За пределами вашей фантазии

Один тяжёлый вздох — Рацио медленно заносит руку, норовя прочертить воображаемую линию от тяжело вздымающейся груди до теплого живота, почти с тонкой издёвкой, беспристрастно нашёптывая кажущиеся ему нужными фразы: «Твое необычное послушание не сдается мне само собой разумеющимся. Обычно ты так строптива и неистова, почти не похожа на ту, что растворяется в мечте ощутить на собственном теле прикосновения своей же «погибели». Давай же, повтори в очередной раз слова о том, какой я бесстыдный гад, прокручивая в этой очаровательной голове все то, чему предстоит произойти сейчас». Юродивый, в абсолюте помешанный лишь на одном факте превосходства над той, что всего одним своим появлением среди толпы снующих студентов вселяла в тело сладостную истому, а в голову — смущение. Образ гнусной Мегеры, воображаемый им при первом взгляде на женское лицо, медленно преобразился в чуждый сердцу лик сладостной вакханки Диониса, чья жовиальность стала камнем, упавшим в чашу терпения доктора. Как же его раздражало чувство сладостного рокота в груди, прерываемое навязчиво громким голосом, но им же и вызванное. Кинув в ответ небрежную отговорку, выбивал из колеи собственным бесстрастием про себя, взывая богов о помощи. Кокетливое «Доктор Рацио», что ядовитым мёдом стекало с уст настоящего предмета вожделения, побуждало противиться собственным чувствам, которые в свою очередь настаивали лишь на двух «сакраментальных» для юноши вещах: овладей, не давая завладеть собой. Но терзающий, искренний альтруизм, являвшийся частью его «избранницы» и так пленительно обожаемый самим доктором, дал ему понять ещё одну вещь. Возжелай завладеть им, доводя себя до крайней точки исступления в попытках растопить лёд, и лишь тогда Рацио снимет с себя вуаль мнимого мещанина, позволяя растворится в чувстве собственной значимости для него. Рацио всегда задавался рядом вопросов, предаваясь воспоминаниям из прошлого. Ты ведь специально оставалась в библиотеке допоздна, создавая образ прилежной ученицы, что усердно трудится над своими научными проектами, тщательно выискивая информацию в книгах, что как раз таки держит при себе Веритас, верно? В ожидании момента, когда в «лаконичном романтизме» её пространства останутся всего двое самых преданных своему «исследованию» учеников, проходят часы, наполненные живым гулом быта. Лишь когда Нюкта сменяет Гемеру, натянув на ясный Уран черную блестящую шаль, в чашу терпения падает последняя, бедственная капля. Медленно растягивая губы в улыбке, протягиваешь ладонь, вежливо заимствуя книгу, понадобившуюся для исследований, а после садишься напротив, неспешно бегая глазами по тексту и потягивая через клятую соломинку очередной приторно сладкий напиток. Водишь языком вокруг отверстия в пластиковой трубочке, с громким причмокиванием пробуешь на вкус содержимое стакана, едва ли не облизывая влажные губы и собирая невидимые частицы сахара у уголков рта. Веритасу не трудно держать себя в руках. Почти не трудно. Он медленно напрягает руку, дожидаясь момента, когда на её поверхности проступит синеватая паутина вен, что отчётливо ярко выделяется на фоне бледной кожи. Будучи отчасти погруженным в чтение, юноша ловко поддевает пальцами лабораторную пробирку установленную на штативе, полностью удостоверившись в её содержимом лишь по узнаваемому приятному аромату смолы мирра. Тёплый и пряный шлейф липкой, маслянистой жидкости, которая способствует быстрому заживлению ран и имеет антибактериальные способности, безоговорочно хорошо подходит для создания различных лекарств и успокоительных, лечебные свойства которых доктор не брезгует практиковать как на себе, так и на своих пациентах. Не отводя глаз от толстой книжки, юноша опустошает пробирку выливая её содержимое в ладонь. Медленно растягивает липкую жидкость между указательным и большим пальцами, тщательно следит за каждой реакцией исступлённого, плененного желанием девичьего сознания с едкой толикой любопытства, подмечая некие попытки отплатить сторицей за очевидные дразнящие провокации. Бальзамический, земляной аромат заставляет бушующее сердцебиение успокоиться, почти полностью погружач сознание в чувство мнимой услады. Жидкость медленно сочится сквозь тонкие пальцы и шумно капает на стол, едва ли не напоминая собой звук перемещающейся на циферблате стрелки, что из раза в раз точно оповещает о очередной прошедшей секунде тихим скрипом замысловатого механизма. Капля за каплей, капля за каплей. Доктор пробует целебную смолу на ощупь, перетирая между пальцами, а после медленными круговыми движениями втирает экстракт в кожу, где ранее было специально оставлено продолговатое, глубокое ранение, напоминающее собой царапину от игры с кошкой или же след от женских ногтей. От неясной досады появляется желание прикусить губу, слегка отводя потемневший взгляд. «Царапина на руке...