Broken Parts

~~ Два года спустя ~~

Терпкий дым рассеивается пушистым облачком, затуманивая пейзажи лишь на секунду. Вечерний воздух не приносит наслаждения своей прохладой, не окутывает свежестью, а если их нельзя потерять, очередная затяжка становится скорей спасением, чем порчей лёгких. На душе спокойно и легко, это приятно. Хотя в этом ощущает едва различимая пустота. Внизу, играет музыка, там десятки жаждущих глаз, море алкоголя и задорного схема. Здесь, на втором этаже, царит безмятежность. Потушив остатки сигареты о пепельницу, парень рассеивает медленный выдохом уловимый аромат табака, тот не должен забивать обоняние, оставаясь заметным лишь при приближении. С этой миссией справиться есть все шансы, ведь сегодня меж губ лежит не любимый голубой фильтр, а толкая палочка с ароматом диковинного фрукта, что он одолжил у хозяина мероприятия. Пройдясь мимо кровати, Харуоми покидает островок тихого покоя, которым представлялась чужая спальня, окунаясь, словно в омут, в громогласное веселье. Мягкой поступью он спускается по ступеням, наблюдая за фигурой в центре зала. На импровизированной сцене, своим образом ангела и искусностью движений, светловолосый паренёк собирал множество взглядов. Двигается в музыке, полностью ею поглощённый, прикрывая веки от лучиков мигающего света. В свете прожекторов он как рыба в воде, переливается сверканием перламутра. Белый костюм, жемчужные нити эполетов и золотая фурнитура.. что было бы достойным, чтобы оторвать взгляд от такого великолепия? Стройное тело и пластика, вторя улавливаемому барабанными перепонками ритму, создавала поистине приятное глазу развлечение. Он спускается ниже, словно водопадом мягко проходясь по каменным скалам с приятным шелестом водяного потока. Гранатовые капли стекали с его тела при каждом, даже самым незаметном движении и шлейфом разлетаясь за ним играли с глазом, оставляя иллюзорную дорожку. В полумраке помещения незадачливый взгляд был готов поклясться, что там, где он прошел, осталась бриллиантовая крошка, что вспорола босые стопы. И теперь ступая он окропляет половицы девственной кровью. Россыпь драгоценных камней украшала практически прозрачную лёгкую вуаль. Во внешнем виде можно было найти сходство с невестой, покрытой фатой в знак своей невинности и чистоты, однако его траурный образ и ниспадающее сетчатое покрывало, стремящееся не к поясу, но к полу, скорее символизировали порок. Столь притягательный и постыдный, что его должно скрывать от глаз. Тканная кисея туманила взор, шлейфом загадочности одаривая чёрные ресницы, потухшие под чернью глаза, тонкие губы не складывающиеся в счастливую улыбку. И хорошо, ведь при взгляде на ангела у павшего разгорался огонь другим видеть непростительный. А он сверкает белым, кружась и будто опахивая изумрудные и прозрачные капли на небольшую круглую сцену. На его лице играет детское счастье и одного только взгляда хватает, чтобы заразиться этой бесконечной энергией. Делится ей, не жадничает, любит улыбки вокруг, ту радость, что может подарить миру. За неё он благодарит судьбу, давшую ему уникальную возможность знать какого это - быть любимым сотнями, тысячами людей. Ангел никогда не задумывается о том, что преподнесённая ему возможность не была даром, она была обменом и он дарует взаимен возможно больше, чем получает. Его система ценностей, его ослепленные светом глаза не видят и замечать не хотят кровавой жертвы. Он восторг ловит от толпы, лучезарной улыбкой разгоняет мрак и тени в сердцах людей. Прекрасен и даже Павший, глядя на него, возносится на небеса, наблюдает с тянущейся на губы усладой и не спешит опускаться на землю, чтобы её не чернить. Небожитель его замечает, зовёт к себе волшебными глазами и белым рядом зубов, потому что он в его мраке не тонет. Видит поселившуюся внутри него любовь. Куда более искреннюю, чем та, которую наблюдать привычно. Он протягивает руку, уже открыто, а не намёками зазывая на танцпол, в уши музыка льется, а тело нельзя вырвать с власти танца. Хочется поделиться своим настроением, но глаза приходится дурашливо закатывать на очередной отказ - сегодня он не танцует. Хару как тень скользит меж столиков не задерживаясь ни на ком и следя лишь за тем, кто в душе распускает цветы. Другим, страждущим до прекрасного он показывает лишь те что вышиты на его одежде, очаровывающие и притягательные, но всё же искусственные. Настоящее он прячет внутри. Так глубоко, что сам забывает о том, что оно истинно, а не вымысел. Останавливаясь около массивного кресла, обитого коровьей выделанной кожей, Хару присаживается на его поручень, взгляда не спускает со сцены, а себя позволяет разглядывать в близи другим. Дрэссер устроил очередное шоу и сегодня у него две главные роли. День и ночь, чистота и порок. Потому подготовленные костюмы его пташек так разнятся и даже не знаешь, что тебя привлекает больше. То ли стремление к блаженной безупречности, то ли загадочность и сладость греха. Сам он предпочитал второе, это отмечали наблюдатели тем, как тень кружит вокруг него, туманной повесой окутывает, томной улыбкой провожает. И сам он сегодня делится на двое, яркий цвет сменился контрастом белокурых и чёрных, как сама ночь, волос. Пятернёй он зачесывает их поочередно, склоняясь между чашами весов. Других склоняет к своему расположению сладкими речами. Свой праздник считает лучшим и усомниться в том не кому, все поднимают очередной бокал, чествуя истинного ценителя.

