Мглистая агония

      Вечером случаются первые нападки болезненной лихорадки: Джонатан валится на свою кровать и долго не может заставить себя переодеться, чтобы провалиться в лечебный сон. Профилактические настойки ни черта не помогают, а будто наоборот впускают вирус, чтобы сначала он поимел над его организмом права, а потом тот вступил с ним в борьбу.       Голова отяжелела так сильно, что он не сразу обращает внимание на то, как к его кровати подходит Адам, но стоит резко перевести взгляд в сторону, и движение отдаёт противной болью, по ощущениям резко натягивающей нервы и молнией выпускающей их, заставляя свободно колебаться. Чёртова болезнь.       — Что с тобой?       — Кажется, заболел.       Адам склоняется над ним, из-за чего обычно уложенная назад чёлка сваливается ему на глаза, а едва тёплая ладонь прикасается ко лбу.       — У тебя сильный жар, — тут же констатирует он. — Может быть, сходишь в Больничное крыло?       В этот раз Джонатан не собирается валяться неделю и греть койку Больничного крыла. И без наблюдения он в состоянии погреть таким образом свою кровать. После занятий, разумеется.       Он очень тяжело встаёт, морщась от противной ряби в глазах, отдающейся в голове болью, стягивает с себя повседневную одежду и натягивает спальные вещи, а затем забирается под одеяло и закрывает глаза.       — Скажи Тому, что меня сегодня не будет, — просит Джонатан и ощущает, как меньше чем за минуту под ворохом кудрей скапливается пот, а ещё через несколько минут подушка становится влажной.       И он не знает, услышал его Адам или нет, но уже бездумно бросается в объятия сна, заклиная утащить его прочь, чтобы на следующее утро проснуться здоровым.

***

      Он проспал около четырнадцати часов; слипающиеся ресницы так тяжело раскрываются, будто за ночь их намертво склеили.       Джонатан ощущает абсолютную скованность тела, от одного движения заболевшего так, словно всю прошедшую ночь его зверски избивали.       С усилием поднимая голову с подушки, он чувствует всё тот же жар, только вполне способен встать на ноги, зафиксировав закружившийся мир, и заняться собой перед началом учебного дня.       Первый урок проходит в темницах подземелий — Джонатан безусловно этому рад, потому как под величественными чертогами школы разгуливает очень много прохладного ветра, скользя из разных частей подземной обители туда-сюда. Ему здесь легче дышать — поражённые хрипом лёгкие разлепляются и втягивают в себя свежий, правда немного влажноватый воздух.       — Может быть, сходишь на осмотр? — предлагает Том, наравне с ним складывая вещи со стола.       К счастью, на Зельеварении сегодня была лишь теоретическая часть: профессор Слагхорн гонял их по всем возможным экзаменационным билетам, с которыми им придётся столкнуться в конце года, поэтому Джонатан вполне терпеливо пережил два академических часа.       — Ерунда, я и так знаю, как вылечить себя, чем и занимаюсь. Скоро пройдёт, — отмахивается он.       — Выглядишь действительно неважно, — осторожно подчёркивает тот.       На несколько мгновений Джонатан немного замедляется, серьёзно задумываясь над услышанным, а затем с бóльшим энтузиазмом сбрасывает перья на дно портфеля.       Он не может позволить себе валяться в Больничном крыле, потому что в таком случае у него возникнет очень много свободных часов абсолютного бездействия, в которых... он буквально сожрёт себя мыслями.       Они сжирали и терзали его всю оставшуюся часть лета после произошедшей трагедии. Он думал, в школе ему будет легче — здесь друзья, которые никогда не дают заскучать, но оказалось, даже подколки и шутки Антонина и Фрэнка не выводили его из задумчивого транса, разговоры перед сном с Адамом не избавляли от навязчивых мыслей, рекомендации Тома и Абраксаса не отторгали от постоянного созерцания чего-то такого, о чём он и сам не имел представления.       Были они — те, с кем впервые Джонатан ощутил свою нужность и значимость, — и была зачарованная мгла, которая втягивала его в хаотичный водоворот самокопания, откуда на протяжении более чем полугода он не в силах выбраться.       