Broken Parts

~~ Два года спустя ~~

Попытки прятаться не приводят ровным счетом ни к чему. Уже не хочется жить в тени, наугад брести по тёмным тропам, что смыкаются лабиринтом без выхода и без конца. Бесконечная гонка по истоптанным дорожкам, ведущим то ли к жестокому минотавру, то ли к бескрайней пустоте. В последней разум снедает одиночество, мысли путаются и теряются, не зная как реагировать на мелькающие изредка тени. Бояться или стремиться? Враги или попытки остатков сознания задержаться подольше, найдя поддержку в воображаемых призраках? Не определить. Даже чёрный кажется слишком ярким, отсутствие света породило столь насыщенный цвет, только он никак не насытится и тьма его поглощает бесконечно, окутывая всё, до чего можно дотянуться. В расплывчатом сознании мрак смазывается эфемерным светом и рождает серость, только эта неказистость душит сильнее, не позволяя чувствовать себя действительно живым. От этого действительно устаешь, потому что бесконечный цикл не имеет конца и края. И способов, попыток его прекратить так много, только мало что срабатывает, и наверное этот выбор нельзя назвать типичным, хотя для кого-то это то, что на ум приходит первым.. В течение последнего месяца способом сбежать от унылой череды дней была подготовка к маленькому празднику, однако тому, в котором всё должно быть идеально. Ровный свет, подобный всепоглощающим сумеркам, что захватывает эту маленькую планету, музыка, что тревожит те потаённые уголки души, просачиваясь через тонкие мембраны и тревожит хрупкие сердца каждому рисуя разные образы. Хару рекламой не занимался с момента открытия заведения, а сегодняшний вечер сделал центром своей вселенной. Для жизни нужны люди и именно их он привлекал короткими роликами, что Лиам без каких-либо претензий согласился снимать, презентацией концертной программы и активности в нескольких тематических группах. Бронь мест была закрыта за пару дней до события, чему Хару действительно радовался. Не прекращая рассматривать полоток, он достает из внутреннего кармана строгого серого костюма небольшой портсигар. Тихий щелчок застежки уже изучен и вызывает на губах лёгкую ухмылку. Он достает небольшую розовую таблетку, и, выпрямляясь, закидывает её в рот. Пора выйти в зал, там, где им же организованная суета разбавляет тишину, не позволяя слышать собственное сердцебиение, отдающее шумом в ушах.

_____

Волнение отходит на второй план, хотя желание контролировать никуда не деётся. И внешнее спокойствие хоть и то, чем можно прикрыться, всё равно сдаёт позиции в мелочах: в бегающем по залу взгляде, слишком резко отрывающимся от прежнего фокуса внимания на других людей и происходящее на сцене, в нервозности, с которой он прокручивал кольцо на пальце, в непривычно поднятых веках. От приёма не знаешь чего ожидать, хочется и успокоить тарабанящее внутри сердце и одновременно с тем почувствовать на себе краски вдруг посеревшего мира. Невидимый художник смотрит на него, кривит губы и брови, недовольный распорядком, в который парень погружает себя ещё раз и намеренно. А тот в ответ лишь бровь вскидывает в немом вопросе "а что я делаю не так?", ведь иначе было бы не просто сложнее, просто невыносимо. Хару водит языком по нижней губе, собирая горько-сладкий химический привкус и хмурится в ответ, отводя взгляд от Высшего к сущному. Сегодня по бару мелькает слишком много людей, полная посадка. И радостно, и напряженно. В дополнение к штату пришлось вызвать официантов на мероприятие, в концепт не входило блуждание гостей по залу, только комфорт, эмоции и брызги цвета. Последние растекались по залу голографическим дождём, окрашивая стены помещения в яркие, но глубокие цвета. Брюнет и сам, как кот следящий за мерцающей гирляндой, зависал взглядом на чудных переливах. Синий с голубым в мраморных разводах воссоздавали спокойное море, прикрывая глаза казалось, что лёгкий шум волн находится столь близко, что осталось только протянуть руку. В нос неожиданно бьёт слегка солоноватый запах, убеждает в реальной близости величественной стихии и Хару шагает ей на встречу. На плечо тяжело обрушивается рука и аквамариновые реки покрываются трещинами, падая под ноги словно колотое стекло. Хару поворачивает голову в сторону, открывая глаза, перед ним застыл светлый ангел с неожиданно острыми чертами лица, а соломенные волосы в царстве небесно-голубого отдают платиной. — Всё проходит хорошо, — нежная улыбка сопровождает короткий комментарий. Девушка прислоняется щекой к его плечу, наблюдая за происходящим в зале. В ответ брюнет улыбается и пробегается взглядом по её лицу, медленно кивая в подтверждение. Вечер проходит как и задумывается, никто не счёл скучным, никто не сказал, что его надежды не оправдались, а там, с небольшого постамента, льётся приятная уху музыка и прекрасно что вкусы публики с его вкусами совпадают. На сцене расположилась группа из знакомых музыкантов. Оскар как всегда во всей красе одними только глазами да губами может привлечь публику следить за ним и как удобно то, что Киса за это действие не огреет его крепким хватом. На сцене можно практически всё, главное не выходить за рамки разумного. И эту грань необходимого всем флирта он не переходит, лишь микрофон удостаивая лёгких поглаживаний и мелодичного шёпота. Хару кладет свою руку на чужую талию, зарываясь носом в мягкие локоны, эту парфюмерную отдушку он обожает, а хозяйка роскошной шевелюры знает об этой слабости и на другую косметику теперь даже не думает. То тепло от слегка разомкнутых губ, что исходит при дыхании и обжигает кожу, та милая ласка, с которой он тянется заключить в объятия не оставляют равнодушной и не дают права лишить и себя, и его, этой чудесной мелочи. На одном из столиков устроилась компания, в которой по крайней мере один человек, был не то что не разочарован, а приятно удивлен. Сюда его затащили по столь банальной причине, что он было подумал, что весь вечер будет посвящен только одной личности. Мари поднимает бокал из смешанного с содовой джина, отпивая его небольшими глотками и настукивая уже отпечатавшийся в голове ритм. Самому же себе кивает, что собственный репертуар группы неплох, на деле лишь покачивает головой в такт, в пол уха слушая разговор своей спутницы и двух общих друзей. Рози как бы невзначай обмолвилась о том, что "в программе" есть песни Джозефа, хоть парень и не сказал бы что понимает намёки, но здесь большого ума и не потребовалось. Вспоминая прошлое, он думает "лишь бы не пришлось опять похищать ради автографа" и сам себе усмехается, вспоминая давнюю историю. Тогда он встретил эту звёздочку на улице, но распознал сразу - ещё бы, пропустить лицо, коим увешаны стены в плакатах, было бы верхом глупости. Но Мари совершил другую - об этой неожиданной встрече рассказал Рози. Тут же взяв парня в оборот, девушка попросила выбить у того автограф или задержать до её прихода, из виду не выпускать. Мари к заданию подошёл со всей ответственностью, подкованный в бесчисленных разговорах в салоне язык сыграл хорошую службу и ему удалось заболтать парня. А если бы не появление тени его прошлого, то миссию можно было бы считать успешной. Увы, тогда сердце клокотало от одного только взгляда на него.. Блондин опускает бокал, обращаясь взглядом к своей невесте, ведь в разговоре услышал собственное имя, он всматривается в искрящиеся смехом глаза и с подозрением жмурит свои, пытаясь вникнуть в суть упущенного диалога. Достаточно непривычный для бара репертуар тем не менее наполняет вечер особой атмосферой, из которой, как из и песни, слов не выкинешь. Кто-то внимательно слушает, устремив восхищенный взгляд на небольшую сцену, быть может некоторые даже являются