_____

На сцену выходят танцовщицы, точёные фигуры соблазняют открытой кожей так, что тем, кто пришёл в компании своей второй половинки порой нужно кинуть язвительный взгляд и скривить губы, а другим сдерживать себя от всепоглощающего интереса. Те словно змеи извиваются, блестят под ярким светом что одну только сцену освещает. На неё диковинки выступают, каждый движением словно гипнозом заставляя взгляд держать на себе неотрывно, как можно дольше. Десятки пар глаз устремлены лишь на них, а тем временем организатор с тех глаз ускользает, поднимаясь наверх от приятной суеты сбегая в тихую спальню. Он потягивает шею в одну сторону и другую, тихонько выдыхая, чувствуя тёплые прикосновения на плечах, они же помогают избавиться от тяжёлого пиджака. Тот расшит натуральными и искусственными камнями, вес которых нельзя просто вычеркнуть, а вот заметить можно только в момент когда это ноша водружается на тебя или напротив её скидываешь. Дрэссер садится на край широкой кровати, подзывая к себе пальцами и с довольной улыбкой глядит как просьба выполняется. Этот трепет сравним с тем самым мгновением, когда сердце замирает встревоженно, а пальцы от волнения становятся непослушными. Миг разделяющий на до и после: ты цепляешься за край нежной ткани и поднимаешь фату, рассеивая флёр загадочности, вручая сердце в обмен на чужую руку. Его глаза пробегаются и словно за собой оставляют мурашки даже на лице, на этой маске застыло немое восхищение и неподдельное удовольствие. Короткие пальчики ложатся на щеку и мажут ниже, цепляя нижнюю губу. Брюнет внимательного взгляда не отрывает, а собой позволяет управлять, направлять. Намерения маленькой колибри прочитать несложно, он тянется рукой к брюкам, нарушая тишину просторной комнаты звуком скользящего по звеньям бегунка. Рубиновый блеск действительно драгоценный, он позволяет вертеть себя в руках и восхищаться, примерять и желать, но как любое сокровище знает о своей ценности, это лёгкое высокомерие читаемое даже, когда сам он стоит перед другим на коленях, будоражит желание овладеть лишь больше. Хару дотрагивается до возбужденного органа сквозь ткань брюк лишь кончиками пальцев и делает шаг назад, постепенно выпрямляясь. Не позволяет себе возвыситься над ним, отходит назад, увеличивая дистанцию и встает полноценно. Никто не любит, когда на него смотрят сверху вниз, но некоторым нравится несгибаемая гордость. Она заставляет кровь бурлить в сосудах и раскаляет тело жаром, что мигом захватывает рассудок, на место ведущего выставляя влечение, с которым не совладать. С этими хищными глазами напротив не совладать. Но Дрэссер никогда не переставал ими восхищаться. Он улыбается себе же, о том каким же чудесным было прошлое, что открыло перед ними настоящий бриллиант залитый кровью. От одних только воспоминаний дурманит вкус железа на языке. Колит одним лишь взглядом в самое сердце, а не утихающее липкое желание обладать заставляет скалить собственные белоснежные зубы. Они смотрят лишь в глаза друг друга, в этом контакте нет разделяющих их тела метров. Первым скулит и жмурит глаза, грозясь мосты, оборвать Дрэсс. Ему накатившее глухой волной наслаждение выиграть сложно, особенно когда пениса касается горячий влажный язык. Стонет не прикрыто, не стесняясь никого, потому что и незачем. Лижет губы, опуская подбородок и вновь впиваясь в свою невесту, что себя на брачном ложе не видит, только представлять даёт. А Хару со своей защитой от гнусных помыслов и не менее тёмных взглядов играет, опрометчиво оголяется, заставляя вуаль скользить по плечам. Он одолжение этим делает, помогает ощутить этот приторный привкус собственности - только избранным дано увидеть, что находится под фатой. Он скользит пальцами по собственным ключицам, расстегивает первую пуговицу нарочито медленно и отворачивает голову в сторону, будто бы выказывая свою незаинтересованность. А прежде малая шавка в ответ рычит. Какое неуважение и откровенная дерзать терять из виду того, кто может тебя укусить! Хару его и не слышит, он останавливается на второй пуговице лишь слегка раскрывая светлую