У Рацио? Да где этот педантичный чистоплюй способен пораниться? Неужто кошатник, или..?». Подобная мысль тут же потеряла право на существование, растворившись в навязчивом чувстве стыда, испытываемого при осознании собственного хода мыслей. Но от этого легче не стало. Лишь кроткая фантазия, что твердит о возможности провести длинными ногтями по коже Веритаса, оставить на ней красные лунки и полоски некогда страстного господства, повергает в шок, оставляя в поистине неловком оцепенении. Плавно поглаживая кожу руки, Рацио точно подмечает не только стимулирующий эффект масла и лёгкое жжение антибактериального средства, что уже говорит о своей эффективности, но и необычное поведение барышни, сидящей за столом напротив. В завершении данной немыслимой эпопеи Веритас выбирает считать свой эксперимент почти успешным. Лишь неловкий взгляд который он чувствует на себе, показывает то, насколько верный метод «исследования» он выбрал. Участившиеся дыхание, лихорадочное заламывание пальцев — Рацио сумеет подметить абсолютно всё. Твоё неуверенное ёрзанье на стуле и ежеминутный звук захлопывания карманного зеркальца абсолютно точно доводит доктора до высшей точки напряжения. Он задумчиво вздыхает, тихо постукивая пальцем по деревянной поверхности стола и медленно приоткрывая бледные губы. Кажется, читает книгу, полушепотом повторяя заунывно нудные строки. Ещё один тяжёлый вздох и сдержаться становится трудно. Вынужденно громко захлопываешь книгу, пряча глаза, юрко подрываешься с места и лишь одним видом медленно приоткрывающихся губ вызываешь у Рацио чувство хищного удовлетворения. Подхватывая крупный том со стола, направляешься к высокой стойке с книгами, ещё не осознавая, что при всей твоей способности к созданию «идеологических нарративов», основывающихся на сотнях способов «как лишить Веритаса сна, в очередной раз надев портупею поверх рабочего халата», твоего роста, дабы достать до нужной полки, всё-таки, к сожалению, не хватит. Медленно встаёшь на носочки, тянешься к полке, чтобы поставить нужный том на место, но быстро осознаешь всю проблематичность данной ситуации лишь при попытке вообразить различие роста между собой и Веритасом, которому ранее не составило труда дотянуться до нужного стеллажа. Рацио пропускает хамоватую ухмылку, отталкиваясь руками от стола и позволяя стулу с тихим скрипом отодвинуться, привлекая к себе внимание. Мягко закинув руку на деревянную спинку с кожаной оббивкой, юноша со снисходительным хохотом тянет, почти навязчиво поддразнивает собственными словами: «И что, даже не попросишь о помощи? Исключительная глупость, ведь даже приложив усилия, не достанешь», — приговаривает юноша нарочито покачивая головой. Плавно поднявшись со своего места, Рацио размеренной походкой направляется к высоким дубовым стеллажам, что наполняют библиотеку не только ароматом старых, пожелтевших страниц и ветхих книг, но и резкой примесью лака для обработки дерева, что почти полностью отвлекает от работы невнимательных студентов. Лишь сравнявшись с женской фигурой, юноша складывает руки на груди, с притворным раздражением вздыхает и качает головой. Его голос звучит необычно, почти тягуче слащаво, что едва вяжется с хоть все ещё юношеским, но уже достаточно огрубевшим тембром. Он медленно тянет, с ненавязчивой издёвкой чеканя слова, буквально «задевая за живое»: «Видимо, даже ростом ты не вышла, что уж говорить о наличии ума, который ты могла бы использовать, дабы поумерить свою хрупкую гордость. Дай, я сделаю все сам». Возвращаясь к тому, что происходит в моменте, когда Рацио вот-вот готовится сойти с ума, предаваясь в кои-то веки забавным воспоминаниям из прошлого, фраза: «Дай, я сделаю все сам» — больше не звучит так обыденно. А особенно, когда сам Веритас