Мглистая агония

      — Давай ещё раз, — запуская ладонь в густые кудри, терпеливо предлагает Джонатан и энергично возвращает пять стеклянных бокалов на край стола, а затем пристально смотрит на Гермиону и вкрадчиво повторяет последовательность, будто это как-то поможет ей. — Сосредоточься на них, ощути свойство предметов из стекла, осознай хрупкость, плотность и вычерти часть руны, а следом...       Гермиона резко разражается безмятежным смехом и свободно прислоняется бёдрами к столу, скрещивая руки на груди. Джонатан замолкает и обречённо закатывает глаза, расслабленно откидывая голову назад, так что кудри сползают по спине.       — Хорошо, — глубоко вздыхает он и обратно выпрямляется, возвращая взгляд к ней. — Разбей эти чёртовы бокалы.       Та переводит на него недоверчивый взгляд и улыбчиво хмурится, выражая немое непонимание, на что Джонатан легко хватает один из бокалов и, размахиваясь, с силой бросает его в стену.       — Разбей, — непреклонно требует он, подхватывая ещё один и запуская следом.       Гермиона слегка морщится от звона стекла, однако — пусть и неуверенно — аккуратно берёт бокал со стола и, будто выжидая одобрения, полувопросительно заглядывает ему в глаза.       — Давай, — эмоционально подбадривает Джонатан, и она тут же замахивается, а затем с силой бросает бокал в стену.       — Ещё, — подначивает он, и следующий так же мгновенно разбивается.       Гермиона тянется за последним и с явным энтузиазмом уничтожает его, в необычайном удовольствии разглядывая образовавшиеся тысячи осколков.       — Как считаешь, осколок сгодится за опасный колюще-режущий предмет? — удовлетворённо интересуется Джонатан. — Трансфигурируй.       Гермиона приподнимает брови, явно изумляясь его подходу, а затем решительно и стремительно очерчивает магическую формулу, из-за действия которой самые крупные осколки волной вздымаются с пола, преображаясь в десятки заточенных холодных кинжалов, и те хаотично разрезают в аудитории воздух, молниями устремляясь в известном только им направлении.       Джонатан ошеломлённо замирает, ощущая несколько пролетевших мимо него кинжалов, кажется, чудом не задевших его, а затем встречается с не менее ошеломлённым и даже испуганным взглядом Гермионы. Сначала она широко распахнутыми глазами вперивается в него, будто потеряв способность двигаться, а затем преодолевает между ними расстояние и испуганно хватает его за предплечье, бранясь и извиняясь за случившееся.       Это правда было очень... захватывающе. Только в опасный момент разум не успел проанализировать, насколько это смертоносно.       Внутренности успели сжаться и совершить кульбит, даже не один раз. Джонатан по-прежнему не в силах сдвинуться с места, только сейчас отчётливо анализируя произошедшее и проецируя возможные последствия, а затем приоткрывает онемевшие губы и почти неслышно выдаёт одну-единственную фразу:       — У тебя получилось.       Гермиона сокрушённо подносит ладонь ко лбу и истерично посмеивается, снова бросая извинения и укоряя себя, а он глубоко выдыхает, окончательно переживая и оставляя где-то позади все иллюзорные события, разрядом тока пробежавшиеся в воображении, и издаёт смешок.       — Давай ещё раз, только не так импульсивно и легкомысленно.       У неё получается снова, только без стремительной атаки — стекло трансфигурируется в незамысловатые кинжалы, повисшие в воздухе. Джонатан невозмутимым жестом палочки смахивает их на стол и обратно трансфигурирует в цельные уже не бокалы, а небольшие рюмки.       — Ещё раз, — требует он.       Гермиона сосредотачивается, и через несколько мгновений перед ними образуются небольшие тонкие лезвия. Джонатан берёт одно из них, подносит к указательному пальцу и слегка вдавливает в кожу. Он не ожидает, что оно настолько острое — кончик укалывает и выпускает небольшую каплю крови.       Лезвия абсолютно идеальны, как и опасны.       Гермиона удовлетворённо наблюдает за ним и расслабленно забирается на стол с таким видом, будто ожидает заслуженного одобрения.       Теперь они точно готовы к сдаче проекта.