кожу на груди, хотя знает, что глаза напротив жаждут увидеть чего-то большего. Быть тем, кого желают видеть, но не соответствовать чужим ожиданиям стало давно привычным, для этого не нужно стараться, не нужно предавать себя - это уже встроено в нити днк. На губы сама собой ползёт едва заметная улыбка, пока пальца скользят по струящейся ткани ниже и переходят на внутреннюю сторону бедра. Он выставляет ногу в сторону, ведя к колену, прошагивается как караульный на своем посту и, уложив ладонь, вновь ведёт вверх, в этот раз останавливаясь на паху. Брюнет вдруг поворачивается, заставая врасплох. Этот ферзь поменял свой цвет, щеки горят красным, глаза пылают огнём и страстным ожиданием продолжения. Он уложит руку поверх чужой головы и, прикусив губу, ждём продолжения, а каждая секунда пробуждения копит в нём различимую злость. Хару на ней играет искусно, не давая поглотить разум, но и не усмиряя жадных желаний, он расправляется с пуговицей на собственных брюках и прокрадывается под чёрную материю. Стук в дверь заставляет струны, на которых они музицируют напрячься, вот вот порвутся. Но Хару взгляда черно-белой фигуры не спускает, второй же, закусывая губу предпочитает проигнорировать чёртова гостя - на этот пир не приглашали более никого. Брюнет рукой ведет вверх, выправляя рубашку из-за пояса и оголяя низ живота. Плоский живот едва прорезал рельефным контуром, но взгляд приковывает моментально и каждый новый миллиметр оголенной кожи- блаженство. Повторный глухой звук заставляет уже скривить губы. Сколько раз он должен постучать, прежде чем осознать что ему здесь не рады? — Что нужно? — поворачивает голову на вошедшего после вопроса в комнату Джекса. Тот секундным взглядом оценивает обстановку и низким полушёпотом извиняется за своё вторжение. — Я не звал тебя присоединяться, — с откровенным раздражением цедит яд, тут же слизывая его со своих губ Дрэссер. — Полагаю, Вам важно узнать, что за нашим ангелом явилась цепная гончая, — не медлит более с причиной, однако адресует её брюнету, что расположился в мягком кресле по левую сторону. Дрэсс переводит взгляд на объект этой информации, видит как напряглись его скулы, но ни единого намека разрушение выстроенного образа. Гранатовые капли всё так же свергают от тусклого света и смотрят лишь на хозяина дома. А тот власть, вдруг показавшуюся смакует, губы поджимает в полуулыбке, сдабривая слюной и смотрит сам на него. В комнате повисает тишина, никто без его слова не смеет прерывать маленький спектакль, с упоением впитываемый каждой клеточкой тела. Дрэсс опускает глаза на Роя, выдыхая ставший тяжёлым воздух. До того пребывающий в напряжении член настроение потерял, он чертыхается себе под нос. — Джекс, ты разрушаешь искусство, создавая поэму, — нерво застегивает ширинку, кивнув головой в сторону выхода. Продолжать нет ни малейшего смысла, запал испарился, стоило только входной двери отвариться. Зато драматическое произведение понаблюдать будет интересно, ради этого не грех и отпустить. Хару только этого позволения и ждал. Он подскакивает на ноги, по пути разбираясь с собственными брюками, и вылетает в комнаты, плавно просачиваясь меж дверным проёмом и заставшим в нём телохранителем. Опасливым взглядом окидывает просторный зал, танцовщицы уходят под восхищенное их выступлением одобрение публики, их пестрые наряды норовят приковать взгляд, однако Хару не задерживается на них, имея чёткую цель. Недалеко от бара он замечает небесное сияние от кипенно-белого костюма, рядом с парнем застыло адское отродье, выражение Джекса сюда подходило лучше, но только ад Хару может противопоставить свету Джо-Джо. Словно послушная шавка, разевая гадкую пасть он пришел забрать для своего хозяина добычу, однако не для того в этот вечер ночь и день примерили свои наряды, чтобы самого светлого среди них уволокли в кровавую агонию. Ему достаточно нескольких секунд, чтобы оказаться рядом, из нетвердой хватки вырвать руку Джозефа и утянуть его в сторону. — Не распускай здесь руки, — в его взгляде непривычная жесткость образовывается когда дело касается того, кого он самому себе поклялся защищать. — Надо же, здесь и ещё одна сучка нарисовалась. Что ж, это объясняет твоё нахождение на представлении этого психопата, — обращается он к блондину. Взглядом смеряет Хару, вылез же из своей норы. — Не заставляй публику кривиться от лицезрения подлизьей пасти, — бросает Хару и поворачивается к Джо, шепчет ему, чтобы шёл с Джексом. Последний стоит неподалеку, только-только спустившись с лестницы. — Ох, — изламывая брови, склоняет голову, чтобы заглянуть в чужие глаза, — это мне говорит сучка, что реально отлизывает у кого не поподя? Ха..