отчаянно и «благосклонно» позволяет своему беспрекословному «любовному интересу» покорно принять все задуманное им самим в качестве попытки присвоить желаемого человека себе. Цитируя Сократа: «Распаляется пламя ветром, а влечение — близостью». Вид той, что некогда противилась перед попыткой попросить о помощи, забыв о толике девичьего максимализма и откровенной горделивости, что ныне не имеют смысла, в очередной раз заставляют Веритаса убедиться в правдивости данной цитаты, некогда казавшейся ему глупой прибауткой. Предстаешь перед ним в таком виде, почти бессовестно вынуждаешь воспротивиться прежде собственным, педантичным убеждениям каждый раз, медленно сводя колени вместе, тем самым заставляя грудь юноши тяжело вздыматься в попытке вдохнуть горячий воздух, что грубо обжигает лёгкие. Искренне убежденный в своем господствовании, словно безоговорочно знает, что у тебя на уме, глотает конец язвительной тирады, грубо обхватывая ладонью дрожащее женское бедро. И лишь гнусная попытка поглумиться над чувствами Рацио заставляет его окончательно откинуть часть пронырливой фальши, из раза в раз используемой им, дабы уравновесить чашу эмоций, что извечно опускалась вниз при выборе между чувствами и логикой. Прековарнейшее, развращающее ощущение тяжести на собственном плече, вызванное весом женского бедра той, что некогда казалась ему робкой звездой садового триллиума в лазурной траве, стало последним кинжалом, воткнутым в едва сохранившееся достоинство доктора Рацио. В притворном удивлении, юноша широко распахивает глаза, хлопая длинными ресницами. По-настоящему обиженно надувает губы и лишь на последующем, возмущённом вздохе небрежно чеканит: «Бестия». Выдерживая паузу, плавно обхватывает закинутое на плечо бедро рукой, демонстративно и смиренно выдыхая, но, прежде чем коснуться губами внутренней стороны дрожащей ноги, добавляет: «Безусловно, очаровательная бестия». И тотчас назойливо тихая и неприятная вибрация мобильного телефона отвлекает Рацио от задуманного. Веритас со злобным разочарованием медленно переворачивает мобильное устройство экраном вниз, готовясь выключить звук, но, лишь мельком заметив имя звонящего, удивлённо выгибает бровь, словно озарённый некой любопытной идеей. Всего один взгляд на короткую строчку вселяет в доктора часть неподдельного авантюризма, заставляя поднести телефон к уху. Приложив палец к губам, Рацио медленно убирает его от лица, проводя по экрану телефона, и принимает вызов. Прежде чем собеседник заговорит, доктор лишь одними губами, стараясь сделать тон своего голоса как можно более размеренным, слово за словом чеканит будоражущее: «Ни звука». Как только из динамика вырывается голос, знакомый только самому Рацио, юноша мягко наклоняет голову в сторону и прижимает мобильный телефон плечом к уху, позволяя себе освободить обе руки. По ту сторону линии раздаётся приятный, незнакомый голос, похоже, мужской. Веритас обращается к нему на «ты», но не называет по имени. Его голос звучит сдержано, хотя он позволяет себе между слов слегка усмехнуться, придавая диалогу дружеский тон. Это почти позволяет расслабиться и отвлечься, как вдруг одной из своих свободных рук Рацио решает мягко поддеть пальцами ткань хлопковых, домашних шорт, медленного стягивая их с женских бедер. Поступающая удивлённая реакция на неожиданное желание Веритаса продолжить тут же прерывается тяжёлым, едва сдерживаемым вздохом, что почти невозможно удержать внутри, ощутив прохладу длинных пальцев юноши под тонкой тканью нижнего белья. Стоит женским губам приоткрыться в сдавленном вздохе, как Рацио тут же сводит брови на переносице, показывая собственное недовольство. Вопросительный тон человека по ту сторону линии слегка отвлекает доктора, заставляя вскользь извиниться за свою некую неспособность сосредоточиться на двух вещах сразу, но он тут же просит собеседника продолжить перечислять свои симптомы, изредка хмыкая, показывая этим то, что он всё ещё находится на линии. Лишь когда собеседник даёт Рацио вставить хотя бы слово, юноша необычно сильно повышает собственную тональность голоса, будто бы в попытке преждевременно заглушить шум и возню на заднем фоне. Тихая пауза в диалоге, подступает вопрос, и спустя миг юноша даёт ответ, медленно проводя языком вдоль собственных пальцев, пока человек по ту