фанатами группы, Оскар в это хочет верить. Другие же приятный фон поддерживают тихими разговорами со своими друзьями, редким смехом, что высвобождает очередная порция алкоголя, но который приглушает звук музыкальных инструментов и одного красивого голоса. Спустя несколько песен ребята берут перерыв. Он нужен и группе, чтобы сбросить напряжение и возникающую из-за него усталость и вернуться на сцену с полной отдачей. Он нужен и посетителям, что не стесняясь показаться невежливыми могут полноценно вернуться к обсуждению насущих тем. Мориц распускает волос лёгким движением рук и несколько облегченно вздыхает. Такое маленькое действие дарует ощущение свободы, но не остается без внимания с чужой стороны. Не теряя времени Рози поднимает телефон, делает фотографию, чтобы сохранить ту как кусочек воспоминаний об этом прекрасном вечере. Они собрались с друзьями, в бокалах плещется вкусный алкоголь и на душе становится столь легко и приятно, что хочется запечатлеть такие моменты и возвращаться к ним снова и снова. Девушка лучится улыбается, когда в ответ Мари притягивает её за плечо, тем самым предлагая сделать совместную фотографию, заснять ещё один момент общего счастья. К его идее подтягиваются и остальные, приходится попросить сидящих за соседним столиком людей, чтобы те сделали полноценный снимок и никому не обрубили нос неправильным ракурсом. — Может я договорюсь с ребятами о совместном фото? — указывает парень на сцену, на которую возвращаются музыканты. — Тут доверяюсь твою умению, после концерта я жду совместное фото, — кивает в ответ Рози, зная что Мари уж точно уболтает на такой незначительный жест. Оставалось подождать их перерыва. Чуть погода, вернувшись на сцену, Оскар интересуется у присутствующих как проходит их вечер. Он также знает, что некоторые собрались здесь из-за объявления в программе песен одного певца и музыканта, с которым у парня общая родина - Пятый купол. Самого Джозефа он, разумеется, тоже знает, однако не знает, когда тот решится вернуться в музыку с новыми песнями или останется в нынешнем состоянии, отдыхая и не привлекая внимания общественности. Так вышло, что молодой артист взял перерыв и не смог присутствовать на этом празднике, но они с группой хотели бы сегодня исполнить некоторые из его работ и надеются, что их исполнение фанатам Джозефа придется по вкусу. Оскар остается около микрофона, давая группе сигнал к началу композиции. Его голос, конечно же, отличается от мелодичного щебета, однако парень и не пытается подражать чужой манере петь, это попросту гиблое занятие. Вместо этого он приносит новое звучание изученным строкам, не теряя того настроения, с которым Джо-Джо выходит на сцену. Любовь и нежность в каждом движении читается лишь в его взгляде и в тон лиричности композиции Оскар старается сохранить исходный посыл. Реакция тех, кто знал исполнителя, была несколько шумной. Действительно кто-то оказался сегодня в баре лишь из-за объявления в программе знакомого имени, а его отсутствие порождает беспочвенные слухи. Означает ли это заявление, что Джозеф действительно попрощался с музыкой, быть может он разорвал контракт с лейблом и уходит строить карьеру иначе. Тихие разговоры не прекращаются на протяжении всей первой песни. Хару стоит у барной стойки, облокотившись на неё одной рукой и наблюдая за сценой, иногда прошагиваясь взглядом по кипящими разговорами столикам. Он и сам был бы безумно рад видеть Джозефа, одно его присутствие словно проступающие лучи солнца сквозь густые тучи озаряют день и наполняет радостью, такой, что сложно сдержать улыбку. Ему необязательно петь, быть рядом уже великое счастье и в чём-то он разделяет это негодование смешанное с недоумением, что разносится по разные стороны зала. Песни сменяют друг друга, группа решает выступить с последними из его работ, вместо уже до дыр заслушанных куплетов. На одной из них солист устремляет взгляд в зал и, продолжая петь, будто обращается к девушке у столика неподалёку. Учитывая, что песня была о любви и пестрила обращениями к даме сердца автора, такое взаимодействие воспринимается будто эти строки посвящены именно тебе. Слышать признания, обернутые в искусные эпитеты безумно приятно и волнительно. Рози отмечает, что Джозеф частенько так делал, Оскар своим поведением с публикой старается воссоздать утерянную возможность в связи с отсутствием артиста. Что не может обойти стороной тему о том, почему он ушел со сцены. Это должен был быть идеальный вечер, что подарит тепло солнца каждому, кто в нем нуждается, что раскрасит блеклое полотно яркими мазками впечатлений и закрепится приятными воспоминаниями. Пускай не все пошло по плану, всё же послевкусие его ласкает слух и вызывает на лицах улыбки. Выступление ребят кажется завершается, они отодвинули инструменты, освободив большую часть сцены, тем не менее они не прощались с аудиторией. Направленный свет рассеивается и уютная темнота завладевает всем залом, лишь мягкий свет по полу клубится. В баре стало непривычно тихо, уши уже привыкли к игре гитары, ударных и клавишных, люди тоже замерли, не понимая чего стоит ожидать, но точно осознавая, что стоит. Несколько секунд тишины растворяются в набирающей громкость музыке, вроде бы скрипки. Тонкий и мелодичный голос этого стройного инструмента становится все отчетливее, а среди тьмы показывается лучик света. К сцене, меж рядов, направляется девушка в белоснежном одеянии, блондинистые волосы её завиты в локоны и разобраны небрежно, воссоздавая даже немного невинный образ. К звукам скрипки добавляются новые, но ни один взгляд не может найти других источников, обработанная композиция шла через усилители. С каждой секундой темп музыки возрастает, девушка словно призрак проходится невесомо по сцене, она прикрывает глаза растворяясь в нотах, что извлекает своим смычком, и уходит в тень, уже не освещаемая светом прожектора. На открытой площадке возле сцены рождается голограмма, она собирается словно пазл по кусочкам, вырастая в знакомую многим фигуру Джозефа. Он улыбается присутствующим, поднимает руку и словно приглашает присоединиться к нему. Шаг на сцену и он в центре внимания. Танцует под чудесную мелодию словно живой, а техника не смеет подвести в прозрачности движений. Каждое движение руки, перестановка ног и неповторимая улыбка - скопированы с него, это как подтекст читается в голографических жестах. Фанаты замирают, удивляясь происходящему, кумир не смог присутствовать, но подготовил для них замечательный подарок. Даже зоркий глаз не уличает поддельности движений среди тысячи просмотренных выступлений и бекстейдж-записей. Сегодняшний танец это смесь знакомых движений обожаемого артиста и его собственной импровизации. Мари застаёт выступление не за своим столиком, но неподалеку. Как только выступление группы завершилось, он решает не терять шанса и выцепляет фирменной улыбкой и, неизвестно откуда взявшимся даром убеждения, обещание о совместной фотографии. Несмотря на любовь Рози к певцу, о Джозефе он знает не больше чем имя, жанр его песен и, конечно, внешность. Снимки с ним развешаны в уголке одной из стен, что парень в шутку называет алтарём, ведь там притаились автограф и мерч, тщательно оберегаемые его половинкой. Его танец, как и аккомпанирующая музыка, рассказывают историю о путешествии. Образ мягкими переступами летает в каждый уголок сцены, не ограничиваясь искусственными рамками, которые, казалось бы, должны быть присущи искусному преломлению света. К "куплету" голограмма прикрывает глаза и неожиданно разлетается словно песок. Такой жест вызывает гул по залу, столь короткого появления просто недостаточно, чтобы насладиться его обществом, пускай