— выдыхает с усмешкой, — Не по твою душу, — вдруг обрезает он, — Джозеф, — кивает в сторону выхода. — Ты его и тронуть больше не посмеешь здесь, — протягивает последнее слово с разливающейся ядовитой улыбкой. Хару шагает вперед, подпирая парня к бару, но тот всерьез его не воспринимает, только дай повод поглумиться. Задача забрать Джозефа, но если мясо само идет в зубы глупо будет отбрасывать его в сторону сразу же. — Лойс, я приеду к нему завтра, грубо будет уходить в середине вечера, — пытается сгладить накаляющуюся атмосферу Джозеф. Его пресекает, неожиданно, Хару, повторяя: — Иди наверх Джо-Джо.. — в его голосе читается раздражение, пускай оно и прикрыто напускным спокойствием, но совершенно не меняет сути. Хару поворачивает к нему голову и уже во взгляде выражает мягкость, которой лишись его слова, кивает слегка на ожидающего блондина телохранителя и просит, уже не приказывает. Джозеф тушуется, отступая на шаг назад, не хочется привлекать к себе внимание и волновать гостей. Он соглашается, хоть продолжает сомневаться в правильности этого действия, но тут вступает Джекс, приобняв того за плечо и уходя вверх по лестнице к спальням. Стоит только им обернуться, как заботливая улыбка превращается в кривую, а стоит повернуться к прихвостню Альфы так в ней мелькают примесь садизма, он наклоняется к уху парня и шепчет: — Сколько можно завидовать другим? Заебывает слышать из твоего рта, истекающего слюной, о том сколько легло под меня, — грубо отпихивает того в сторону. Поразительно как реагирует на него сознание. Угроза, но слишком смешная, чтобы встречать её с порцией страха. Этого парня Джуда предпочитает не сталкивать с Хару, зная что их тандем доведет до грызни в пару секунд, зато такую паскуду любит отправлять за маленьким щенком, которого сам научил предельной покорности. Одно упоминание это ядовитого имени способно вызвать волну гнева, только какого-то чёрта сейчас её заглушить не выходит. Лойс ударяется спиной о массивную столешницу и моментально выходит из себя, ударяя Хару по солнечному сплетению. Согнувшееся тело он подхватывает другой рукой за волосы, похлопывая другой ладонью. — А меня заебывает видеть твоё лицо, увы, нашим желаниям не дано сбыться. Нашел себе нового папика? Тот обещал тебя защищать? Брось, ради потасканной сучки никто не будет подставляться. Только брюнет приходит в себя как его срывает без внимательного взгляда лучезарных глаз. На губы легла довольная улыбка, а руки больше не кажутся связанными рамками морали, он отталкивает Лойса, выдергивая волосу из его хвата, и бьет по коленям, выводя противника из равновесия. Быстрая реакция позволяет не дать ему упасть, прежде приложить того хорошенько лицом о барную стойку. Потасовка без внимания не остается, находящиеся недалеко гости, аж ахают, отходя на безопасное расстояние. И с каждой секундой свидетелей становится всё больше. Хару бьет того в лицо без опаски, не сразу отмечает для себя, что музе Дрэссера не стоит вести себя подобающим образом, но, осознав, отходит назад, хоть и не может стереть удовольствия, которое ему доставляет испачканное кровью лицо раба его собственного хозяина. Лойс шмыгает носом, и стирает разлившуюся кровь, цедя хриплое "Мразь", и тут же накидываясь на парня, валя его на пол. Неожиданное шоу Дрэсс наблюдает без доли удивления. Он стоит на втором этаже, руками опираясь на тонкие перила, по левую сторону Рой, и вот уже его лицо возмущено происходящей дракой. — Интересно.. — тихий голос Дрэссера