сторону тихо повторяет сказанные доктором слова в попытке запомнить данные ему инструкции. Тихий сдавленный стон заставляет юношу слегка оступиться, замедлившись, а голос человека на линии приобрести встревоженные, вопросительные ноты. В стоящей неловкой тишине раздается тихая речь собеседника, что неуверенно разрезает напряжённый воздух вопрошая: «Доктор Рацио... Вы чем-то заняты?» Тихо вздыхая, Рацио неспешно раздумывает над ответом и слегка раздражительно цокает языком: « Тц... Мг, что-то вроде того. Извини, я сейчас испытываю некоторые неудобства. Кажется, мой маленький эксперимент идёт немного не по плану. Я перезвоню тебе позже». Одно касание к сенсорному экрану мобильного устройства и очертания красной кнопки сброса вызова растворяются в потемневшем дисплее, прервав звонящего на полуслове. Не церемонясь, доктор небрежно бросает мобильник на пол, благо покрытого мягким ворсом ковролина из войлока. Глухой звук удара корпуса телефона о мягкий ворс остался напрочь проигнорированным, медленно растворившись в напряжённой тишине гостиной комнаты. Рацио плавно встряхивает головой, от чего передние пряди его волос падают на лицо, пряча потемневшие глаза. Стоит лишь его губам растянуться в улыбке, как тут же он обнажает белые зубы, нахально скалясь и тяжело дыша. В таком виде он выглядит взбудораженным и откровенно помешанным, сумасшедшим гением, в голову которого пришла очередная потенциально сокрушающая мироздание идея. Не в силах терпеть ни секунды больше, доктор медленно сгибает палец внутри женского тела и наслаждается вовремя подоспевшей ответной реакцией. Слегка повернув кисть руки, Веритас в небрежной спешке наполняет комнату сладострастным, хлюпающим звуком влагалищной смазки, практически упиваясь собственным доминантным положением. Каждое вздрагивание женского бедра разносится по его телу сладостной истомой, заставляя желать большего, почти обязывая Рацио мелко провести рукой вдоль мягкой кожи, поглаживая и в кой-то веки успокаивая собственной, некогда чуждой нежностью. Миг, когда его действий хватает, чтобы привыкнуть к спешной, сладостной ласке, неминуемо и скоропостижно растворяется в ощущении неприятного холода внутри собственного тела, как только Рацио решает добавить ещё один палец. Он сосредоточено щурит глаза, медленно облизывая покрасневшие губы и тяжело дыша, напоминая собой настоящего горделивого ирбиса, следящего за каждым движением прячущейся в траве косули. Один вздрог — он уже готов напасть. Плавно поддаваясь вперёд, Веритас медленно сгибает пальцы внутри, неряшливо раздвигая влажные стенки влагалища, при этом отчётливо ощущая приятную пульсацию горячего тела. Взбудоражено скалится в сладостной ухмылке. Абсолютно неистовый. Лишь один вид извивающегося и жаждущего женского тела приводит доктора в состояние экстаза, подначивая его безвозвратно предаться некогда ненавистным плотским утехам. Утробное ощущение рокота в груди каждый раз, когда ты ластишься ближе, взывая его о нежности, заставляет Веритаса позабыть о собственных предубеждениях. Ему приходится кое-как отвлечься, дабы опустить свободную руку на мягкий диван, по другую сторону от девичьего тела, что страстно «вопит» в жажде ощутить очередное прикосновение. Позволь ему проглотить очередной стон, и Веритас будет все сильнее голодать. Ему всегда была свойственна довольно раздражающая «тактичная прямолинейность», что выражалась в навязчивом желании сделать очередное, безукоризненное замечание в сторону собственного романтического интереса. А после ещё, ещё и ещё. Ему чужды предубеждения о нужде держать накипевшие чувства и эмоции в себе, а также терпеть свою же противоречивую натуру в одиночку. И только поэтому он даёт своей притворной «ненависти» взять верх над симпатией. Она неистова, безусловно, приказным тоном взывает Веритаса снова открыть рот, касаясь кокетливыми, витиеватыми выражениями пытливой и чуткой души, распаляя внутри неподдельный авантюризм и интерес к личности слегка отчуждённого юноши. Ведь Рацио отнюдь не невежественный грубиян, жаждущий абсолютно целенаправленно задеть ту, чей заразительный энтузиазм стал первым из тех, в который он смог по-настоящему сильно и безвозмездно влюбиться. Он никогда не искал ссоры, при этом удовлетворяя появившейся обидой и раздором свое бездонное эго. Напротив, своей