и таким, неужели музыкант уже не вернётся? Весь ворох мыслей не успевает даже улечься, порождая лишь больше недоумения, как образ вновь появляется на моменте импровизированного припева. Эта широкая улыбка, с которой он смотрит в зал, не оставляет равнодушными. Кто-то улыбается в ответ, кто-то с первых секунд появления снимает выступление на камеру, а кто-то просто рад ещё немного понаблюдать за ним. В этом маленьком спектакле смешивается прошлое и настоящее, одно просматривается в знакомых отрывках концертов или интервью, другие вряд ли можно припомнить. Быть может это часть промо, возникшая в совершенно неожиданном месте другого купола, быть может он и сам появится вслед за голограммой, беззвучные мысли становятся тихим шепотом вместе с нервным ожиданием что будет дальше. Джозеф сходит со сцены, позволяя ощутить собственно присутствие более явно, лёгкость в руках, а акцент движений на ногах, порой и сам парень наблюдал за ними, как бы боясь ошибиться и запутаться в столь быстром ритме. К следующему проигрышу куплета голограмма не растворилась, подобно гоняемой пустынными ветрами пыли, вместо того, он, танцуя в простых движениях идет по залу дальше, всё больше приближаясь к своей публике. Обходит на безопасном расстоянии ближайшие столики, заставляя людей изумленно смотреть и с собственным воображением договариваться, чтобы прозрачность этого неземного призрака не была столь явной. У кого-то получается, ведь кажется, что очередной поворот гоняет тёплый воздух, что ласково касается кожи и дарит момент волшебства, когда иллюзия становится явью. Музыка вновь набирает обороты и он, гонимый, возвращается на законное место на сцене, кружась в напряженном звоне скрипки. Звук затухает резко, вдохнув больше воздуха он весь напрягается остановившись, и выдыхает, медленно кланяясь, будто в реверансе, обведя рукой полукруг перед собой. Обманывая ожидания о прощании, он поднимает голову, одаривая зал привычном своим светом и продолжает танцевать. Его движения словно отражением в воде копирую там, куда не устремлена сейчас, кажется, ни одна пара глаз. Затаив дыхание за технологичным шоу сейчас следят все, и сам Харуоми не может отвести взгляда от того, кто в душе распускал цветы. Стоя у стойки, он отвечает голограмме реверансом, до боли идентичным в каждом своем движении, будто отрепетированным десятки раз. В маленьком движении становится близнецом, отнюдь правда не похожим на кусочек солнца, что раскинуло свои лучи по ту сторону зала. — Общаешься с голограммами? — раздается рядом совершенно неожиданно чужой голос. Однако это ни чуть не пугает, вместе с тем, как его близнец на сцене продолжает танцевать, брюнет выпрямляется, через слегка опущенные веки поднимая глаза на Мари. Улыбка, что легла на его губы совершенно не похожа на ту, которая в памяти как в камне вытесана - не стереть. Но парень быстро исправляется, прикрывая глаза, что выдают его должно быть с потрохами, хотя в темноте вряд ли бы кто обратил внимание на расширенные неестественным образом зрачки. Голова слегка кружится, хоть не делал резких движений. Он вдыхает глубже, приводя себя в равновесии и всё же оставляет вопрос без ответа, облокачиваясь на барную стойку. — Ты с ним вроде знаком.. — несмотря на игнорирование прошлой фразы, продолжает Мари, становясь рядом и подзывая бармена делает заказ на пару коктейлей. — Верно, — слегка улыбаясь отвечает Хару и уже сейчас Морицу нужно больше кислорода, ведь одно движение его губ будто открывает запечатанную замками книгу, где спрятаны сотни тёплых и болезненных воспоминаний. Парень отводит взгляд, себе же запрещая её открывать, и вновь глядит на брюнета, гораздо увереннее в своих силах. Сейчас всю любовь он адресует Рози, что восхищенно наблюдает за сказочным представлением разворачивающимся в паре метров от неё, однако как бы он не закапывал воспоминания в могилу, он не может думать и вести себя так, будто они никогда не были знакомы. Так жестоко, но жизнь всегда продолжается. Благодаря себя же за то, что смотреть не него уже не больно, Мари не отказывается от чувства лёгкой грусти за то, что не сложилось. Его судьба легла куда более правильным образом, но доля ностальгии не отступит, кажется, никогда. Ноты становятся всё реже, а музыка тише, пока не затухает окончательно, как и свет, сопровождающий по залу маленькую звездочку. На последних секундах светлый образ поворачивается к публике с неизменной радостью на лице, пока его тело, словно пыль не разлетается на миллиард песчинок. Столь медленный процесс завершения, он не улетучивается, пока не затихает музыка, пока не гаснут последние люмы света. Теперь не остается места догадок, он прощается и завершает танец, но эта короткая история рассказана и не оставляет назойливого ощущения недосказанности. Пара секунд тишины разрывается гулом аплодисментов в благодарность за такое шоу. Теперь обсуждение занимают чуть ли не каждый столик, а бар заполняется тихой фоновой музыкой и десятками негромких разговоров, создающий непрекращающийся поток. — Чудесное представление, — решает подбодрить комплиментом его труду, воссоздать всё здесь, в месте вряд ли к тому приспособленом требовало так много времени, — мы здесь в частности ради него, неожиданно, но очень красиво. М.. послушай, не знаешь ли ты о том, что там с его карьерой? Некоторые тут ждут нового альбома как второго пришествия, — слегка посмеивается, отводя взгляд со сцены на знакомого бармена. Хару улыбается в ответ, пока пальцы нервно перебирают кольцо, прокручивает его словно механизм туда-обратно. Взгляд цепляется за блики на бутылках, что располагаются на длинных полках, в них отражение пустующей сцены виднеется, а собственные глаза медленно лишаются лёгкости и света, даруемого розовой каплей.

~~~

Лицо искажала гримаса боли и здесь же губы поднимались в кривой усмешке. Хару, не глядя, сделал звонок по знакомому номеру, не отрывая глаз от проекционного экрана и провалился куда-то вне, слыша на том конце не доходящие гудки. Телефон абонента выключен. Механические слова как ядовитые капли прожигали ниточки, на которых он удерживал лицо, удерживал в груди своё сердце. — Смеешься?.. — сжимая в руке телефон, он опускает её на колени, но на месте было не усидеть. Хару вскочил сразу как только запястье коснулось сустава и подлетел к столешнице кухонного острова, вцепляясь в каменную поверхность пальцами. — Блять! Заблокируй это! — приказывает он в воздух, но Джо-Джо закрыл видеосообщение, показанное с минуту назад и ушел в режим гибернации. Экран телефона, невыпущенного из рук, хрустел соприкасаясь с твёрдым камнем, так же хрустели костяшки на его пальцах, так же скрежетали стиснутые от напряжения зубы. Мозг не соображает, а тело начинает трясти, потому что невыносимо хочется сбежать. Лишь бы двигаться, лишь чем-то другим занять мысли, поток который вспять необратим. — Хару, что случилось? — из плена чувств парня старается выдернуть ласковый голос, но он готов послать его к чёрту. Сейчас на уме было другое, сейчас важно было совсем другое. Оттолкнувшись по инерции от стойки Хару рванул в спальню и забрал небольшую пластиковую визитницу. Он пролетел мимо ничего непонимающих глаз в гардеробную из которой достал и одним взмахом накинул на себя пальто из тонкой шерстяной ткани. — Хару, постой.. скажи что случилось? — недоумевала девушка. Из сна её вырвал шум, а суета партнёра прогоняла любые его остатки с лица. Сейчас оно выражало лишь полное недоумевание и явную тревогу. Маленькие руки пытались остановить его, схватить и прекратить эту непонятную гонку, но Харуоми не обращал на неё никакого внимания, надевая обувь практически на ходу. Взятую визитницу