшись: «Безбожница». Некогда трепетавшее сердце замирает, разум желает воспротивится. Девушка подрывается с лавки, восклицая: «Нет же!», — прерываемая шумным ударом мужской ладони о бледный мрамор. Воскресенье поднимает взгляд, сверкая кипящим напряжением внутри. Ложная лазурь синей горечавки его глаз пылает золотом отсвечивая в блеске луны: «Села на место, грязная кощунница! Твоя идеология раскольнической профанации противоречит устоям Семьи. Может быть, мне стоит направить тебя на путь исправления?» Трель льняного бархата, что некогда ткала его мягкий голос, тут же стала подобна свисту холодного, стального клинка, небрежно кроящего в прошлом деликатный материал. Воскресенье гордо поднимает голову. Наст треснул. Приходится покорно опустить взгляд, пряча глаза. Тихо хмыкнув, девушка грубо кусает губы, спрятав руки за спиной и нервно перебирая пальцами серебряный оттиск трилистника в руке на тонкой цепочке. Воскресенье хранит молчание. Гулкий звук удара кажущейся изящной ладони об мраморный камень лавки все ещё размеренным эхом отталкивался от белых шероховатых стен. Запахнутая тень витража за его спиной, лучится цветастой Иридой, бросая наземь яркие лучи. И лишь сквозь арочные окна виднеется робкий лик луны, не искаженный красочным стеклом. На лице Воскресенья замирает улыбка. Она боится. Сладостное вожделение медленно течет по его венам и телу, как только хладный взор падает на едва заметную дрожь. Он спешно облизывает сухие губы. Юркая тень бледного крыла, украшающего его височные кости, плавно отряхивает перламутровые перья, имитируя некие человеческие повадки. Голос Воскресенья звучит размеренно. Он медленно выдыхает, прикрыв глаза: — Садись на место, выдохни. Ясно как белый день, малейшее непослушание он воспримет как строптивость, а за строптивым духом идёт наказание. Девушка смиренно поджимает губы, снова заняв свое место на холодной белой лавке. Страх сказать слово главе Семьи ещё одна вещь, олицетворяющая идеологию «единокровия», ставшей сакраментальной в том, что зовётся «семьей». Воскресенье медленно заносит руку в воздух. Отдернуться получается само собой. В голове приносится юркая мысль: «Лишь бы не ударил» На лице молодого человека застывает холодная усмешка, он пропускает мягкий, снисходительный смешок, хватая пальцами вьющуюся прядь женских волос и поднося ее к лицу. К горлу подступает ком. Юноша касается шелковой пряди губами, вдыхая тонкий свежий шлейф чистого, постельного белья, теплые объятия которого девушка покинула всего пару минут назад. Воскресенье вдыхает глубже. Пахнут ладаном. Посещала утреннюю службу? Ну, конечно... Ты всегда сидишь на краю лавки, сложив руки в молитвенном жесте и слушая речь епископа. Пока твое лицо прикрывает белый платок из узелкового кружева фриволите, никто из сидящих в кафедральном соборе не замечает твой румянец на лице и приоткрытые в тяжёлом вздохе губы. Робкая дрожь твоих ресниц под сетчатой тканью кружев побуждает Воскресенье из раза в раз убеждаться в том, как же низко ты готова пасть. Такая благочестивая, каждое утро просишь Всеотца о его действующей силе, что поможет тебе поступать «правильно», а затем возвращаешься в тот же собор за полночь, чтобы совершить акт окаянства. Приходится молча поджать губы, с трепетом внутри наблюдая за тем, как Воскресенье утоляет лишь часть своих желаний. Он наклоняется ближе, обжигая морозным дыханием кожу шеи, заставляя вздрогнуть на месте. Бледное, жемчужно-белое крыло, юрко трепещет над ухом, рассекая воздух элегантными движениями светлых перьев. Одно мягкое перо плавно касается женской шеи при очередном взмахе крыла. Девушка приоткрывает губы, пропуская восхищённый вздох, ведомая нежным ощущением тепла. Она смущённо опускает глаза на свои руки, едва ли не пугаясь своих собственных мыслей. «Истинная благодать». Воскресенье заносит руку выше, запуская тонкие пальцы в шёлковую копну мягких волос на женском затылке. Его пальцы бережно касаются теплых, нагретых нежным теплом прядей. Девушка смиренно прикрывает