способностью комбинировать в себе несочетаемое, а именно настырность и бесстрастие, ему искусно удается уберечь тебя от различных неприятностей и конфликтов, так и взывая о попытке побольше осторожничать и беспокоиться о собственной безопасности, меньше «докучая» доктору своими «дурацкими» просьбами о помощи в идиотских шалостях. Твоё «бестактное любопытство» ему бесспорно по душе, пусть он и не силится в этом сознаться ни самому себе, ни тем более тебе самой. Вот только бывают моменты, когда человеческий фактор твоего наивного доверия может вытечь в очень неприятную ситуацию с ощутимыми, негативными последствиями. И Веритас едва ли может найти себе место, лихорадочно раскидывая мозгами и пытаясь использовать смекалку в очередной попытке уберечь тебя от неприятностей, спрятав за своей спиной. Неприятный, гулкий звук ударов сердца о грудную клетку сильно бьёт по ушам, заставляя Рацио хмуриться и закусывать губу. «Снова влипла в неприятность. Ах, вот же чертовка». Безусловная драчунья, начинающая очередную браваду с каждым, кто придется не по вкусу, будто бы и в самом деле мечтаешь ощутить праведный гнев каждого из ненавистных недругов. Из раза в раз вынуждаешь Веритаса прикрыть тебя, искренне веря в то, что он в очередной раз, закатывая глаза и нарочито покачивая головой, согласится встать на твою защиту. Ах как наивно. Но он это сделает. Заставь его раздражённо запустить ладонь в пурпурные волосы, слегка откинуть шелковые пряди назад, а после сложить на груди руки. Потерпи ту ненавистную минуту, наполненную пустыми причитаниями и тихим недовольством, и только потом стань свидетелем того, как доктор доходчиво объяснит очередному недотёпе то, почему ему не стоит настолько настойчиво просить тебя поделиться собственным номером телефона. Такой несчастный! Из раза в раз — меж слов нарекаемый «беспризорным мещанином» — Рацио был вынужден мириться с исступлением, испытываемым при одной лишь фразе, что щекотливо пытала его душу будучи брошенной, в общем-то, невзначай. Но тогда он и зарёкся: мнимое ощущение связи лишь отвлекает его от сути собственного бытия — учения. Но снова осекся. Просьба подтянуть тебя по учёбе стала для него не просто раскатом грома, а настоящей вспышкой молнии посреди и без того громового неба. Обозначение назначенной даты встречи, а также длительное ожидание напоминали ему встречу с неизвестным. Словно он — преступник, точно знающий день своей смертной казни и верно идущий вверх по ступенькам навстречу уже поджидающему его острому лезвию гильотины. Но это изначально и было его выбором. Мы не можем избежать измены себе и своим принципам в этом мире, но мы можем выбрать того, кто заставит нас это сделать. И Веритас своим выбором доволен. Он слегка наклоняет голову в сторону, мягко хмуря брови, и лишь спустя миг поддается ближе, накрывает женские губы своими. Тяжело дышит, жадно ловит каждый вздох, что норовит сорваться, заполнив пространство комнаты глухой ответной реакцией на доставленное удовольствие. Небрежно раздвигает стенки влагалища пальцами, позволяя смазке пачкать дрожащие бедра и оставляя на них липкий след некогда страстного господства Рацио. Пытается мягко отпрянуть, кусает губы, вовлечено наблюдая за блаженными попытками раствориться в вежливо подаренной ласке, прочувствовать тот миг, когда Веритас наконец тает, без страха того, что он молча уйдет, в завершении именуя произошедшее ошибкой. Переживания о том, что доктор предпочтет счесть появившуюся химическую страсть притуплением собственных убеждений, растворяются в тихих фразах, случайно срывающихся с юношеских губ: «Ты должна чувствовать себя хорошо. Давай, кончи на мои пальцы так сильно, как можешь. Сделай это, пожалуйста. Сделай это так, как не смог бы никто другой. Подари мне вид себя, содрогающейся от того, что даю тебе я. Доставь себе нужное удовольствие используя меня, договорились? Пожалуйста, не будь глупышкой, даже несмотря на то, что любишь это. Да и я, я люблю это, вот только не сейчас. Сделай то, что должна. Умница, да», — почти беспрерывно, лихорадочно повторяет Рацио, раз за разом чувствуя, каким чувствительным становится женское тело с каждой секундой, что он проводит в попытке одарить заслуженным удовольствием. Как только приятная липкость влагалищной смазки начинает медленно стекать по его