Он постоянно проникается к своим ощущениям, переживает их изо дня в день, вживается в нестерпимую боль и с ней же в пугающее безразличие, а после до глубины души не понимает, как эти противоречивые крайности существуют одновременно в его внутреннем мире. А они неведомым образом существуют: ему больно, но при этом абсолютно плевать; ему холодно, но при этом внутри слишком много сжигающего тепла; ему колко, но зачем-то одержимо продолжает созерцать, вставлять в себя острые раскалённые спицы и даже получать странное удовольствие от происходящего.       Нет, он ни за что не заключит самого себя в замкнутое пространство, где единственным развлечением станут раздирающие глубинные раны мысли. Их хватает и в обыденное время, которое хоть немного разбавляется уроками, внеурочными проектами, встречами в тайном дуэльном клубе, члены которого называют себя Вальпургиевыми рыцарями, бестолковой болтовнёй и тревожным сном.       В этом было ещё кое-что, до сих пор оставшееся нерешённым, но, к счастью, эта проблема временно отошла на второй план, не слишком даёт о себе знать, и Джонатан изо всех сил надеется, что она больше не коснётся его.       — Я точно в порядке, Том, — неуступчиво произносит он и кивает в сторону выхода, предлагая вместе последовать на следующую пару, совмещённую с Равенкло.       Тот бросает испытующий взгляд, но не спорит, а считается с желанием Джонатана. Ему всегда нравилось, как Том хорошо понимал его и точно знал, где не стоит передавливать.       Они познакомились ещё на первом курсе, а завели что-то похожее на дружбу со второго — Джонатан был единственным, кто не косил на него взгляды, не шушукался за спиной и не посмеивался над его безродностью, о чём непременно любили высказываться старшекурсники, найдя в Томе жертву для своих шуток. Признаться, первое время и сокурсники отчасти выражали неприязнь к нему, единственному полукровке на всём курсе факультета, никто с ним в пару не садился, только Джонатан иногда составлял ему компанию и ему было очень комфортно. Пока другие постоянно отвлекались, давились смехом и чуть ли не срывали уроки, с Томом в паре занятия проходили спокойно и сосредоточенно. Джонатан понял, что тот жаждал изучать магию во всех её проявлениях и для него ничего не было интереснее, чем книги, хранящие драгоценные знания.       Так он понял, что и у Тома книги были единственными друзьями.       Оба молчаливые, замкнутые и старательные вскоре разговорились и стали брать на двоих проекты, обитая в библиотеке и выискивая нужный материал, а затем с энтузиазмом делясь находками. Впервые Джонатан безмятежно растягивал губы в улыбке и на пару с Томом закатывался смехом над тем, что стало их локальными шутками. Впервые Джонатан стал ощущать свою целостность и нужность, как и сам Том. Впервые ему было с кем в удовольствие поговорить, что-то обсудить, в ответ выслушать и обменяться разнообразными эмоциями, которые наконец-то стали проглядывать из-под каменной шкуры безразличия.       Впервые у него появился друг.       И с того самого второго курса оба до сих пор сидят вместе на всех занятиях, по-прежнему не отвлекаясь ни на что и полностью вникая в суть урока.       Они были многим похожи со стороны, но на самом деле внутренние стержни были настолько разными, что этого было достаточно для того, чтобы гармонично дополнять друг друга.       Том всегда считается с мнением Джонатана, зная его потрясающую особенность мгновенно и точно анализировать полученную информацию, а Джонатан, в свою очередь, только в Томе видит уникального и эрудированного собеседника, с которым можно обсудить любой вопрос и подобрать ему верное решение.       Кроме одного — чувства.       Так повелось, что ребята, сдружившиеся с ними на протяжении нескольких курсов, болтали о чём угодно, но только не об этом. Никто без спроса не смел лезть другому в душу или просто Джонатан никогда не встревал в такие разговоры, не просил ни у кого помощи, не делился внутренними переживаниями и не заводил семейные и любовные темы. Он переносил это всё только в себе, аккуратно лелея каждое ощущение и не позволяя кому-то к нему притронуться.       