отвлекает телохранителя от циркового представления, тот поворачивается, — а что еще должно случиться, чтобы вы, блять, это остановили? — даже не смотрит в сторону парня. Ошибка. Рой смекает, что завис в изумлении и интересе больше, чем требовалось и чем было допустимо, он кивает коротко и спускается быстро, спеша разнять сцепившихся кобелей. Дрэсс вздыхает, странный вечер получается, ни кончить, ни эстетикой насладиться, раздражен он, по правде говоря, скорее первым. Сам решает спуститься вниз, придумывая на ходу как выкрутиться перед гостями. Его тиковое дерево не было столь взбалмошным и никогда не позволило бы себе такой вольности, кто этот Лойс, что выводит из себя? Или дело в том, за тем эта пришла гончая? Дрэссер смотрит в сторону коридора, в одну из комнат которого Джекс сопроводил его снежную птицу, и вновь обращается к картине внизу. Позиции поменялись и не получив ничего, кроме рассеченной губы, Хару возвышается над агрессором. Как славно он выбрал профессию, ведь всё крутится вокруг бара, к которому брюнет так привык. Звон стекла заставляет публику обомлеть от страха того, что здесь может случиться непоправимое. Замахнувшись острым стеклом в руках от разбитый бутылки, Хару замирает, тяжело дыша, бешенными глазами оглядывая лицо противника. Рукой пошевелить не может, но так хочется заткнуть злые языки, искромсать руки, что приносят только боль, даже не ему, тому кто в заключение сам шагнул и теперь, как сам бармен, выбраться не может. Рой держит его руку, сжимая до боли запястье, заставляет пальцы разжать и не свершившееся оружие забирает, оставляя на столе. Ко второму участнику конфликта подоспевает охрана со входа. Их словно провинившихся котом за шкирку держат обоих. Дрэссер спускается, про себя обещая взбучку персоналу за то, до чего довели. Стоит только отлучиться как те, как слепые кроты дальше собственного носа не видят. Он подходит к Хару, кидая взгляд на Роя, чтобы тот отпустил его. — Господа, — он обводит взглядом испуганных гостей, лёгкой улыбкой успокаивая колотящиеся от адреналина сердца, — порой каждый из нас на пути к свету совершает нечто ужасное.. — вновь обращается к Хару, глазами показывая на пол. Тот в ответ раздраженно хмыкает, руки ещё чешутся выпустить злость на том, кто не является причиной его бед, но повязан с ним, прислуживает и пресмыкается. Он прокатывает язык по губе, слизывая выступившую кровь и вдыхает глубже, прикрывая глаза. Под веками он видит вовсе не Лойса, так глупо злиться на него, когда объектом мести является другой. Но не досягаемый. Хару себя готов проклинать за то, что перед тяжелым взглядом чужих черных глаз он и десятой доли сделать бы не смог. Медленный выдох помогает сбросить первую спесь. Он повёл себя отвратительно, он нарушил образ, навязанный ему в подарок и в обмен. Он понимает, что внутри Дрэссера негодование так и хлещет, только тот лицо на людях держит лучше. Странно.. Хару полагал, что столько лет мимикрии не могут быть стёрты одним жестом. Он встает на одно колено, склоняя голову перед тем, у кого самообладания побольше. Дрэссер касается пальцами тёмной макушки, шире растягивая уголки губ, удовлетворённый покорностью. Какая чудная картинка разрастается в его голове с каждой секундой, как чистая любовь не боится быть запятнана даже чужой смерть. Будоражит стоит только представить какой совершенный союз мог бы получиться. — Порой стремление к благу толкает нас к насилию.. Это слабость, с которой мы, бывает, не можем совладать. Но делает ли это нас теми, от кого стоит без раздумий отвернуться? — он цепляет взглядом стоящую рядом даму средних и лет и смотрит пристально, пока та не качает головой. — Верно.. Прошу, друзья, кто сегодня в белом, укажите путь душе, что из тьмы своей выбраться без поддержки не в силах. — он отходит на несколько шагов назад, рукой приглашая упомянутых на сцену. Рой тем временем Лойса оттащил подальше к выходу, чтоб не мешался. Дрэссер просит музыкантов начать играть и под тихую мелодию сопровождает свою ночь в руки светлячком, что собрались неровным полукругом. Он предлагает гостям