***

      Они выходят из кабинета Трансфигурации: Гермиона крайне весела и с облегчением помахивает сумкой, а Джонатан с лёгкой задумчивостью смотрит себе под ноги и ставит в голове важную галочку — первый проект второго семестра сдан на самую высокую оценку.       — ...но было бы забавно, если бы эти чёртовы кинжалы, как в первый раз, разлетелись по всему классу, — посмеиваясь, заканчивает мысль Гермиона и громко вздыхает, переводя дух. — Чёрт подери, никогда такого не было, чтобы у меня что-то не получалось.       Джонатан хмыкает и бесцельно движется по коридору.       — Неверно, — качает он головой и со слабой улыбкой косит глаза на рядом идущую спутницу. — У тебя всё получилось, просто потребовалось немного больше времени, чем ты ожидала. Знаешь ли, например, у меня уходит больше времени на подготовку к уроку, чем у Тома, однако это не делает мои знания слабее, как и не оставляет меня неподготовленным.       При словах о Томе Гермиона едва заметно морщится, но молчит, впадая в известную только ей задумчивость.       — Да, я просто рассчитывала на то, что это получится быстрее, — соглашается она и пальцами зачёсывает назад сбившиеся пушистые пряди. — Ладно, главное, что получили высший балл — на этом можно выдохнуть.       Гермиона постоянно говорит о безупречных оценках — она довольно сильно помешана на учёбе, и если раньше ему это было не особо заметно, то за полторы недели, проведённых вместе над общим проектом, Джонатан точно различил, насколько ей важно получить аттестат без единого «выше ожидаемого». Её непреодолимая тяга к знаниям не просто симпатизировала, а уже вызывала стойкое чувство уважения. Он никогда не замечал, чтобы в потоке кто-то так сильно стремился за высокой успеваемостью кроме него и Тома.       Теперь появилась ещё и Гермиона.       Впервые за последние месяцы у него проявился интерес к чему-то, а именно к тому, какими областями магии та увлечена и, более того, в каких преуспевает — ещё с первого дня знакомства Джонатан постоянно различает в её руках ту или иную книгу, которые она читает буквально везде, будто ничто другое её не волнует.       Кажется, она была из породы тех, у кого, кроме книг, в друзьях никого нет, потому что до сих пор он так и не видел, чтобы Гермиона с кем-то долго общалась со своего факультета, а на совместные занятия она являлась в одиночестве, как и в библиотеку. Она обособлена от всех настолько, что за трапезой к ней никто не подсаживается и не отвлекает от чтения.       Недавно Джонатан заметил за собой привычку поглядывать на стол Равенкло, находить Гермиону на привычном месте за привычным занятием, будто после этого разум ставит какую-то важную галочку, а затем отмечать, что та снова практически ничего не ест или вообще не притрагивается к еде, запивая прочитанные строчки кофе.       Джонатан уже знает, что та очень неравнодушна к чёрному и без сахара.       Желание подстегнуть за отказ от еды становится явственнее, хотя противоречиво сопоставляет ту же ситуацию с собой: он так же плохо ест, а в последние дни взял привычку вместо чая тянуться к кофе. Только на эту тягу он не обращает внимания. Во всяком случае пока что.       Впервые он задумывается над тем, что у них есть что-то общее, хоть и эфемерное, да и не то чтобы он стремился это различить, однако разум крутит шестерёнки помимо его воли, а факт остаётся фактом: Гермиона приятный человек и собеседник.       Только проект закончился, как и совместная работа. В непринуждённой болтовне о прошедшей сдаче они оказываются у лестничной площадки и поворачиваются друг к другу лицом.       — Что же... — неуверенно тянет Гермиона и, даря вежливую улыбку, произносит: — Приятно было поработать с тобой. Поздравляю с завершением проекта.       — Мне тоже, — кивает он и возвращает ей улыбку. — Поздравляю.       Та некоторое время стоит в нерешительности, затем живо протягивает ему руку, на что Джонатан пожимает её хрупкую ледяную ладонь и, отпуская, отступает на полшага, давая возможность спокойно уйти.       Гермиона поправляет сумку на плече, бросает последний взгляд и неторопливо поднимается по ступенькам, а Джонатан, как и всегда, некоторое время смотрит ей в спину, только уже не задумывается, а отчётливо и искренне признаёт себе, что её фигура яркая, выбивающаяся на фоне окружения, не просто врезанная в невзрачную действительность, а незримым чистым сиянием освещает её, заключая некий неразгаданный им смысл.       В ладони чувствуется тепло — оно знакомое, будто из какого-то сна.       Джонатан отворачивается и движется вниз по лестнице, к темницам.