А кто пытался, от того разъярённо отбивался.       Примерно с четвёртого-пятого курса мальчишки стали проявлять симпатии к девчонкам, как и наоборот. И щепетильная тема, мыслями о которой вечно грезят девчонки, не обошла и Джонатана стороной.       Впервые странное чувство, название которому он не мог на тот момент дать, коснулось его на третьем курсе — сокурсница с его факультета, Лукреция Блэк, стала уделять ему много внимания, из-за чего Джонатан на каком-то интуитивном уровне немного стеснялся в её присутствии, но внутри переживал что-то незнакомое и искрящее, и, поддеваемый этими ощущениями, стремился как можно чаще бывать в тех местах, где она появлялась. Он украдкой наблюдал за ней, а иногда не понимал, как из-под спадающей на глаза витиеватой чёлки слишком долго не сводит с неё взгляда, на что её подружки, замечавшие это, тихонько посмеивались, толкали Лукрецию в плечо и, хихикая, что-то жужжали на ухо.       В её присутствии он не мог сдерживать робкую улыбку, а при виде её озорных карих глаз он терялся в собственных мыслях, которые бесконтрольно уносили его куда-то ввысь.       Она ему нравилась — такая заводная и вечно болтающая под ухом обо всём на свете, да так, что не заставишь умолкнуть. Она являла яркий и наполненный жизнью цветок, раскрывшийся под лучами его маленького холодного солнца. Да только цвела рядом с ним недолго — в какой-то момент её внимание охладело, став недостаточным для того, чтобы Джонатану лелеять что-то тёплое внутри себя.       Ему становилось мало. Крайне мало.       Помимо него Лукреция сдружилась с Альфардом, и Джонатан не мог как-то объяснить свои чувства, однако это ужасно раздражало и доводило до потемнения в глазах. Он замыкался в себе и перетерпливал внутри, стискивая и чувства, и самого себя невидимой удавкой, стараясь заглушить, лишь бы не было так невыносимо.       Лишь бы не было так больно.       Он стал плохо есть и спать, часто пропадал в прострации и практически ни с кем не разговаривал, из-за чего вскоре Том, очевидно, посчитал нужным немного разгрузить его мысли и найти ответ на вопрос, который Джонатан сам себе задавал, выискивая причину своего поведения, и не понимал.       Ревность.       Мерлин, идиотская ревность, которая оказалась сильнее его.       Впервые Джонатан сам себя не понимал: может быть, ему и хотелось сделать в сторону Лукреции шаг, но каждый такой раз отдёргивал себя, заверяя, что это глупости, в этом нет необходимости, и прозябал в чувстве собственной никчёмности — он не герой романа, да и вряд ли им мог когда-либо быть. Он тихий, спокойный и ничем не примечательный парень, зарывший себя в фолиантах бесконечных знаний, — чем он может её заинтересовать, такую яркую, жизнерадостную, озорную и красивую?       Однако постоянное пребывание в прострации и наблюдение за предметом симпатии ничего хорошего ему не приносили: день за днём он разрывал и разбивал себя, каждый раз склеивал осколки, а они всё равно хрустели и сыпались, врезаясь в грудь до боли и отчаяния.       Джонатан не любил себя.       В состоянии сильного помешательства он ненавидел себя. Месяц за месяцем сопротивлялся и каждый раз сдавался, не вынося всего, что с ним происходит. Джонатан помогал Лукреции с уроками, подтягивал успеваемость, иногда давал даже списывать, чего не позволял никогда Антонину, нередко неподготовленному к занятиям. Как дурак, он ничего не мог поделать с тем, что ему жизненно важно было быть рядом с ней и являть из себя поддержку и опору, служить носовым платком в моменты грусти и печали, а в моменты веселья выслушивать, какой же он зануда и скучный.       На пятом курсе Лукреция буквально вырывала его из библиотеки, отвлекала от учёбы и так много болтала и болтала, что у Джонатана шла кругом голова. Они были настолько разными, что иногда он не понимал, почему именно она, такая взбалмошная, легкомысленная и пренебрежительная, нравилась ему. А она так сильно нравилась, что у него темнело в глазах, под веками миг за мигом — только её лучистый образ, в ушах — только её заводной тон голоса, а в ладонях — иллюзорные прикосновения к ней и только к ней.       