танец, и хотя не все понимают его задумки, они понемногу расслабляются принимая произошедшее частью программы. Умения обернуть ситуацию в свою пользу, конфликт сделать частью задуманного плана у него не отнять, но по пляшущему в его глазах дьявольскому огоньку можно было без проблем считать нарастающую злобу. Хару не отказывает в подаренном прикрытии собственного бессилия, принимая протянутую ему руку неизвестного, да и не значимого человека. Как много ошибок в планируемо идеальный вечер. Дрэссер нервно глядит в сторону второго и велит вышвырнуть его побыстрее, что не добивал остатки настроения своей раскрашенной физиономией. Полстакана виски немного поправляют ситуацию, но не отменяют свершившегося. Он наблюдает за тем, как малые жемчужины катаются по атласу, кружатся и кружатся с голубом сиянии маленького моря, раскинувшегося под ногами от проекций прожекторов. Созерцание куда лучше справляется, а может и опрокинутый алкоголь наконец доходит до мозга. Как ты то ни было колибри подмечает и что и часть своего уговора не выполнил, допустив низшую тварь в крепость породившую разрушение. И это только первый акт перед свержением.

_____

Без рубиновых капель, окутывающих тело и голову его мягкой драгоценной вуалью, он смотрелся менее празднично и всё более траурно. Упругие волны выбивались из общего полотна растрепанными прядями и придавали более естественный, натуральный вид. Однако его образ не был разрушен. Мягкая и плотная даже на взгляд ткань сидела без лишних складок, а россыпь камней на груди и плечах придавала торжественности рыцаря. Не желая раздражать глаза яркими бликами, он не выходит из полумрака теней, присаживаясь на высокий барный стул. — Отлично вписываешься, — подняв руку с бокалом, в янтаре которого бились крупные кусочки льда, он смотрел на парня через стеклянную призму, сверху вниз. Именно таким взглядом он окидывал его всегда, даже находясь на одном уровне физически, но никогда морально. Хару эту власть считывает без труда, ведь от одного её осознания его будто к земле тянут сброшенные многотонные плиты. Призваны раздавить, но каждый раз сохраняют жизнь. — Не могу того же сказать о тебе, тебе здесь не рады.. — будто бы отвергая свою причастность и беспокоясь о других. Действительно беспокоясь, он не позволяет своему взгляду скользнуть к лестницам, но даже этого не требуется, чтобы понять цель. — Чьими же молитвами? — делает крупный глоток, — Не удивлен, что ты пришёлся ему по вкусу, странно что ты грызёшься, за то, что тебе, впрочем, и не принадлежит. От одного этого слова коробит внутри, но внешне Хару даже не шевелится, делает вид, что чужие разговоры в другом углу комнаты чересчур интересны, хоть на деле хочется закрыть глаза и раствориться, превратившись лишь в пыль. Тут же душа метается в отрицании возможности такого эгоистичного исхода, необходимости и зависимости от того, что изрекает будто проклятия каждым новым, прокатывающимся грохотом в черепной коробке, словом. Отставив бокал, он поворачивается на легко скользящем стуле, смотрит на Харуоми с легкой улыбкой, в которой читается одновременно удовлетворение, злость и... — Ты уже его трахнул? Кусаешь других и превозносишь себя выше реального расположения... — змеиный взгляд скользит по знакомому лицу так, что Хару может чувствовать шероховатое прикосновение его глаз. Поворачивается. Отвечать на его взгляд было тяжелей всего.. он сдавливает горло и грузно опускается на голову. Нельзя было спорить с его властью, силой. Но если парень и позволял подминать себя физически, то гнуться морально больше нет сил и желания. — Зрелище было наверняка потрясающее, он робкий, но ты адаптируешься, становишься напористей, сильнее перед слабым, ммм... —, протягивает в удовольствии, — Знаю как ты можешь стонать, должно быть заглушаешь его тихие всхлипы. Или скулите в унисон, лаская слух.. — говорит так приторно, рисует в своих мыслях пошлые образы, о которых его поганый рот смеет говорить. Хару готовился вновь закапывать чувства поглубже, только ожидаемого напряжения нет, произносимые слова Джуда адресует себе