***

      — Мерлин, уберите его, — недовольно тянет Адам и со всей силы кидает скомканную газету в Антонина, который живо уклоняется и что-то бормочет сквозь дикий смех.       Джонатан отрывает взгляд от книги и исподлобья смотрит на то, как Долохов и Лестрейндж закатываются в настолько оглушительном хохоте, что это привлекает внимание других студентов, находящихся в гостиной.       — Видел бы ты свою морду, — кряхтит Фрэнк и буквально давится, не в силах остановить хихиканье.       — Что у вас опять? — хмурится только что подошедший Том и ожидаемо переводит взгляд на Джонатана.       Он опускает книгу на колени и обречённо поясняет:       — Эти идиоты сначала испортили Адаму пергамент с отработкой по Чарам, из-за чего он орал на них как не в себе, а затем выяснилось, что там было обычное стирающее заклинание, которое невозможно обнаружить из-за наложенной поверх защиты. Пергамент вернули, заклинания сняли — всё закончилось хорошо.       — Не хорошо! — фырчит Адам, гневно взирая на Антонина и Фрэнка. — Я их прикончу!       Том беззвучно хмыкает, скептичным взором окидывая виновников происшествия, а затем поворачивается к Адаму и кивает головой в сторону выхода из гостиной.       — Идём, поможешь кое-что сделать.       Тот с решительной готовностью подрывается из кресла, небрежно сминает свой пергамент и следует за Томом.       Переведя взгляд на покрасневших от безудержного смеха Фрэнка и Антонина, Джонатан решает покинуть их компанию — рядом с ними невозможно улавливать хоть какой-то смысл из прочитанного, — поэтому он лениво поднимается из кресла, закрывая книгу, и направляется к выходу.       Не то чтобы он знал, куда идти, но хотя бы без общества весельчаков. И не то чтобы читать книгу — в любом случае строчки усваиваются с трудом.       Он бесцельно движется к вестибюлю, по дороге думает выйти на улицу, потому накидывает на себя пальто, которое он так и не оставил в комнате после Гербологии, проходящей в теплицах неподалёку от замка.       Несколько дней назад болезнь наконец выпустила его из мучительных объятий — он мог глубоко дышать и улавливать ароматы подступающей весны.       Как же сильно он обожает раннюю весну, манящую ароматами жизни...       — Привет, — рядом слышится дружелюбный тон Гермионы.       Джонатан приостанавливается в нескольких шагах от выхода из замка и ощущает, как на губах расцветает улыбка, такая непривычная уже за последние пару недель после окончания проекта, такая болезненная, будто трескает толщу многолетнего льда, такая утончённая, словно трещина в хрустальном бокале.       Он приветливо кивает и менее торопливо движется на улицу, а затем в смешанных чувствах осознаёт, что Гермиона равняется с ним и вроде как не намерена сейчас же уходить по своим делам.       Эфемерная тень неловкости прикасается к его слегка порозовевшим щекам — давно не настигало подобное чувство.       Неожиданно он не знает, что мог бы ей сказать.       — Вместо посиделок в библиотеке решил прогуляться? — тем временем непринуждённо интересуется Гермиона, сканируя окружение, и едва слышно глубоко втягивает воздух.       — Да, весной стены давят порой, — соглашается Джонатан, прячась в высоком воротнике пальто, по-прежнему ощущая, как застывший на лице лёд продолжает трещать под натиском слабой улыбки, а затем живо выныривает, бросая участливый взгляд на ту, и интересуется: — А что у тебя?       — То же самое, — легко пожимает плечами та, даже не глядя на него, и преодолевает небольшие ступени, оказываясь на мокрой от недавнего дождя дороге.       Он по инерции оказывается рядом и шагает плечом к плечу, глядя себе под ноги.       