Джонатан сходил с ума, корил себя за невозможность отречься от неё, а она, как свободный ветер, переворачивала нутро верх дном, кружила голову и заставляла не узнавать самого себя. Он просиживал вместе с ней долгими вечерами в библиотеке или гостиной, бродил по потаённым коридорам школы и закрывал глаза на безалаберность Лукреции, после чего читал ей тысячную лекцию о том, что нельзя так легкомысленно относиться к себе и своему образованию, попадать в передряги, из которых Джонатан чудом вытаскивал её, помогая избежать наказаний, сам едва не попадая впросак.       Между ними было что-то, но за всё это время не было ничего. И эти долгие «недоотношения» в течение нескольких лет буквально сжирали Джонатана до дна. К концу пятого курса он оказался уже в слишком апатичном состоянии, раздроблённый на части и не способный собрать себя воедино — не мог сделать к ней шаг, но и не мог выдернуть из головы, выжечь из жизни, углубиться в равнодушие и оставить это всё навсегда.       Она — проклятье, которое не снять и с которым приходилось как-то жить. Она знала — обо всём точно знала — и манипулировала в угоду себе, не давая шанса приблизиться, но и не позволяя хоть немного оступиться. Она, как змея, обвивала тело, но если он находил силы попытаться снова сбросить с себя кольца, то мгновенно стискивала и удушала, выбивая воздух, а вместе с ним и здравомыслие.       На шестом курсе Джонатан стал крайне раздражителен и невыносим — проблемы личной жизни стали касаться даже друзей. Хоть он и максимально сдерживался, но стоило Антонину проявить обеспокоенность в шутливой манере, как тот раненым затравленным зверем рыкнул, а затем отступил от всех, забиваясь в угол и в обезвоживании чуть ли не воя от того, насколько сильно не понимал себя.       Как ни странно, он прекрасно осознавал, что всё это ни к чему хорошему не приведёт, нет никаких шансов, даже надежды на здоровые отношения, и разум буквально трубил о том, что ему жизненно важно всё это отпустить. И как настоящий идиот, после очередных попыток объясниться перед Лукрецией и наконец решительно отступить, он вёлся на её слёзы и снова позволял разрушать себя.       Ему хотелось выкинуть своё сердце, выжечь в нём дыру, заставить заглохнуть, растоптать и больше никогда-никогда не слышать учащённый стук в присутствии Лукреции.       Ближе к концу учебного года это всё довело до того, что Джонатан категорически игнорировал сокурсницу, насильно вбивая себе в голову здравомыслие и отгоняя к чёртовой матери любые чувства — он обещал себе, что это в последний раз, когда он слушал их и действовал по велению сердца. Отныне там должна быть чёрная мгла, неспособная на любые проявления чувств.       Только у Лукреции на этот счёт были другие планы.              Первые разгорячённые объятия, первый случайный — и нет, совсем не случайный — поцелуй, как жгучий отравляющий яд, жалом вонзаясь в сердце и вскрывая из вен бурлящую и стекающую по белоснежным запястьям кровь.       Всё казалось нереалистичным сном и в то же время всё было настолько реальным, что захватывало дух — Джонатан не мог дышать, не мог ничего видеть, кроме того, как её нежные ладони осторожно смыкают его за плечи, как пухлые губы оставляют неизгладимые следы на его тонких губах и неизлечимые раны в груди. Его будто загнали в угол, поймали в ловушку без малейшей возможности сбежать из неё.       Он по-настоящему сходил с ума. Она казалась ему везде, даже под прикрытыми веками, даже преследовала во снах — где угодно, а он сокрушённо сдался, наполняясь верой в то, что из этого обязательно что-то получится.       Они смогут быть так, как ему представлялось в самых сокровенных мечтах.       Только реальность и мечты сильно расходились на первых же порах: если по вечерам они прятались в самых далёких уголках темниц или в заброшенных классах, одаривая друг друга робкими изучающими касаниями, то по утрам почему-то Лукреция вела себя так, будто ничего из этого не было, будто десять часов назад они чувственно не обнимались, забвенно не целовались, гортанно не шептались — её признания и томные вздохи царапали внутренности, выбивали из лёгких воздух, сдвигали разум под наклон, заставляли неистово дрожать и в сумасшедшей привязанности погибать. И если по вечерам она раздирала его согревающим, обнадёживающим теплом, то по утрам разрушала колким, обветривающим холодом.       