в угоду дешевых фантазий, совершенно не добавляя красочных иллюстраций в чужой голове. Там напротив раскидывается бесконечная пустота, театр теней развеялся, оставляя мрачный туман с запахом гари. Брюнет молчит, не сводя с него взгляда. Терпение это то, чему его Джуда прекрасно обучил и поддаваться на столь слабую провокацию было бы верхом глупости. — Молодец.. — прошептал бархатно Альфа. Хару осоздает что этот концерт, старательно им вырисовываемый лишь отступление от темы, а от того неприятные мурашки оставляют следы на руках и шее, даже не осознано, стоит увидеть его оскал, показавшийся после короткой фразы: — Я здесь, чтобы забрать своё. Брюнет и не дернулся, вновь отводя взгляд и безучастно разглядывая гостей в полумраке. Мозг отчаянно пытается ухватить решение, которым мог бы его спровадить. Повтора той сцены Хару не простят, да и против Джуды выступить уверенно он не может. Своими руками он оставлял на смуглом теле ответные шрамы, за себя, за Джо-Джо, Альфа никогда за них не корил. Но всё это происходило бесконтрольно. Он делал это собственными руками, отдавал себе отчет, но явно не был в себе. Сейчас в себе. Сейчас противостоять свинцовому ошейнику мог лишь доступными ему методами. Альфа осматривается полуприкрытыми глазами, с тяжестью выдохнув. Хару считает безопасным прятать Джозефа с чужой крепости, потому что собственная - карточный домик. Он никогда бы не сказал, не решился бы сам Джо привести. Знает, что увидь щеночек своего хозяина, без раздумий бы вернулся к руке, что держит длинный поводок. Но брюнет видит в ней плеть. — Сказал, что не рад, но продляешь наше время вместе. Пытаешься запутать своей холодностью, однако не спроста выбрал красный, — он облизывает губы, растягивающиеся в липкой улыбке. Кровавые капли отражались теплом, жаром пылающей кожи, несмотря на удачное положение, парню по-прежнему не хватало толики тепла. Искать его в Альфе бесполезно. Хару переводит глаза на мужчину в чёрном, во взгляде не читалось более решительности, лишь лёгкая усталость. — Всё еще хочешь занять его место, доб, — от его слов скулы сводит и отдает давящей болью в висках. — Как уже озвучил, я пришёл за тем, что мне принадлежит, — вновь подтверждая свои права на тело, на котором уже негде ставить крест, Альфа поднимается на ноги, — Не заставляй меня ждать, — он отводит лишь несколько минут на раздумья и решение. "Как великодушно" подумал Хару, наблюдая за удаляющейся фигурой, ведь ответ был на поверхности. Щеночек и не узнает, что Джуда приходил сегодня. Он определённо догадывается об этом, судя по однозначным намерениями его личной охраны, но не сможет повлиять и уж тем более попасть в цепкие лапы сегодня. Нет, пускай этот особняк будет островком лёгкости, веселья и безопасности. Даже от этой мысли на душе стало легче, будто её окутывает мягкий плед, даруя безмятежную беззаботность. Парень встречается взглядом с Дрессэром, что наблюдает за ним с лестничного проёма. Они общаются порой без слов, то с интересом разглядывая новые грани, то ища понимания своих, наверное, грязных мотивов. Спасибо.. За это мягкое чувство, приватность, защиту. В ответ бармен может лишь ласково улыбнуться.

_____

— Джо-Джо не нужно знать.. — Не переживай за это, ангелок останется в мягких облаках. Не убей моё произведение искусства, — скептически окидывает Хару взглядом, а тот в ответ водружает на хрупкое тело свой пиджак, что на конституции Дрессера напоминает скорей пальто. В ответ парень поднимает хмурый взгляд, отнюдь не обрадовавшись приобретению. Вместо аккуратности бармен свесил на него свою ответственность. — Вернусь к утру, думаю так, — Склоняя голову в поклоне, он как актёр прощается, незаметно скрываясь с глаз всеобщего веселья. Дрессер в одеянии, что было с чужого плеча оставаться был не намерен и отдает предмет гардероба своей личной охране, отправив и второго его представителя наверх. Самому же ему следовало уделить время гостям. Потрясенные недавнему каскадёрству представители Верхнего уже расслабились за очередным бокалом и это пьянящая дрёма была водой для мелкой рыбёшки.