глаза и робко вдыхает холодный воздух. Холёная женским теплом рука сжимается в кулак, оттягивая длинные пряди назад. Воскресенье наклоняет голову, с хищным удовлетворением и любопытством выискивая в женском поведении хотя бы намек на малейшее неповиновение. Но она молчит. Его руки опускаются ниже, оставляя некогда бережно расчесанные металлическим гребнем волосы в лёгком беспорядке. Ледяной очерк холодных пальцев юрко скользит по женским рёбрам, словно по струнам арфы в надежде воспроизвести тонкий, мелодичный звук. Но ничего не случается. Размеренную улыбку на юношеском лице сменяет чувство хищного голода. Тяжёлое, навязчивое ощущение неудовлетворения. Третий круг ада — чревоугодие. За голодом тут же вереницей приходит страсть. Второй круг ада. Похоть. Неудовлетворенный каприз юноши перерастает в гнев. Словно обиженный ребенок он крепко прижимает свою игрушку к себе, отчаянно пытаясь заставить ее снова работать. Ему ужасно хочется закричать: «Ну же, скажи хоть слово! Почему ты снова замолчала? Тебе что, совсем не нравится?» — но он молчит, оставив сдержанную улыбку на своем лице. Юноша прижимает девушку к своей груди, словно тряпичную куклу, не выражающую никакие эмоции. Воскресенье хмурится, перламутровое крыло резко рассекает воздух белыми перьями, раздражённо покачиваясь в бледно-васильковых волосах. Молодой человек сводит брови на переносице. «Ну, что случилось, ты снова на меня обиделась?» — он обиженно хмыкает, притягивая женское тело ближе к своей груди. «Ты слишком остро реагируешь на мои высказывания. Тебе ведь известно, как сильно я не люблю твою драматичность», — поджав губы, разочаровано чеканит юноша, скользя пальцами вдоль женского живота. Его некогда величественное и ледяное высокомерие сменяется по-детски истеричным, упрямым недовольством. Воскресенье обиженно надувает губы, крепко сдавливая женскую грудную клетку, и прижимает девичье тело к своему: «Ну, хватит на меня дуться», — капризно тянет он. Но барышня лишь молчит, опустив взгляд. В голове юноши стреляет раздражение. Так, значит, теперь ты такая, да? Неблагодарная, нахальная дрянь. Хочешь поиграть в недотрогу? Тебе нравится чувствовать себя уязвимой, чувствовать себя желанной и недоступной? Твоя игра в трудно получаемый приз отталкивает всех тех, кто не способен сломать твои рамки и границы из собственного страха переусердствовать, но зато притягивает таких, как он. Поэтому тебе так нравится притворяться, словно твою душу выворачивают наизнанку при каждом прикосновении? Хочешь, чтобы твоего внимания добивались? Так не пойдет. Некогда капризный тон голоса Воскресения опускается до холодного сиплого шёпота, вызывающего ледяные мурашки по коже каждый раз, когда он касается губами теплой ушной раковины девушки. Из его уст срывается окончательный, обвинительный приговор: «О, трёхликий дух, прошу, сожми ее лёгкие и шею своими руками, чтобы она больше никогда не осмелилась молчать в моем присутствии, поджав губы». Влияние гармонии заставляет сознание помутиться, потерять краски и размыть границу между реальностью и сном, словно холодная волна, смывающая надпись, оставленную на песке. Девушка хватается руками за горло и заходится сухим кашлем. Грудь медленно сдавливает морозная хватка железных тисков Эона, а из горла вырывается не то хрип, не то стон. Кажется, можно запросто и ощутимо отчётливо почувствовать, как тонкая, узорчатая корка льда отчаянно пытается покрыть лёгкие прозрачным слоем несмотря на то, с какой частотой они вздымаются в попытке ухватить хотя бы глоток вечернего воздуха. На лице Воскресенья остаётся сдержанная, теплая улыбка. Он мягко, почти не прилагая должных усилий, прижимает дрожащую спину девушки к своей теплой груди, трепетно зарываясь носом меж женских лопаток и наслаждаясь теплом ее тела. Она цепляется за его руки, бьётся в конвульсии, словно рыба, выброшенная на сушу, не способная пойти против собственной гордыни, даже когда дело касается возможности наполнить свои лёгкие воздухом. Такая отчаянная и