Джонатан запутался окончательно, а внутри разрасталась незнакомая мглистая бездна, зовущая кинуться на дно. Он не понимал, как со временем уходил в обезвоживающее бесчувствие и созерцание чего-то невидимого и бессмысленного, как постоянно собирал из осколков себя, но уже не получалось их поломанные грани сложить идеальной мозаикой, как жгучие прикосновения, ранее приносящие безумное блаженство, отныне оставляли только ядовитую боль, острыми иглами проникая под кожу и шокируя нестерпимой агонией душу.       Он больше не мог так жить — так существовать.       И он снова уходил во внутреннюю ожесточённую борьбу с самим собой, разбитый на мириады частиц, разрушенный до основания, сожжённый дотла, изуродованный до безумства — до омерзения неузнаваем никем.       И в следующий раз, когда Лукреция попыталась манипулировать слезами и обещаниями, какими-то бессвязными словами и горячими объятиями, Джонатан непреклонно отступил.       Уже не работало, не действовало, не проникало под сердце и не воспламеняло душу — как бы даже ни хотел, а он больше не мог. Не получалось. Внутри только угольный пепел и безэмоциональная тишина.       Они так же случайно и нелепо разошлись, как и сошлись.       И если первую часть лета Лукреция занимала абсолютно все его мысли, всё так же разрывая его между чувствами и здравомыслием, неизменно оставляя обессилившим, то вторая часть пришлась на странные ощущения от потери матери.              Это всё наложилось и напомнило о себе в тот раз, когда он снова встретил Лукрецию после каникул — она вновь не хотела давать ему шанса, но он вырывал все возможные чувства, чтобы не попасть в ловушку во второй раз.       После такого боялся ли он чувств?       Вряд ли.       Но это всё выпило его до последней капли — он уже рухнул в бездну, размозжился о камни, прежним ему не стать.       Он больше не мог ничего чувствовать.       И Джонатан знал, как больно резал Лукрецию бесчувственными словами о невозможности быть вместе, но ничего не мог с этим поделать — непреклонно, но вежливо отстранялся, спокойно выслушивал, но, качая головой, извинялся. Он не знал, что сказать, как объяснить, потому что точно так же до сих пор не понимал себя.       И никогда не хотел всего случившегося понимать.       Она превратилась в неправдоподобный сон, а он всё так же не мог дышать, только уже не от чувств к ней, а от бесчувствия ко всему.       Оно так и осталось, сильнее пронизывая внутренности, живо врезаясь под кожу, беспощадно впитываясь в кровь, неумолимо просачиваясь в душу, безвозвратно умертвляя сердце.       — Джо?       Он поднимает пустой взор на Тома и по обеспокоенному взгляду понимает, что наверняка очень долго пребывал в очередной прострации и созерцании чего-то незримого, что постоянно вводило его сначала в болезненное, будто предсмертное, состояние, а затем накрывало невыразимой лавиной бесчувствия.       День ото дня он так жил, потому что с каких-то пор не мог жить по-другому.       — Это последняя пара на сегодня. Я отсижу, — потерянным тоном сообщает он.       Ледяные пальцы по-прежнему стискивают портфель без возможности ослабить захват. Перед глазами будто туман, но он шагает вперёд, потому что у него нет выхода — ему придётся проживать бесполезное течение жизни дальше. Миг за мигом, минута за минутой, час за часом, день за...       Поднимаясь по лестнице, боковым зрением Джонатан замечает мглистую фигуру — она как замерцавшее в кругозоре пятно, и он склоняет голову набок, рассеянно задумываясь о том, почему её случайное присутствие так примечательно.       Сокурсница с Равенкло легко смахивает каштановые локоны за спину и наискось бросает на него нечитаемый взор тёмных, вроде бы карих глаз.       А затем, подобно птице, с молниеносной скоростью и естественной грацией первой взбирается на следующий этаж, а Джонатан всю дорогу рассеянно смотрит ей в спину.