О чём люди вообще разговаривают, когда случайно встречаются или прогуливаются по каким-то местам?       У них должны быть какие-то общие дела или интересы, и, анализируя это, Джонатан отбрасывает первое в сторону, потому что общих дел у них уже нет, а над вторым задумывается, перебирая в голове то, что знает о Гермионе.       Поэтому следующее, что приходит на ум, это вполне нормальный вопрос, хотя как только он его задаёт, чувствует себя крайне странно.       — Какая книга у тебя на прочтении в этот раз?       Ему странно, потому что вопрос задан так, будто они каждый раз делятся прочитанным, а затем обсуждают, и желание вернуть время вспять и заговорить о чём-то другом становится невозможным.       Однако Гермиона не видит в этом ничего такого, потому легко отвечает:       — Сейчас читаю магловский роман «Грозовой перевал». Честно говоря, не ожидала, что так сильно увлекусь обычной художественной литературой, но это... так интересно?       Джонатан выражает на лице едва заметное удивление и пристально смотрит на безмятежный профиль Гермионы, в то время как она продолжает делиться впечатлениями.       — На самом деле, книга вообще попалась случайно, ну я и решила прочитать, разгрузить мысли, а история, скорее, больше заставляет размышлять и вводить в какую-то прострацию, представляешь? — Она переводит на него доверчивый взор и понижает тон. — С одной стороны понимаешь, насколько герои оказались в каких-то непреодолимых обстоятельствах, а с другой — какое паршивое идиотство вот так просто не побороться за то счастье, какое могло бы быть. Ты вообще читал?       — Это одна из моих любимых книг. Может быть, даже первая из любимых, — в смятении признаётся Джонатан и ощущает на губах глупую улыбку, перебирая в голове сюжет истории, а затем сквозь спадающие на глаза кудри смотрит на удивлённую собеседницу и продолжает: — Не считаю, что обстоятельства были настолько непреодолимыми. Просто Кэтрин... выбрала то, что считала лично для себя и своего счастья важным, но этим вызвала негодование Хитклиффа, озлобив своими поступками.       — Она издевалась над ним, хотя до этого носилась и сама подстрекала смеяться над Линтонами, между прочим. А в итоге с кем оказалась?       — Ты считаешь, ей стоило переступить через себя и мириться с Хитклиффом?       — Его озлобили обстоятельства — те же противоречивые поступки Кэтрин, — неуступчиво высказывается Гермиона и несогласно покачивает кудрявой шевелюрой, из-за чего выбивающиеся пряди спадают ей на щёки и закрывают вид на её профиль.       — Он сам по себе был не таким уж и приветливым ребёнком.       — Но с ней он был другим. Они любили друг друга. Кэтрин просто переобулась и оставила Хитклиффа в том болоте, в каком сама долгое время поддерживала его.       — Тебя так зацепила несправедливость по отношению к нему? — усмехается Джонатан, стараясь заглянуть в глаза Гермионе, на что та тут же смотрит на него в ответ и всем видом выражает неудовольствие.       — Разумеется. Она вела себя как глупая девчонка, даже после замужества с Линтоном. По-твоему, это нормально говорить о любви одному, а жить с другим? Я нисколько не оправдываю Хитклиффа — он та ещё задница, — но многие травмы, отражающие наши поступки в более взрослой жизни, приобретаются в детстве, и в приличной части из них можно благодарить Кэтрин.       — А ты не думала, что Хитклифф и без того не самый приятный тип человека и он сам виноват в том, как воспринял уроки жизни? Кэтрин увидела правильную жизнь — манеры, в конце концов. А тот, наоборот, расхлябывал её и не мог простить то, что Кэтрин его повадкам предпочла приятное общество.       — Тогда о какой любви идёт речь? Если ей не нравилось всё, что делал Хитклифф?       Джонатан отводит взгляд в сторону, даже не замечая вдалеке стену Запретного леса, и находит вопрос безответным.       Что такое любовь, чтобы рассуждать о ней как о том, что человек, вызывающий её, должен нравиться во всём?       Невольно он вспоминает свой горький опыт, задевающий какие-то тонкие струны души и вызывающий отвратительно скрежещущее лязганье. Она ему нравилась во всём, но при этом была невыносима в тех или иных поступках.       Мог ли он считать, что Лукреция под его влиянием становилась легкомысленной и ветреной, а не являлась таковой сама по себе? Бред. А может быть, не бред, потому что сам позволял ей так относиться к нему.       Правильно ли он поступил, напрочь ударившись в бесчувствие, если мог что-то предпринять и всё-таки не останавливаться на полпути, а достичь того, о чём под прикрытыми веками неустанно мечтал?       Неужели он — та самая Кэтрин, как своеобразно выразилась Гермиона, «переобувшаяся» из неудобного в лучшее и доступное, отрекаясь от возможной судьбы?       Он думает, что любил, но о какой любви можно говорить, если во благо самому себе он отступил и принял решение избавиться от нагнетающих манипуляций им, которые тоже не являются признаком какой-то любви между двумя людьми?       Выходит, он не был любим.       И он сам даже не любил.       Это было что-то явно нездоровое, как у Кэтрин и Хитклиффа, но точно не та самая любовь, которую он мечтательно созерцал в своих грёзах, обманчиво полагая, что вот так она должна выглядеть.       Он сам себя обманывал, как и та постоянно обманывала и до сих пор обманывает саму себя, время от времени всё так же напоминая о своём существовании.       Идиот.       — Джонатан?       Дважды идиот.       — О чём ты так задумался? — спокойно интересуется Гермиона, и он отводит взор из бессмысленного созерцания прострации, фокусируясь на выказывающем тревожность лице.       — Думаю, что между ними не было никакой любви — ты права, — сухо произносит он, тряся кудрями и ощущая, как в очередной раз в груди расходятся швы у одной из ран. — Между ними было всё что угодно, но не это.       Гермиона больше не продолжает об этом разговор, будто поняла, что этим обсуждением подцепила и больно дёрнула за что-то паршивое, или просто не нашла уместным дальше обсуждать проблематики очередной книги, которая попалась ей на прочтение.       Некоторое время они молчат, неторопливо подступая к склону, ведущему в Запретный лес, пока та не сменяет тему, которую Джонатан уже не так пристально улавливает.       Его начинает беспокоить то, что он так долго хоронил в себе на протяжении длительного времени, а сейчас это всё выворачивает наизнанку. Он находит всё пережитое отвратительным и не может заткнуть чувство вины за то, что, как выразилась Гермиона, в этой истории он «переобулся» и выбрал лучшее для себя. С другой стороны, так безумно глупо было надеяться, что та перестанет его использовать, им манипулировать и выжимать все жизненные силы в угоду себе. Можно ли такое позволять делать с собой? Или, как идиот, следовало продолжать верить в чудо и тешить себя надеждами?       Это так сложно, непонятно и больно, что Джонатан снова путается в смешанных чувствах и не может выбросить Лукрецию из головы.       Это не любовь и даже близко ею не была — здравомыслие пытается привести его в чувство и вышвырнуть всю дурь, которая, как токсичный яд, снова разъедает душу.       И, может быть, не сейчас или завтра, может быть, не через неделю или год, но он обязательно справится с этим.