он закинул в широкие карманы пальто, туда же отправился телефон, с трудом удерживая крошашийся краешек стекла. В голове вакуум перемешался с дикими криком, молящем о том, лишь бы успеть. Это должно быть всего лишь ошибка. Ошибка. По-другому и быть не может, потерял телефон, разрядился, утопил его в бассейне.. пожалуйста, будь столь неловким и растерянным, только будь. Чёртов лифт спускается мучительно медленно и за те полторы минуты, он съедает себя изнутри по кусочкам, десертной ложечкой отколупывая самую мякоть. Прошу.. Надеяться на появление на улице капсул во втором часу ночи глупо. Выброшенный в кровь адреналин заставляет бежать, бежать сломя голову, чтобы в лёгких кислород заканчивался, чтобы не сжимал, воспламеняясь внутри. Дай мне возможность.. Он выглядит дико влетая на станцию пустого вокзала. Никто не собирается ночь проводить там, где транспорт ходит лишь по установленному расписанию, а оставшийся персонал чуть ли не дремлет под убаюкивающую тишину широких залов. Парень как дикарь стучит руками по оргстеклу, которым огорожена касса. Нужен всего один билет, но нужен прямо сейчас. — Следующий рейс назначен на 08:43. — встревоженными глазами смотрит на него молодая девушка, которую часы спокойствия расслабили, а неадекватная реакция заставляет всё тело напрячься, словно от угрозы. И кажется парень немые угрозы, рисуемые ей в воображении, воплотить способен. Он скалится и смотрит исступленным взглядом, в котором, если приглядеться, читается не меньшая тревога, что в карих глазах оператора. — Мне нужно в Пятый уже сейчас! — он разъярен, кричит и похож на психа куда больше, чем на самого себя. Ленивый охранник на крик таки реагирует, высматривает нарушителя и вызывает напарника, что на платформах проходит. Хару с эмоциями совладать не может, пока бежал, выплёскивал их хоть так, а вот так стоять и и соглашаться с промедлением невозможно. Он сжимает кулаки, слегка покачиваясь назад и вперед к стойке, ждёт пока ему хоть какое-то решение предложат. Но проблемы одного человека другого волнуют слабо, ещё меньше они волнуют написанное расписание движения междугородних капсул. Цифры будто из бетона отлиты и на голову сброшены: восемь сорок три. Чёрт с ним, дайте любой билет! Если выхода нет, приходится соглашаться на то что есть, на глазах слезы мелькают, но он их будто проглатывает, не давая сорваться или осесть на ресницах. А регистрация по ID не проходит. Хару дрожащими руками вновь и вновь проводит над сканером запястьем, а дьявольская машина вторит ошибкой и выводит из себя. Он срывается, чуть ли вырывает её с корнем, чтобы по металлическим проводкам струилась электрическая кровь. В нём самом она казалось не может быть другая, весь напряжен словно ограждение купола, что обжигает, отталкивает и взрывается искрами. Вмешавшаяся охрана не дает другого способа приобрести желаемое и попросту выпроваживает его за порог. Холодный воздух бьет по лицу отрезвляющей пощёчиной. Он оборачивается, смотря на закрытые, должно быть даже запертые от неположенного проникновения, тяжелые двери и медленно выдыхает. Смотря на них наверное так разочарованно, сколь никогда в жизни ни на кого не смотрел. Хару оседает на бетонных ступеньках. Выплеснул часть раздирающего изнутри тока и обессилел. Его планы, даже столь спонтанные рушатся жестоко. Их нельзя уговорить, на них нельзя повлиять, Заставляя уверовать в собственное бессилие, с которым смириться невозможно. Он поднимает глаза к чистому небу, на котором и облачка пиксельного не затерялось, только пустота там, до куда не дотянуться. Всё против. Гребанная машина не поддается, гребанная капсула, что уже не ходит, гребанный прогнивший мир, грёбанный.. Он поднимает голову, сложив руки домиком у губ и смотрит перед собой. Этот поток бессвязных оскорбление, больше напоминающий нытье на действительно несправедливость жизни бьет его осознание. Внутри вновь всё закипает, искрится и бурлит, словно в адском котле на уже понурые угли подбрасывают свежих неистлевших. Я убью его.. Он срывается с места и вновь бежит. Бежит сквозь пустые тихие улицы, только в голове шумно. Нечеловеческим воем заходится дикий, а мерзкий шепот озвучивает его потаенные желания. Он с ними сейчас согласен как никогда, не думал прежде, что такие эмоции смогут захлестнуть и разрушить дамбу за которой скрывалось столько невысказанного, столько не выстраданного. Этот зверь, что внутри заперт, метается из стороны в сторону, рвёт и мечет, чувствует скорейшее высвобождение, да только рано ослаблять цепи. Его мощь разрушительная и не оставит после себя ничего кроме пепелища, где обгоревшими клоками будет собственные разум и тело. Приблизившись к особняку тарабанит в дверь, не прекращая и на секунду. Внезапный шум разбудит обитателей, а только этого и надо, откройте чёртову дверь. Он ждёт пару минут, пока щелчок открывающийся двери не раздается по ту сторону. — Харуоми, что Вы в такой час.. — не успевает договорить дворецкий, как мимо него пролетает парень, бесцеремонно вторгаясь внутрь. — Где он? Где эта тварь?! — орёт он, оглядываясь кругом. В глазах чистейшая злоба, мужчина такой не видел никогда. Он готов наброситься словно пёс обезумевший, зубами вырвать глотку и переломить хребет. — Что вы несёте?! Ночь на дворе.. — не понимающе следит за каждым резким движением. Хару обегает гостиную, не надеялся найти монстра здесь, но должен был проверить. С топотом он взлетает по лестнице, забираясь в каждую комнату, дергая её чуть ли не до срыва петель. — Прекратите сейчас же! — не поспевая бежит следом, словно если одного оставить - всё тут разнесёт и его страх не так уж далёк от истины. А он не слышит, прекратить может и не собирается.Ведь дом перевернет если нужно и отыщет того, что несёт лишь боль и отчаяние. — Хозяин сейчас в отъезде, — наконец говорит он что-то полезное, что-то что имеет смысл. Я убью его.. только бы достать..

_____

Дверь легко поддается, распознав знакомый отпечаток пальца. На душе воодушевление, будто страшный сон закончится, стоит переступить порог и Харуоми буквально влетает в светлую квартиру, что стала подозрительно холодной. Взгляд быстро пробегается по мебели, то оставленной у порога обуви, на собственном отражении тонкого зеркала даже не останавливается. Он рыскает в каждой комнате, заглядывая даже в маленькую кладовую, потому что пока он ищет - всё поправимо. Вот только здесь пусто и ни души. И проверять больше нечего, от того каждый шаг внутри гостиной даётся неописуемо тяжело, будто свинцовый гроб падает на плечи непосильным грузом. На следующем шаге колено сгибается и он обрушается на деревянный пол с глухим стуком. Его здесь нет. Глупо было надеяться, но это всё, что есть. Всё, за что он держится прямо сейчас. Стеклянный взгляд устремлен перед собой, но только картинки не видно никакой. Словно в тёмном туннеле находится, где нет ничего и не слышно ничего, кроме пульсирующей по венам крови. По голове бьёт тоннами осознание, оно заставляет припасть руками к полу, склонив голову. В мыслях собственных словно в Стиксе купаешься. Под толщей воды не слышно звуков внешнего мира. Но чувствуются липкие прикосновениями, пальцы на ушах, щеках и шее, утягивающие вниз. Лапают, очерняют, от них противно. Они шепчут. Они кричат не прекращая в самое ухо. Хочется сморщиться, откинуть костлявые руки от себя и сбежать, а сбегать некуда. Смирительная рубашка, точно на психопате, на нём оставляет без движений, пока внутри все в агонии мечется. И вторя им он кричит сам, кричит от горечи и бессилия, не издавая ни звука, тот пропадает в тёмных водах реки смертельной ненависти и страхов. В ней сознание утопает, не в силах больше выдерживать.