пальцам, Веритас тут же подносит ладонь ко рту, сладко облизывая губы. Он поднимает тяжёлый взгляд на руку, равно дышит предвкушая чувство сладости на кончике языка лишь при одном взгляде на медленно капающую, прозрачную жидкость. Мягко высовывает язык, и, секунду помешкав, проводит им вдоль собственных пальцев, щурясь от удовольствия. Плавно смыкает зубы на каждом из пальцев, а после с шумным причмокиванием убирает руку от лица, дабы тяжело промычать, имитируя откровенное и искреннее наслаждение. На его лице виднеется мягкая удовлетворенная улыбка, что одним лишь своим нахальным видом будоражит до дрожи. Из-за легкого смущения приходится отвести взгляд, прикусив губу, буквально «прячась» от, безусловно, юродивого удовлетворения доктора, что бесстрастно и медленно измеряет взглядом собственную кисть руки. Он поднимает лукавые глаза, хмурится, вздымая брови и изображая притворное разочарование: «Почему отказываешься смотреть, Мегера? Не нравится пожинать горькие плоды того, что сама же и посеяла? Как жаль, что именно это и стало моим «запретным плодом», что всегда так сладок. Вот только тебе самой же это и нравится, да?». «Несчастная, моя несчастная Мегера, иди сюда», — любовно, почти заботливо приговаривает Рацио, проводя ладонью по собственному бедру. Как только женские руки ласково обвивают его шею, он тяжело и шумно вздыхает, пытаясь унять отчаянный поток собственных, безоговорочно навязчивых мыслей «Все как во сне. Она сама словно из сна», — абсолютным эхом звучит у него в голове, тяжело давя на разум и на несчастную толику самообладания. Веритас тяжело дышит, медленно распутывает пальцами женские волосы, слегка поправляя их. Ему трудно подобрать нужные слова. Впервые он ощущает такую звенящую и отзывчивую тишину в своей голове. Впервые он находит себя менее «расторопным» чем обычно. Рацио поражен. Некое чувство жадного насыщения, коим он предпочитал именовать откровенную симпатию, не оставило от себя ни следа, превратившись во что-то, чему Веритас впервые не смог найти объяснение. Он медленно отводит глаза в сторону, кажется, собираясь с мыслями. Перебирает в своей начитанной голове подходящие варианты дальнейшего развития и без того трудно поддающейся логике ситуации. Веритас задумчиво сжимает губы в тонкую линию, медленно проводит рукой по обнаженной спине, измеряя пальцами длинную линию рельефного позвоночника. Он отчётливо чувствует твое шумное сердцебиение собственным телом, ту мягкую вибрацию женской грудной клетки при каждом тяжёлом вздохе и ударе сердца, что пёстрой птицей ударяется о прутья сдерживающей ее клетки. Стоящая в комнате тишина отнюдь не напрягает и не смущает своей неловкой тяжестью. Напротив, позволяет прочувствовать то некоторое умиротворение, что Веритас так жаждет ощутить. Рацио слегка насуплено выдыхает, наклоняя голову на бок, а после, наконец-то, подытоживает все чувства, испытываемые им в моменте. Ныне он довольно размыто, но уверен в понимании того, что ощущает. Преследуемый желанием чувствовать мягкий «морок» женского дыхания, что с трепетом обжигает собой чувствительную кожу, истязаемый собственной непоколебимой страстью, взывающей жаждать и желать, Веритас делает свой выбор. Он расплывается в теплой улыбке и прикрывает глаза, ненавязчиво пленяя дрожью длинных, пурпурных ресниц. Сверкающие глаза с алым очерком киновари на нижних веках лучатся эфемерным теплом, что юрко ускользает каждый раз при попытке зацепиться за его робкое присутствие. Веритасу приходится ненавязчиво отвести взгляд при осознании собственной трепетной нежности, что ненароком стала для него более желанным и волнительным, чем прежняя надменность. И пусть он все ещё предпочтет меж слов оставаться тем самым «неистовым мерзавцем», что лишь одним своим небрежным причитанием вызывает желание подлить в свой чай хлорпикрин, дабы покончить с этим неистовым позором но, все же, останутся некоторые условия. Доктор отдает предпочтение придерживаться своим же принципам, а поэтому те самые две «сакраментальные» вещи, что некогда подверглись изменениям, все ещё имеют место быть. Рацио в восторге. Едкий, авантюристический азарт и экстаз олицетворяют его чувства, испытываемые при очередном удачном эксперименте. Именно так Веритас и предпочитает именовать свою любовь. Беспрекословно удачный эксперимент.