такая глупая. Голос Воскресенья звучит мягко; он сдержанным, но неизменно приказным тоном оставляет очередное напутствие, сохраняя теплую улыбку на своем лице: «Твоя гордыня необъятна, с усилием не дотянусь. Строптивица моя, любовь, бесстрастна. Моих сердец богиня-грусть.» Молодой человек пропускает тихий смешок, опуская подбородок на её плечо, и миловидно прикрывает глаза, сковывая женское тело кандалами собственных объятий. «Я сочинил это для тебя. Эта прибаутка отныне твоя. Мое божество, моя собственная мессия. Никто не полюбит тебя так, как я. Никто не примет такую, как ты, кроме меня. Ты не похожа на других, ты особенная. Умная не по годам, я сразу это заметил». От его голоса, кажется, витражные окна покрываются тонкой морозной коркой изнутри здания, оставляя витиеватые трихиты на цветастой поверхности стекла. «Ты неминуема мной, мне не сдержать своей любви. Твоя душа мною именита. Где буду я там будешь ты», — юродивым шепотом приговаривает юноша, кажется, больше обращаясь к самому себе, нежели к девушке, неспособной сконцентрироваться ни на чем другом, кроме как на потребности сдержать желание сделать вдох. «Тебе ведь это нравится, да?» — в его голосе слышится тонкая, непринуждённая надежда, но даже она тут же с отчётливым треском проваливается под лёд, опускаясь все глубже в холодную темную воду. Его голос неприятно мрачнеет, когда он почти обиженно, высокомерно выдавливает из себя очередной каприз: «О, как жаль, что ты не можешь мне ничем ответить. Ты ведь предпочтешь задохнуться чем...» — речь молодого человека, внезапно, прерывается. Рваная фраза слетает с женских, поджатых губ: «Подожди...». Как только к уху юноши доносится сдавленная, женская просьба, он тут же с лукавой улыбкой выгибает бровь. Его голос звучит высокомерно и насмешливо, словно он уже вкушает ощущение предстоящего удовольствия, вызванного повиновением: «Что ты говоришь, милая? Скажи громче. Я тебя совсем не слышу». Девушка раздражённо хмурится в ответ на, очевидно, подставную просьбу, сделанную только ради того, чтобы поглумится над ней. Она срывается на отчаянный хрип: «Воскресенье, подожди». Девушка прочищает горло, спешно оправдываясь: «Мне правда нравится. Мне все нравится. Только, пожалуйста... Перестань прибегать к помощи Шипе. Ты ведь знаешь, как гармония воздействует на м...» — мягкое касание к девичьим губам обрывает ее речь на полуслове, заставляя вспыхнуть подобно восковой свече и тут же потухнуть, ощутив стальную хватку юношеских пальцев на своем бедре. Властная страсть всколыхнула что-то внутри тела, заставляя подчиниться желанию. То ли воздействие силы гармонии все ещё влияло на податливое сознание должным образом, видоизменяя картину происходящего, то ли девушка окончательно тронулась умом — неизвестно. Ясно лишь одно. Хочется большего. Юноша наклоняется ближе, прижимаясь сухими, холодными губами к девичьим, сдавливая пальцами мягкие бедра. Женское сердце обнадеженно замирает, когда Воскресенье медленно поднимает глаза и восстанавливает зрительный контакт. В мягком мороке некогда златых глаз прячется глубокая, холодная синева, и он не остановится, не сумев доказать, насколько глубина его души соответствует глубине взгляда синей горечавки. Молодой человек так отчаянно и рьяно ластится ближе, трепетно накрывает женские губы своими, словно стоит лишь ослабить хватку, как излишне свободолюбивая птица упорхнет, покинув заботливо сконструированную клетку, сделанную специально для неё. Он мягко сжимает ее перья в своих руках, хвастливо показывая ее всем вокруг, рассказывая сказку о покорности, преданности и любви, прекрасно зная, что в случае неповиновения сожмет её хрупкое тельце до хруста костей. Воскресенье поднимает руки выше, сжимая онемевшими пальцами теплую, женскую талию, и затем изумлённо выдыхает, неохотно приоткрыв глаза, ощутив некую ответную реакцию. Он озадаченно хмурится, наклонив голову, приоткрывая тонкие губы в немом вопросе, но как только женские ладони опускаются на его плечи и сжимают дрожащими