Мглистая агония

      — Ты улыбаешься?.. — где-то рядом раздаётся по-настоящему удивлённый голос Фрэнка.       Джонатан неохотно переводит взор на друга и, сбитый с толку, переспрашивает:       — Что?..       — Кто улыбается? Джо? — сразу же выкрикивает Антонин так, будто это какое-то грандиозное событие, а он чуть его не пропустил, потому мгновенно наклоняется ближе к столу, чтобы лучше рассмотреть.       Чёрт подери, Долохов в каждой бочке затычка — Джонатан закатывает глаза, ощущая себя обезьяной в зоопарке, и покачивает головой под хихиканье — скорее, хрюканье — Антонина и Фрэнка. Адам, сидящий напротив, фырчит.       — Где он улыбается, придурок? Уткнись в свою тарелку и жуй.       Если бы это хоть как-то останавливало Антонина и Фрэнка, то на этом всё и закончилось бы, но слова Адама скорее подначивают их продолжить, поэтому Джонатан обречённо смыкает ресницы, а затем понуро смотрит в свою тарелку.       Конечно, он уже не помнит, когда последний раз улыбался — никто не помнит. Если сейчас и проскользнула тень улыбки, так это потому, что полминуты назад он случайно зацепился за стол Равенкло и встретился взглядом с партнёром по докладу — с Гермионой.       Два дня, проведённых вместе в библиотеке над заданием по Трансфигурации, являлись весомым поводом, чтобы при случайной встрече здороваться. И пока ребята перепираются всё на ту же тему, Джонатан, не слушая их, снова поднимает взор на чужой факультетский стол, улавливая будто врезанные в блеклую действительность отчётливый образ Гермионы, и задумывается над тем, что всё-таки придётся оттачивать практическую часть вместе.       Гермиона держит взор опущенным — в её сосредоточенном лице явственно заметно, как информация из какой-то книги, лежащей перед ней на столе, впитывается до краёв. Её не отвлекают ни рядом сидящие сокурсники, ни повисший в Большом зале шум, где обедают студенты, ни еда, к которой она даже не притронулась. Джонатан очень наблюдателен — за все эти дни точно подмечал, что она практически ничего не ест, только завтракает, цедит тыквенный сок и постоянно пьёт чёрный кофе.       Сколько бы она не вчитывалась в формулировки и не вычерчивала нужные руны, а к концу второго дня постичь трансфигурирование из металлических булавок в острые кинжалы ей так и не удалось, хоть и проект был полностью разработан и практически целиком написан.       Она обещалась к сегодняшнему дню поработать с этим, но если у неё так и не получилось, то придётся брать её в оборот и помогать в практике — Джонатан не мог допустить, чтобы за проект у них вышло ниже оценки «превосходно». Раньше он всегда делил коллективные работы исключительно с Томом, и оба прекрасно справлялись с любым заданием. Только пару раз общие проекты приходились в пару с Лукрецией, но там скорее всегда была письменная и устная часть на знание предмета, а здесь же тема была достаточно сложной — Дамблдор потребовал техничность, потому засчитывались к сдаче те проекты, в которых оба участника справлялись с заданием полностью. Конечно, Джонатан привык к тому, что профессор Трансфигурации всегда имел особые подоплёки к совместным заданиям, например, объединение факультетов, однако на протяжении всех лет обучения его и Тома никогда не разлучали. Сейчас же их разделили. Джонатан считает это крайне нерациональным, потому что это выпускной курс, где каждое задание напрямую влияет на окончательную оценку в аттестате, а делить её на пару с партнёром, у которого может не дотягивать потенциал, было возмутительным.       Не то чтобы он считает Гермиону не способной — наоборот, её увлечённость учёбой ему очень симпатизировала. Было чувство, что она читает намного больше, чем он и Том вместе взятые. Однако практическая составляющая в трансфигурировании крайне сложна даже для него и Тома, а на что способна Гермиона — оставалось сомнительным. Вчера он сам наконец-то смог явственно осознать свойства и воспроизвести идеальное заклинание, а вот у Гермионы с этим пока что было сложно.       — ...никого не вижу, — разочарованно заканчивает Антонин и, толкая в плечо Фрэнка, который по инерции задевает предплечье Джонатана, издаёт вздох.       Джонатан выныривает из задумчивости и смотрит на двоих, не понимая, что происходит.       — Хватит уже...       — Джо? — с другой стороны разносится звонкий голос Лукреции, и его снова пробивает неудержимая накатывающая дрожь.       Когда он перестанет так реагировать? Когда все оставят его в покое?..       Он надеется на продолжение обращения, но, очевидно, та выжидает, когда на неё посмотрят, потому неохотно переводит на Лукрецию пустой взор и улавливает обеспокоенный взгляд её тёмных глаз, сначала направленный на стол Равенкло, а затем на него.       Её смятение налицо — вряд ли она хочет что-то сказать, потому что не понимает, о чём так старательно судачат Антонин, Фрэнк и Адам.       Никто из присутствующих не понимает, на кого смотрел Джонатан, поэтому Фрэнк и Антонин переключаются на другую тему, Адам заканчивает с обедом и о чём-то переговаривается с Абраксасом, а рядом сидящая Лукреция сначала задумчиво опускает взор на поверхность стола, а затем отвлекается на Друэллу, что-то под ухом защебетавшую ей.       Джонатан трясёт кудрями, живо поднимается из-за стола и ловит немой вопрос в тёмных глазах Тома.       — Мне на Нумерологию, — поясняет он и направляется к выходу: никто из ребят не выбрал этот предмет для аттестации.       Неожиданно снова подступает знакомое ощущение, будто зал пытается перевернуться вверх дном, только на этот раз удаётся каким-то образом сдержать сосредоточенность на выходе.       Шаги тяжелее, но взгляд решительно различает стелящуюся каменную кладку под ногами; головокружение невыносимо, но Джонатан невообразимым чудом умудряется сдерживать сознание — вздохи медленнее и глубже, пульс восстанавливается.       Вестибюль встречает любимой прохладой и свежестью, потому становится немного легче, как вдруг сзади его догоняет приятный тембр, отголоском напоминающий вскрик, когда он несколько раз терял сознание — или не терял никогда?       Он не помнит.       Но вроде не терял — похоже на глупость, мутным образом засевшую в голову.       — Ты в порядке?       Джонатан оборачивается, приостанавливаясь, и с непониманием рассматривает обеспокоенность в лице Гермионы. Она серьёзно выжидает ответа и тонкими белыми — наверняка ледяными — пальцами медленно теребит форзац книги, держа её за пазухой.       — Сойдёт, — признательно кивает он, прячась за спадающими вихрями кудрей, и дёргает уголком губ.       — Ты точно лечишься? — не отстаёт Гермиона; её взгляд приобретает укоризненный оттенок. — У тебя жар.       Джонатан чуть сощуривает глаза и невольно стреляет взглядом по сторонам, будто в поисках свидетелей, затем непринуждённо отступает на полшага и вежливо произносит:       — Ерунда, не первый день — пройдёт.       После такой вежливой озабоченности ему уже неудобно бесцеремонно отворачиваться от Гермионы и покидать её. Он на мгновение поджимает губы, склоняя голову набок, из-за чего кудри касаются плеча, и из-под них туманным взором смотрит в сфокусированные на нём глаза.       — Извини, мне пора на Нумерологию. Полагаю, увидимся в библиотеке...       — У меня тоже Нумерология, — уверенно заявляет та и проходит мимо него. — Идём.       Джонатан приподнимает в лёгком удивлении брови, но молча следует за Гермионой. Он не припоминает, чтобы та ходила на занятия.       Хотя, честно говоря, в этом учебном году он вообще не обращал ни на кого внимания. Неудивительно, что он даже не знал, как зовут Гермиону. Он в целом её заметил только в этом семестре.       От этих мыслей внутри что-то глубоко вонзается и причиняет скрежещущую боль — достало. Откровенно надоело.       