_____

Пока продолжаешь путь - конца не замечаешь. Хару нашёл на что сменить свою одежду в просторной гардеробной. Собственная не годится никуда, она пропахла потом ещё вчера и носить её было столь неприятно, что собирая крупицы оставшихся сил, он стянул и бросил в углу. Свежий аромат хлопковой футболки немного приводил в чувства, хоть в мыслях такой беспорядок - что бригада уборщиков не справится. Вернувшись в гостиную, Харуоми просит домашнего помощника позвонить менеджеру и тот берет трубку уже спустя пару секунд. — Боже, ну разве можно так пропадать?! — воскликнул он без приветствий, - Я тебе звонил не переставая, так хоть бы раз ответил, я ж что думать не знаю! — Ким.. здравствуйте. — Погоди, это кто.. — он проверяет имя абонента, не понимая почему слышит такой низкий голос в противовес привычной мелодии. — Харуоми, друг Джозефа. На связь с Вами он тоже не выходил.. — Аа, Харуоми, привет.. — они виделись лишь несколько раз, когда Джозеф решил, что другу непременно стоит побывать на его репетициях — Он ещё и телефон где-то бросил? Я уж надеялся объявился наконец.. — Его и дома нет.. — озирается ещё раз, будто бы надеясь ошибиться и найти его задремавшим где-нибудь на диване. За это бы отдал всё. На этом же диване зависает взглядом, просит мозг дорисовать картинку и сделать её былью, но даже собственный организм его подводит, не выдаваемая желаемого. — Ох, — тяжелый вздох сорвался с его губ и был столь шумным через колонки, — Думал от меня может скрывается, но что и с друзьями на связь не выходит, признаюсь, несколько пугает.. — Может хоть сообщение оставлял? — безжизненным голосом спрашивает Хару. — Какой там.. Говорил что устал, хотел взять перерыв, а у нас выпуск нового сингла и всё с ним связано. Впереди столько работы, сьёмки, затем выступления. Я говорил ему, что после завершения тура разгрузим расписание, обязательно, на то нужно пару месяцев. Но он сорвался, пропал с радаров. Хару опустился медленно на мягкий диван, закусив губу: его малыш уже давно хотел откреститься от всего, он сигнал о помощи посылал, а никто слышать не пожелал. Хару сам его проигнорировал, не помог выплыть, когда горький яд затекал в горло и парализовывал конечности, когда свет поглощала жадная тьма. Сжимая руки чуть ли не до треска хрупких суставов он жмурит глаза, себя в ту же мглу окуная, будто в ней есть для них какой-либо выход. — Если он выйдет с тобой на связь, дай мне знать, срыв сроков уже есть, если это продолжится, он словит негатива от общественности. Чёрт с ним с переносом, но надо хоть знать как дальше двигаться. — Я продолжу поиски.. в ответ, если он свяжется с Вами, могли бы Вы мне позвонить, или написать.. — Да, тоже же беспокоишься.. Дай мне свой линк для связи, — он вновь тяжело вдохнул, — Домой я тоже заявлялся, он не открывал, да и я думаю не был дома. По карточкам не покупал билетов в другой купол, но чёрт знает, может хотел скрыться да использовал карту-однодневку. Сказать в ответ было нечего. Что он скажет? Что Джозеф вероятно уже не вернется? Нет, в это верить не хотелось, не то что произносить. Харуоми сжимал пальцы рук, обрезанными ногтями впиваясь в кожу до неизгладимых следов. — Джозефа назвать безответственным язык не повернется, не в его стиле. Я проморгал то, как он выгорел.. Он тебе что-то говорил? Может куда хотел бы уехать? Говорил, боже, почему только сейчас, когда утеряны всякие возможности, приходит понимание стольких жестов, что были попытками найти выход из смыкающей колючую пасть мухоловки. Его тихий голос сразу вырастает в памяти, когда они среди ночи казалось беседовали ни о чем. Не нужно большого ума или зоркой внимательности заметить, как он потух, но просил лишь диалога, не помощи, отвергал приезд. А приехав сам не стремился вернуться в свою золотую клетку без выхода. Всё было на поверхности, но сколь слепым можно быть думая, что их роли не сменились, для чужих и для самих себя. Хару подходит дрожащую руку к губам, попирая сомкнутую до боль челюсть. — Ничего такого, извините, — выдавить из себя он мог лишь пару слов. — Ясно.. Тогда будем держаться на связи, — прощался Ким. — Договорились, — вряд ли тот услышал его шёпот, но ответить всё же стоило. Пока продолжаешь путь - всё кажется поправимым. В тот день Хару обходит все места, что всплывают в голове. Кафе, где они впервые встретились, аллею, по которой он гулял и рассматривал фигуры из камня, бетона и дерева. Сейчас взгляд на безжизненных фигурах не останавливался, хоть и был на них столь похож. Мифический дементор прицепился и с каждой секундой остатки надежды выпивает, а каждое новое место, веющее холодом, разрастает в сердце бесконечную пустоту. На часах снова за полночь, плетясь к знакомой свечке, Хару засматривается на светящуюся голубым витрину круглосуточного магазина. Измученно окидывает взглядом продавца, что видно через пластиковые окна, тот тоже устал, смотрит перед собой в телефон, думая о том, что хотел бы в эту ночь поспать. Брюнет с этой мыслью в чужой голове соглашается. Он игнорирует сдавленность и короткое гудение в животе заваливаясь в кровать в одежде, разве что пальто скинув у порога. Утыкаясь лицом в подушку, долго втягивает остатки запаха, что на них осели, и молится. Всем богам, которых и не знает, молится. Пока сон не забирает обессилевшую душу.

_____

— Я не хочу тебя терять.. — хриплый шепот слетал с губ сквозь застрявший в горле ком, который ни сглотнуть, ни вынуть. Глаза обдавало жаром слез, что копились и не могли сорвать эту плотину чёрных ресниц. Хотя, кажется, он мог себе это позволить. Сейчас и по этому человеку было не стыдно ронять слёз, не страшно. Проявления слабости, давно вычеркнутые эмоции неумолимым потоком подкашивали ноги, вырывали из груди сердце и сжимали органы в тисках, будто в кузне с раскаленным металлом работают. Они разогревают горн, подсыпают угля, что он старательно в себе собирал, а затем обращал в пепел. Шаг за шагом, год за годом. Да только остался тот, что ещё не прогорел. Под толстым серым слоем эти обрывки было не заметить, но Хару отчасти за это благодарил. Его маленький принц был достоин хотя бы этого маленького огонька внутри, не пепелища, в которое хотелось обратить все свои чувства. Он был достоин гораздо большего, чем брюнет мог ему дать. У этого мальчика, в глазах которого отражалось небо, лишь забирали. Крушили, рвали его в клочья. Самому от себя становилось мерзко, ведь как он может даже подумать о том, чтобы защищать его, заботиться, когда из острых когтей кровожадного хищника даже не смог выцепить. Пытался, но.. Пытался?! Смех да и только, что он сделал, чтобы прекратить эти страдания? Он не сделал ни черта. Успокаивал себя тем, что сегодня-то малыш отдохнёт в безопасности, а на деле ничего не решал, лишь продлевал срок его бесконечного наказания. Только за какие грехи? Джозеф лучиком восходящего солнца был, без единой помарки на светлой душе. Бездействие привело его к тому, что в доме, полном смеха и любви, сейчас находится лишь пустота и грязь. Ничтожная и зловонная. От такой отчиститься непросто, она наваждением заполняет, слизкими щупальцами расползается и погружает всё, чего коснётся во мрак. А так хотелось солнца.. И вместе с тем где-то в глубине теплится омерзительная мысль. Вспышкой проносящаяся каждый раз, когда с возрожденными эмоциями справиться не в силах: "Я убью его". А следом другая, ещё боле тошнотворная. "Если бы я сделал это раньше, он был бы жив". С ней не поспоришь, а от осознания её правильности ему душу рвёт на части, остервенело оставляя рванные раны. Это же правда. Вина за гибель маленького ангела висит на плечах того, что позволил ему в свою грязь погрузиться, а должен был за шкирку вытащить и в светлое будущее отправить. Костьми лечь, но сделать. "Это ты его убил". Никакой свежий воздух не помогает, он задыхается, захлебывается в срывающихся слезах и беззвучном крике, потому что не может и звука проронить из сдавленного горла. Оседает на светлом паркете тёмным пятном. Хочется отправиться следом, на склалящиеся пики да окропить их собственной кровью, лишь бы вернуться к нему. Вновь осквернить человека, что наконец сбежал из ада, а его бросил здесь подыхать. Только в раю этой безжизненной оболочке не место, внутри нее мерзкая гниль и безумие. Всё то, что чуждо этому прекрасному миру. Никакой больше связи с безоблачным небом. Ни проблеска света.