_____

Дом опустел с рассветом. Не было потребности в охране на входе, танцовщицах на постаментах, в хрустальном звоне бутылок. Холодные лампы разбавляли темноту общего зала и в этой одинокой идиллии брюнет смотрелся чужаком. Стоило подняться на верх и отдохнуть, но ноги повели его в сторону бара. Алкоголя в крови хватало, а оттого он лишь разбавил воду льдом и лимонным соком, тяжело поднявшись на барный стул. Стало гораздо прохладнее, и не ото льда в стакане, а в этом помещении, потеряв динамику в лице хозяина, звук в лице гостей, неподвижный ряд арок и колонн смотрелись чуждо. Перебирая подушечками пальцев по костяшкам, Хару пытался разглядеть в полумраке рисунок дерева на массивной столешнице. Теплый образ раскидывал витиеватые корни, был прочен и нерушим, как жизнь во всеобъемлющем её проявлении. Странно так считать, видя перед собой продукт деятельности человека, по отношению к этой природе. Красивое изделие - лишь трагичный отблеск ранее существовавшего растения. Хару провел пальцами по лакированной столешнице, медленно выдыхая. Защитный прозрачный панцирь защищал от грубого обращения, царапин и влаги, а от того ногти не оставляли следов. Короткий выдох и пружинистый скрип стула были последним, что услышала столь просторная комната. Осторожно приоткрывая дверь комнаты, где разместили его маленько принца, Хару проходит тихонько к шкафу, снимает рубашку, а затем и брюки. Где-то вдалеке слышится сирена машины стражей, видимо столь темной ночью кто-то нашел приключений на свой зад, хотя было бы кому это осуждать. Разделавшись с образом и аккуратно вывесив его на подготовленные плечики, парень забирается на край кровати. Прогнувшийся под весом матрас невольно тревожит чужую дрёму. — Так поздно.. — нехотя шепчет блондин. Кажется, он ещё не до конца понял кто пришел и куда, но определённо точно среди ночи - глаза так и порывались вновь закрыться. — Или рано, — на губы ложится лёгкая улыбка, а сам укладывает голову на край подушки. Одного взгляда на него хватает, чтобы вновь вдохнуть и расправить лёгкие, слишком долго сжимаемый в отвратный комок. Это будто глоток свежего воздуха после душной камеры. — Где пропадал? — голос, ставший родным, вносит ясность, покой. Джо-Джо трет двумя пальцами глаза, вдыхая больше кислорода, чтобы иметь возможность удержать их открытыми. Не планировал спать так и не дождавшись его, но усталость пересилила. — Успокаивал страждущих — с тихой усмешкой шепчет Хару, не хочет прогонять сон с его лица да и самому не мешало бы выспаться. — Ты говорил вы с Дрэссером не в тех отношениях, — переворачивается неуклюжими урывками на спину, обратив заспанный взгляд в сторону Хару. — Если уж говорить об этом.. Мы не спали с ним, однако, нескромно заявлю, что являюсь предметом его фантазий. — Или я плохо соображаю, или ты недоговариваешь.. — У парня хорошее воображение и зоркий глаз, ещё он вуайерист. С его отношением это действительно сродни искусству, вовсе не запятнано грязью. — Эксцентричный, но утонченный, ему подходит, хоть я и не понима-а-а-а-ю, — протягивает последний слог зевая. — Ещё слишком рано, поспи, — протянув к его лицу руку, уводит её чуть выше, касается светлых волос и, трепля пальцами, навешивает чёлку на глаза, приглушая блёклый свет от окна. — Хару... — Да? Джозеф хотел спросить, действительно ли появление Лойса это всё, чем ограничился вечер, но сам же уже съехал с темы ранее, стараясь её не касаться. Да и какой в этом смысл. Хоть он и плохо знает Дрэссера, но хорошо знает Харуоми, а значит исхода могло быть два. Поверить тому, что этот чихуахуа, а он действительно был непрост, смог обозначить свой дом как частную собственность без поползновений остальной верхушки, или принять ложь своего друга. Оба варианта свершившиеся и оба несуществующие.. — Сладких снов, — закрыв глаза и вернувшись на бок, Джозеф оставляет в воздухе неозвученный вопрос и толику спокойствия, что все таки принёс вечер.