Он устал так существовать — осознаёт это сейчас, но так же знает, что очень скоро ему станет плевать и дни календаря будут протекать так же невзрачно, как сегодня и вчера, как неделю и месяц назад; какие-то дни будут вырваны из памяти, подобно ненужным страницам датированного ежедневника, и всё останется неважным и несущественным — всё является блеклым, однотонным, бессмысленным.       Он просто проходит шаг за шагом мгновения жизни, и кругом абсолютная бесцельность — только иногда смесь противоречивых эмоций сваливается на голову, раскачивает, как на качелях, не даёт ни выпрыгнуть, ни остановиться, и всё время болезненно больно, невыносимо холодно, невыразимо всё равно.       Джонатан смотрит Гермионе в спину и поднимается следом на нужный этаж, видит врезанный в никчёмную действительность отчётливый образ и в прострации ощущает, будто это единственное, что сейчас его куда-то ведёт.       На уроке снова становится дурно — матрицы плывут перед глазами, и в какой-то момент кажется, что с пергамента они объёмно визуализируются чем-то физическим, меняют свой код и производят непостижимые его разуму операции, пока сидящая рядом с ним Гермиона не чёркает пером в блокноте, сбивая значения.       Он поднимает отяжелевшую голову и рассеянно смотрит на неё, не выражая даже немого вопроса.       — Что ты сейчас сделал? — то ли заинтересованно, то ли удивлённо шепчет она, наклоняясь к его матрицам ближе.       Джонатан и сам не знает, как это вышло — да и вообще, разве это не в смутном воображении?       Губы немые — он не может пошевелить ими для ответа, а Гермиона пристально наблюдает за ним и заметно сжимает челюсти, явно сдерживаясь от нравоучительных высказываний.       Он узнаёт в ней себя: ей многое есть что сказать, например, по поводу его состояния и того, что он не собирается посещать Больничное крыло, но при этом она сдерживается и сохраняет границу вежливости и нравоучений — не исключено, что она считает его идиотом, как он привык считать всех таковыми, если их здравомыслие давало сбой. Он об этом не говорит никому, кроме друзей, потому что они ему близки и имеют право знать, насколько являются недальновидными придурками. С Гермионой они не так близко знакомы, чтобы не только укоризненный взгляд, но упрёк явственно давал ему понять, что он ведёт себя по-идиотски.       Но что она могла знать? Лучше болеть физически, чем в душе и разуме.       Весь оставшийся час она его не трогает, и Джонатан снова выпадает из реальности, интуитивно работая с выданными матрицами — они будто оживают на исписанных листах и сами производят необходимые операции, после чего он всего лишь подсчитывает необходимый результат. Звон колокола не сразу врезается в разум, лишь когда Гермиона, полностью собранная, держащая сумку в одной руке, а в другой свою книгу, оказывается перед ним через парту и выжидающе смотрит на него, он суетливо поднимается со стула и принимается складывать вещи.       Она снова обеспокоена и интересуется о состоянии, на что Джонатан отмахивается, прячась за ворохом кудрей, и следует с ней в библиотеку. Чуть вперёд уходящее плечо Гермионы опять кажется чем-то единственным призывающим куда-то идти, будто без этого путь не просто становится бесцельным, а вовсе исчезает.       Подобно мягкому свету, обливающему мглистую дорогу, её врезанный в действительность яркий образ ведёт в нужное место, и несколько часов они работают над проектом. Джонатан старается оставаться сосредоточенным и доводит последние чертежи, в то время как Гермиона дописывает заключение. Заканчивают почти одновременно: та аккуратно собирает все листы в одну стопку, а он складывает и убирает используемые для проекта книги, после чего устало потирает веки и очень тихо интересуется, выискивая последние силы перед тем, как разойтись:       — Что насчёт практики? Получилось?       — Из металла в металл получилось. Стекло в металл пока не удаётся, — заправляя за ухо выпавшую прядь из сбившейся за день причёски, на усталом выдохе сообщает Гермиона, но доверчиво убеждает, глядя ему прямо в глаза: — Думаю, завтра я точно справлюсь.       — У тебя завтра есть занятия после трёх?       — У меня пары до часу, после обеда ничего нет, — легко произносит она и неторопливо направляется к выходу из библиотеки, подстраиваясь под шаг так, чтобы он смог мгновенно её догнать.       — Тогда мы могли бы встретиться в любом подготовительном классе, чтобы отточить то, в чём у тебя сложность, — предлагает Джонатан, бросая в её сторону добродушный взор.       Та показывает вымученную улыбку и опускает голову, а затем встряхивает выбившимися прядями, поднимая подбородок, и устало отзывается:       — Хорошо, завтра в три часа буду ждать, где скажешь.       — Ты неплохо ориентируешься в замке? — приподнимая в удивлении бровь, интересуется Джонатан и беззлобно хмыкает, замечая чужую неуверенность и нежелание признавать очевидное. — Может быть, встретимся у твоей башни, а там найдём свободную аудиторию для практики?       — Пожалуй, да, — улыбчиво поджимая губы, соглашается Гермиона и останавливается на лестничной площадке, полностью поворачиваясь к нему. — Тогда до завтра? Мне наверх.       Он кивает, некоторое время бесцельно смотрит, как та взбирается по ступенькам вверх, и серьёзно задумывается, как же её очертания выглядят слишком живо на фоне всего доступного кругозора, а затем отворачивается и направляется вниз, к темницам.       Ладонь тянется к щеке — она тёплая, будто застывшая кровь наконец стала оттаивать и тягуче струиться по артериям и венам. Да и сама ладонь едва теплеет — жара нет, но ему и не холодно.       В гостиной никого из ребят нет, поэтому Джонатан сразу же направляется в спальню. Адам поднимает на него уставшие глаза, затем снова вперивается в исчёрканный пергамент, явно готовясь к какому-то предмету, и время от времени морщится — последний курс выжимает все силы, нагрузка неимоверная.       Усталость валит с ног, глаза сильно слипаются, но стоит переодеться в спальные вещи и спрятаться под тёплым одеялом, сонливость, будто в насмешку, пропадает.       Джонатан погружается в привычное созерцание невидимого, улавливает необъяснимые эфемерные образы и путается в паутине разнообразных бессвязных мыслей, а затем не замечает, как в удушливой агонии, в какой-то момент схватившей за горло, проскальзывает в тревожный сон.       Ему снится мать, крепко сжимающая его ладонь, тем самым приносящая невосполнимую боль — он отчётливо осознаёт, что это никогда не было возможным.       Её стеклянные безжизненные глаза неотрывно смотрят в его ошеломлённые, и в них он, как в чистом зеркале, видит идеальное отражение себя.       Он видит что-то непередаваемо красивое — не поддающееся объяснению волшебство, — а в его отражении полыхают очаровательная безмятежность, полюбившееся всем существом забвение, иллюзорно созданный им мир, вдохновляющий в этом всём пребывать, а рядом мглистый силуэт, молчаливо призывающий куда-то следовать.       Джонатан неторопливо оборачивается и доверчиво протягивает руку, а затем забвенно опускает веки и ощущает пробежавшуюся по телу приятную и разнеживающую дрожь — его ладонь мягко сжимают, впервые в пальцах становится невообразимо тепло.       В следующий миг он мгновенно распахивает глаза и резко приподнимается с подушки — накрывают лихорадящий жар и неразборчивые тени в абсолютной темноте комнаты, и тут же не покидает странное чувство, что зачарованный силуэт где-то здесь и по-прежнему дарит ему своё ласковое тепло, от ощущения которого стискивает внутренности до потемнения в глазах.       В груди — непривычно захватывающе, а в сердце — неистово больно.