_____

Душа из себя сплошь месиво представляет. Её словно скот на бойне зарезали, выпотрошили и подвесили острыми шипастыми крюками к потолку. В нос бьёт неприятный аромат сырого мяса. Он тошнотворный, заставляет тело скрючиться и сдерживать рвотные позывы, этот запах заполонил всё. На металлической подвеси, над бетонным полом висит, а вниз стекает густая багровая, она смешивается с быстрой алой, что потоком непрекращающимся струится. Его обескровили. Тушу разделали, а кости и белую кожу перемололи в фарш. А сочные стейки смакует элитарный сброд, наслаждаются мясным соком, что по губам разливается. И даже тогда.. тогда в покое не оставляют. Режут ножом, вилкой дырявят, резцами рвут на волокна.. и пережевывают гнилыми зубами. Его тошнит. Переворачиваясь на бок, Хару усилием воли заставляет себя подняться, добрести до ванной комнаты и опорожнить желудок уже там. Остатки недозавтрака покидают тело легче, чем проникали в глотку. Он знает как рутина помогает выкарабкаться, но почему-то здесь она оказывается совершенно бессмыслена. — Без тебя.. Мне не справиться.. — шепчет одними губами, а звуки булькают и утопают, не образовываясь в слова. Нужно ведь хоть что-то, хоть кто-то ради кого жить. Он себя на этот пьедестал не ставит, не сейчас, когда сердце колото. Хочется поселить внутри надежду на лучшее, светлое будущее, только вся его жизнь никогда не оправдывала любых от неё ожиданий. Она и сейчас не будет щедра и милосердна обернуть случившееся в недоразумение. Умывшись, выходит на маленький балкончик, лицо подставляя свежему воздуху. Вот бы он внутрь проник и выветрил смог с головы, смрад разложения, что в теле чувствуется уже. И пепел бы разнес над городом надежд, в котором Хару нашел себе смысл. Сюда бежал, обезумев, путая любовь и отчаяние, верил, что это все лишь неудачная шутка, что малыш просто забыл, потерял счет времени и то сообщение добралось до адресата по ошибке. В этом же городе всякую надежду потерял. Света лишился, что пригревал заблудшую в вечной тьме душу, что освещал её, прогоняя мрак, обжигая ледяные прикосновения, которые только топят, топят в боли, разрывающей черепную коробку. Ноги не держат уже, брюнет присаживается, спиной опираясь на холодные металлические прутья. Глаза лениво, словно в дурмане, наблюдают за открывающимся видом города потерянных надежд. Он смотрит немигающим взглядом вниз, наблюдая как люди спешат по своим делам. Неизменно важным. Вот та девчушка спешит на занятия, которые ей пророчат хорошее будущее. Мужчина, дёргано перебирая ногами, опаздывает на встречу, от которой зависит успех его проекта. А миловидная дамочка летит на первое свидание, цокая каблуками и быстро семеня ногами. Вокруг жизнь кипит, а он в ней сварен заживо. В недрах столько мыслей, что не счесть. И каждая подпитывает сжигающее изнутри пламя. Лежать больно. Сидеть больно. Существовать больно, потому что жить не приходится. Он просто ждёт. Ждёт пока боль утихнет, панический страх с долей вины перестанет кричать о себе внутри черепной коробке, а дрожь уймётся и уйдёт.

_____

На телефон приходит уведомление о звонке. Увидеть эти 5 букв он не жаждал, но это было ожидаемо. Хару берёт трубку, в которой сразу слышит громкий голос, разносящий упрёки в безрассудности, бессовестности, чуть ли не проклятиями сыпет. На них ответить нечего, каждое слово где-то истинной под рёбрами отдаёт, только так приглушённо, будто силы не имеют вообще. Слова льются бурным потоком и он слушает их не стараясь плыть против. Рубиновые глаза следят за переливающимся огнём кончика сигареты, которую подносит ко рту и тихонько затягивается, растворяясь в смоге. — Ты в порядке? — голос вдруг смягчается. Собеседнику в голову приходит мысль о том, что столь несвойственное поведение имеет вескую причину. — Нет.. — коротко шепчет Хару, наблюдая за разлетающимся сигаретным дымом. Эндрю и слово вымолвить не в силах. Он ожидал услышать привычное "в порядке", такое, которым обычно отмахиваются, не желая углубляться в подробности, но Хару даже на него оказывается не способен. Не врёт. Но и найти слова, что подошли бы в этой ситуации парень не может. Он растерялся от неожиданного короткого, но уверенного ответа. — Я буду в порядке.. — прерывает Хару затянувшееся молчание и успокаивает друга. Скоро будет. Он вновь делает горькую затяжку, но дым попадает не туда, хочется закашляться, потому что горло дерёт так, что на глазах проступают солёные капли, но он не выпускает ядовитого облака с губ, всасывает его тихонько. Дым туманит голову, и где-то на сердце, кажется минуя лёгкие, разливается. Мягкая пелена убаюкивает и дарит покой. — Я позвоню и объяснюсь, спасибо.. что переживаешь, — не ждёт, пока собеседник найдет слова, он сбрасывает звонок и опускает руку с мобильным на тонкие перила. Едкий туман проникает в голову, в мысли. Сковывающая тревога отходит на второй план, на первом, неосязаемое тепло привычного аромата. Грех было не сорваться сейчас. Он косится на потрепанную пачку, на той уголки стёрлись уже давно, вся на ладан дышит, но в этом парень своё единение с ней находит. Широкая синяя полоса выгорела и больше напоминает серую лишь с лёгкой примесью голубого. Её давно пора выбросить, только он не может. Не может от своего островка безопасности отказаться.

_____

В этой квартире знаком каждый уголок. Он в ней уже неделю. Сам себя запер в этих стенах, чтобы насытиться тем, что отпустить должно. Около высоких книжных полок, на которых статуэток больше, чем картонных обложек расположилась пианино. Когда-то они играли вместе за этим инструментом пододвигая второй стул. Хару улыбается своим мыслям, но скорее улыбается тем лучистым глазам, что представляет в фантазии. Он опускается на низкий табурет, обитый велюром и поднимает крышку. Под ними волосы белого и чёрного раскиданы в строгом порядке. Они беспорядок мыслей призваны утешить. Длинные пальцы опускаются на клавиши и комнату наполняет волшебная мелодия, льющаяся с музыкального инструмента. Хару вспоминает её на ходу, следя за движения собственных рук. Характерный звук говорит о том, что умный помощник распознал мелодию. — Включи его запись, — спокойным тоном просит Хару, глядя лишь на клавиши, чтобы не сбиться и не нарушить композиции.

(Прости - polnalyubvi)

— Мне снится белый океан

Мне снится, как моя сплошная

Вдруг прерывается, прости..

Прости меня

Губы дрожат, когда родным голосом шепчут слова, имеющие разрушительную силу. Он губы поджимает, давит с них улыбку, не отрываясь от игры.

Прости

Ночь в огнях

Моя рука в твоей

Хару кладет и вторую руку, теперь играя обеими. Он не смотрит на проекцию, которую, должно быть транслируют. Не может попросту повернуть голову, но перед глазами он видит не свои руки, а фарфоровые пальчики, что умело обращаются с инструментом.