пальцами ткань белого фрака, он больше не видит смысла притворяться учтивым к ее желаниям. Резким рывком Воскресенье толкает девушку в грудь, заставляя шумно лечь на лавку, прижавшись лопатками к камню, и больно ударившись головой о ее твердую поверхность. Затылок пронзает неприятная тупая боль, а сила удара выбивает из лёгких отрывистый вздох. Дыхание становится хриплым, короткими рывками вырываясь из груди, и напоминает биение рыбы о песок, выброшенной буйной стихией. Девушка крепко жмуриться от боли и горячей пульсации в шее, нехотя приоткрывая глаза, наполненные непрошенными слезами. Как только некогда расфокусированный взгляд устремляется на юношу, из груди вырывается тихий вскрик, прерываемый поспешной попыткой накрыть собственный рот рукой, сдерживая истошный хрип. В ее глазах замирает ледяной испуг, зрачки медленно сужаются, а глаза расширяются в изумлении, наполняясь слезами. Но взор Воскресенья, в свою очередь, неизменно мягок. В воздухе раздается шорох массивных перьев, как только спина юноши окропляется теплой кровью, позволяя перламутровым крыльям прорезать кожу в зоне лопаток. Багровые горячие капли медленно стекают по обнаженной спине, ярко контрастируя с морозно холодной кожей, вызывая естественное, неприятное покалывание. Юноша сжимает в руках белый, испачканный собственной кровью фрак и отбрасывает его на пол. Словно паук, медленно обновляющий экзоскелет во время линьки. Истинная сущность юноши с громким хлопком покидает его молодое, изящное, практически кукольное тело. С рваным, влажным звуком молодой человек медленно раскрывает перламутрово-белые крылья, по-свойски отряхивая светлые перья от горячих капель крови. Его губы растягиваются в теплой, снисходительной улыбке, когда он опускает руки по обе стороны от женского тела, наклоняясь ближе, замирая в сантиметре от девичьего лица, любяще убирая дрожащую ладонь с губ девушки. Речь Воскресенья звонким эхом отражается от стен просторного кафедрального собора. Вид роскошных, маховых крыльев заслоняет взор, окутывая теплым молоком бледных перьев, надёжно спрятав от мира, заполняя восприятие лишь ритмичным стуком юношеского сердца. Воскресенье горделиво поднимает голову, озаряя полумрак зала, едва освещённым луной, своей теплой светлой улыбкой. Рокочущий шепот молодого человека раздается над женским ухом, когда он цитирует фразу, упомянутую в священном тексте, некогда читаемом им самим во время утренней службы: «Не бойся, ибо я с тобой; не смущайся, ибо я твой бог; я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды моей». Мягкий женский голос преждевременно откликается на зов, девушка напористо и гордо отвечает, ставя перед фактом: «Я не боюсь». Воскресенье удивленно выгибает бровь, позволяя себе тихий, сдержанный смешок. «Вот как? Отчаянная, смелая голубка. Хорошо, если тебе в действительности неведом страх, и, даже представ перед отражением господа, ты все ещё верна своему слову, тогда я стану твоим искусителем». Он привстает, проводя пальцем черту от её губ к тяжело вздымающейся груди: «Вкуси же запретный плод, моя дорогая «Ева», познай свой грех со мной». Воскресенье наклоняется ближе, обжигая морозным дыханием кожу шеи, заставляя почувствовать покалывание от контраста температуры. Юноша опускает руку на грудь женщины, ощущая под кончиками пальцев её учащенное сердцебиение. На губах застывает улыбка. «Ну же, греховная строптивица Ева, стань доказательством своей нужды в исправлении. Соверши грех, а затем познай искупление вместе со мной. Имя данное мне, Воскресенье, ведь совершил бог к седьмому дню все свои дела, которые он делал, и почил в день седьмой от всех дел своих. И благословил бог седьмой день освятив его». Он выдерживает небольшую паузу. «Кивни, и я разделю твои грехи на двоих. Узри, что ты заставила меня сделать. Заставила обнажить свою душу, обнажить свое сердце. Пожинай горькие плоды посеянные твоими же руками, Ева. А теперь сделай это. Докажи одним лишь кивком свое намерение искупить грехи». «Сделай это, Ева».