Как жаль, что взор свой не прокинешь

Унынием и горечью скорбя

Мне хочется, чтоб ты хотя бы имя

Моё чуть чаще вспоминал

И пусть ты где-то не со мною

И пусть забыл, как я пишу

Пишу сквозь слёзы, ты прости мне

Что утаил я грусть свою

Прости меня

— Прости меня... — слух улавливает, как становится нестабильный его голос, а снедающее чувство вины, заставляет повторить слова песни, которые он принимает на свой счёт. В комнате становится тихо. Он цеплялся пальцами за корпус инструмента и поверх руки положил голову. Так близко.. Что можно разглядеть шершавость и напротив гладкость каждой уголка, каждой клавиши. Перед глазами вставала картинка как маленький ангел своими крохотными пальцами извлекал музыку из безжизненного инструмента. Там комната была полна солнечного света, который преследовал его, не оставлял ни на секунду, ибо он был порождением солнца, путеводной звездой, что озаряет мир. — Я помню, как открыл глаза... И встретил в них тебя.. — медленно касаясь клавиш, Хару, будто хотел на них ощутить тепло своих ведений. Но движения лишь извлекали гармоничные звуки, что наполняли голову лёгкой вибрацией. Чужие строки он принимал на свой счёт и не мог иначе. — Как первый луч, как тихий звон.. Как первая гроза — в искусственном мире, он ассоциировался в природой, с залитым солнцем цветочным полем, где гуляет ветер и душе становится тепло и свободно. Во мраке и гари пластика задыхается, не может существовать без неподдельной любви, без простора, проблеска света. Ему даже пальцами перебирать по давно известным нотам тяжело неимоверно, руки грозятся опуститься, и все силы уходят на то, чтобы сохранить эту лёгкость, невесомость, что от тонкий сентиментальной мелодии в воздухе витает. Пальцы так и замирают над черно-белой полосой, а веки даже не моргают, наблюдая дрожь на кончиках пальцев. — Лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза.. Я потерял дорогу к ним, я потерял себя... — этой дрожью заражается тихий голос, почти шёпотом льющийся сквозь приоткрытые губы. Хару отворачивается от клавиш, утыкаясь лбом в свою руку. На глазах слезы застыли, моргнёт и точно покатятся по лицу, потому он предпочитает не моргать. Солёные капли картинку мира смазывают, оставляя наедине в мыслями, которые видений больше не додумывают, только больно колют в кровоточащую рану, которая никогда не закроется. Как плакучая ива будет истекать, стенать под свист чужой шарманки, не находя покоя. — Забери.. сука, забери меня! — ударяет по клавишам, создавая громкую, неприятную слуху какофонию. Подскочив на ноги, будто ошпаренный, отрекаясь от инструмента, отрекаясь от всего что его в этом мире удерживает, ведь сейчас хочет лишь чтобы слова исполнились. В нем пылает злость и горечь, она сдавливает рёбра, словно удав, забравшийся на свою жертву. Это терпеть просто невыносило. Хару тяжело дышит, хочет инструмент разломить на часть, хоть что-нибудь, лишь бы не себя. Ему себя из осколков всё сложнее собирать, сложнее оставаться здесь и сейчас, хочется кануть в небытие. — Харуоми, — механически голос, что неожиданно раздался, выдергивает его из завесы чувств. Он словно приходит в себя, отбрасывая гнев и больно закусывая губы. Теперь и на инструмент смотреть не хочется. Он спешно выходит на балкон, оставаться в квартире просто невыносимо, там каждая деталь рождает в сознании светлые образы, которые укутывает мрак.

_____

Стирая следы своего присутствия, Хару стирает пыль со столиков, ручек, обивки. Всё, чего он касался подвергается контролю, грязь не место в храме света. Перестилает бельё, что пропиталось липким мраком, удушающим при соприкосновении. На их место приходят белые хлопковые простыни без изъяна. Парень старательно выглаживает их, ни одной складки не оставляя. Одолженная одежда возвращается в шкаф, лежит точно так же, будто её не трогали вовсе. А на теле уже своя кофта, что кажется большеватой, и тёмные штаны. Стоя в коридоре, Харуоми ещё раз окидывает квартиру взглядом. Она теперь пропитана острой удушающей болью, что он выплёскивал все эти дни. Он осквернил обитель света и любви тем, что появился на её пороге, тем, что эмоции не сдерживал, позволяя стенам стать пристанищем. Но он не мог иначе.. оправдывается тем, что ему нужно было чувствовать присутствие Джо-Джо, а здесь им пропитан каждый сантиметр. Был. Больше нет.. Хару не обещает себе, что более не вернётся к тому саморазрушению, зная, что слова не сдержит. Но попытается, ради той частички света, что из сердца не высечь даже ножом. Ему следует как подобает проститься, выполнить волю, брошенную средь одного из их диалогов, и вновь накатывает горечь от того, что он не знает где найти тело. Глаза опускаются к руке, где символ их единства дарует тепло. Осталось лишь кольцо. Брюнет не хочет лишаться его, но хотя бы так.. Хоть так выполнить последнюю просьбу. Закрывая глаза, он просит ещё времени, а после на бескрайнем цветочном поле он оставит одну светлую душу.. Она есть тепло, есть начало чего-то необыкновенного. Ты был светом в мире, который тебя не был достоин. Я не достоин. Прости меня.. Эта страница, которую нельзя перечеркнуть, выкинуть, уничтожить. На ней запечатлён образ уютного дома, где сквозь большие окна льётся солнечный свет. Он ложится на кремовый диван, пушистый ковёр, пианино, как символ любви к музыке, множество фигурок и фотографий, неизменно ярких и полных улыбок, самый лучших, самых прекрасных. И больше никого.

~~~

На скулах проступает напряженность, в которой он стискивает зубы, но губы не теряют лёгкой улыбки, что будто хирургическими нитями оказалась пришита. Хару не переводит взгляда на собеседника но именно ему отвечает на ранее заданный вопрос. — Она не продолжится, он мертв.. — а с каждым словом его глаза скользят ниже. Произнося подобное вслух, он будто сам погружается куда-то под землю, переставая слышать живой гул, вместо него лишь захлебывающееся бульканье. Возросшее давление закладывает уши и давит на голову, Хару притягивает ближе бокал, на дне которого ещё плещутся остатки бурбона, и сжимает на нём пальцы. От подобного заявления Мари оторопел. Все мысли разом покинули голову, оставляя его наедине с одной единственной фразой. И она позволяет посмотреть на парня перед собой под другим углом. Тому, кому, казалось, не до чего нет искренне дела, тот кто к людям не привязывается, столь легко отпускает их из своей жизни, а порой гонит прочь, оказался так слаб перед лицом смерти. — Кх... П-прости, — он поджимает губы, отводя взгляд на каменную столешницу. Цепляет руки в замок и сохраняет эту минуту молчания, пускай там, за их спинам жизнь кипит. Хару ничего не может сказать в ответ, не хочет или ком в горле засевший не позволяет. Натянутая на уголки губ улыбка ещё держится, она успокаивает других, говорит о том, что в их словах или поведении нет ничего страшного и всё в порядке. Давно не в порядке. И с каждым днём этот хаос в голове всё сложнее приводить в норму. Он вновь возвращается к своим рукам, прокручивает кольцо на мизинце и кажется в этот момент улыбка становится более светлой. Мари не помнит, чтобы парень любил украшения, напротив более строгий стиль без лишних деталей всегда отличал его. Было редкостью увидеть на нём хоть что-то сверкающее. Кольцо явно не было обручальным, и в мыслях он уже предположил историю этого изделия. —Это.. — он силится подобрать правильные слова, чтобы не всколыхнуть ещё, должно быть, свежие раны. Отвлекается на бармена, что приносит заказанные им напитки и из одного из бокалов Мари тут же отпивает. — На память, — понимает Хару суть неозвученного вопроса и складывает руки одна на другую. — Что же произошло.. так внезапно, — начинает совсем не со зла теребить эту тему, но заметив обращенный в его сторону взгляд Харуоми быстро затухает, — прости, нет, забудь.. Мне не нужно было ничего спрашивать.. Но от Хару не исходит ни грамма злости, только бесконечная скорбь в налитых чернью багровых глазах. Он кивает в ответ и мягко улыбается, словно благодарит за то, что расспросы сейчас не кстати. — Может позже озвучат.. Решит его агентство, полагаю, — пожимает слегка плечами, отодвигая пустой бокал в сторону. Не понятно хотелось бы выпить ещё или это было лишним, лёгкая тошнота подкатывает к горлу и он оборачивается на стуле в сторону Мари, но голову повернув в зал. Ему правда удалось сделать этот вечер поистине эмоциональным, должно быть утром как раз таки агентству придется не сладко от возникающих в его адрес вопросов. — Мне жаль.. — лишь сочувствием может поддержать его Мари. Но вдохнув чуть глубже решается на ещё один жест. Он неожиданно обнимает брюнета, укладывая его голову на своё плечо. И если на то, чтобы прижаться Хару отклоняется с легкостью, то вот опереться на другого вызывает затруднения. — А.. Мориц, — поднимает брови в изумлении, объятия точно не то, что он мог бы предугадать. Неужели весь его вид говорит о том, как трещит по швам изнутри? Он выпускает коротко воздух через нос и кривит губы, что норовят порвать тонкие лески, на которых держится самообладание. Напрягается весь как струна под натяжением пинов. Так сложно держаться, когда кто-то понимает, что напускное спокойствие лишь маска, когда вместо того, чтобы как просили, не обращать внимание на чужую боль, этот кто-то напротив признает её и своей жалостью заставляет почувствовать собственную никчемность. Это рушит хрупкие хрустальные стены, за которыми надеешься удержать волну эмоций, которым только волю дай, захлестнут с головой. И потопят. Хару опускает голову, утыкается лбом в подставленное плечо поддержки и медленно расслабляется. Мари замечает это по опускающимся лопаткам. Он гладит брюнета по спине, мягко касается шеи, пропуская пальцы сквозь блестящие чёрные пряди. Давно их не касался, кажутся непривычно жесткими. Когда-то Мари так пылко относился ко всему, что касается волос, сейчас не меньше, но уже лишь когда просят. Должно быть профдеформация заставляет его думать о таким неважных вещах сейчас, когда под руками разбитый на кусочки человек, что потерял лучшего друга, брата не про крови, то того, кого чужим ощущать просто невозможно. Они сидят так несколько минут. Всё это время Хару пытается не потонуть, он концентрируется на реальности, на тёплых прикосновениях, на гаме толпы по правую сторону и звоне стаканов по левую. Никогда бы не подумал, что Мари сегодня окажется здесь и что именно он подарит потерянную толику тепла прошлого, потому что настоящее слишком жестоко и осточертело неимоверно. Он стискивает зубы, надевает лёгкую улыбку обратно и отстраняется, кивком выражая немую благодарность. Мари не знает, нужно ли это было парню, но для себя решает что да. Он знает чувство, когда сердце рвётся и сама концепция жизни становится вдруг противна, и как бы ты не избегал людей, не хотел никого потревожить и сам разбираться со всем дерьмом, что засело в душе, именно чужая поддержка позволит от него избавиться, пускай и заставляя порой переливаться через край. Это способ освобождения, Мари верит, что это было необходимо. Он хлопает слегка по его плечу и, забирая бокалы, удаляется к своему столику, где его также ждут. Останавливаясь позади Рози, он ставит перед ней второй бокал, ещё не тронутый, и опускается рядом, тяжело выдыхая. За столиком только и разговоров что о шоу, о Джозефе, и это лишь больше возвращает Мари к мысли о том, что было минуту назад. Рози заметив его загруженность льнёт и спрашивает что случилось. В ответ парень прижимает её к себе, обнимая за талию, качает головой и чмокает в лоб, наблюдая за друзьями, что ведут активную беседу. Слегка прикусив уголок губы, Хару смотрит в одну точку перед собой, словно в вакууме находясь и абстрагировавшись от всего произошедшего. Его отвлекает фигура Эйджи, что молча ставит новый бокал, кипящий алкоголем и отходит в сторону. Много ли он слышал? Или то просто вежливое повторение опустевшего бокала, кое и сам Хару часто делал без слов, лишь по намерению остаться в баре понимая необходимость новой порции. Голову колит словно гвоздем в висках. Он проходится языком по нижней губе и достает из кармана пиджака портсигар. Его резные пластины изучает в руках который раз, медленно подбирается к защелке и открывает его. Наугад вытаскивает таблетку, закидывает в рот и слышит своё имя из уст знакомого музыканта. — И так, какой у нас план на остаток вечера? — плюхается на стоящий рядом стул Оскар. От него резко пахнет табаком и вечерней прохладой. — Напиться в хлам, — озвучивает Хару, убирая портсигар в карман и поднимая бокал, в знак подтверждения своих слов опрокидывая в себя его содержимое

_____

Безлюдные улицы окутывают ощущением, будто мир создан лишь для вас двоих. Жители уже давно сидят дома, проводя вечер с семьей, а кто-то не обращая никакого внимания на жизнь ночного города уже расположился в своей кровати. Признаться, Мари тоже хотел бы скорее лечь в уютное гнездышко, держа под боком любимого человека. Он вдыхает глубже вечернюю прохладу и все же наслаждается этой тихой прогулкой, там в Верхнем всё пестрит огнями, но Средний ощущается куда более родным и приятным. Пальцами сжимает маленькую ладонь, а взглядом прослеживает на устремившую свой взор к небу Рози. Та разглядывает едва различимые на небосводе звезды. — Я не думаю, что он вернется на сцену.. — сам заводит тему о, казалось бы, не интересующих его вещах. После выступления он слушал как Рози с подругой обсуждали увиденное представление, а сам переваривал услышанную от бывшего информацию. Самому-то усвоить её сложно, но не поделиться ей словно лгать. — Выглядело действительно как прощание... — не опуская взгляда, доверчиво шагает вперёд под чутким управлением Морица. Тот слегка сжимает её пальцы привлекая внимания, а как только девушка опускает взгляд огорошивает ту объявлением: — Он погиб... — С чего ты взял? — не понимает она,— Ты же не знаешь его.. Да странно, что он не появился лично, но как-то жестоко сразу думать о столь трагичном. — Над таким я бы шутить не стал, а эта информация.. я знаю того, кто этого Джозефа знает. И он тоже бы не стал шутить о подобном. — говорить о смерти всегда нелегко, даже если человек не был тебе знаком, отчего-то Мари чувствует близость с врачом, которому выпадает жребий рассказать семье о случившимся горе, в горле встает непонятный ком. — Он.. умер? — не веря переспрашивает, смотря столь жалостливыми глазами, что кажется град слез сорвется с них через секунду. В них больше растерянности, отрицания, но несмотря на то на сердце эта непрошенная новость давит неизмеримым грузом. — К сожалению.. Не говори знакомым, не хотел бы показаться треплом, но тебе должен сказать, — крепче сжимает её руку, притягивая к себе. — Хорошо, но.. как же это произошло? Столь внезапно, боже, — она качает головой, не понимая как реагировать. За столько лет незнакомый человек стал частью её жизни, сейчас его выдирают вместе с проросшими в душу корнями. В его песнях любовь и умиротворение, радость и восторг, тихий уют и мягкие объятия, что теперь останутся лишь воспоминаниями в зацикленных на повторе песнях и видеозаписях. Мари оставляет лёгкий поцелуй на её лбу в знак утешения и того, что пускай лучик света и покинул мир с приходом ночь, она никогда не будет в одиночестве.