Мглистая агония

      — Джо, можно тебя ненадолго?       Он отвлекается от книги и видит неподалёку возвышающуюся над ним Лукрецию. Она выглядит потерянно и пришибленно, нервно сжимает перед собой пальцы и выжидает его ответ.       — Что случилось? — чуть приподнимая брови, серьёзно отзывается Джонатан, быстро встаёт из кресла и преодолевает расстояние между ними.       Лукреция молча смыкает веки, а затем медленно отворачивается и направляется к выходу из гостиной, призывая следовать за ней. Ничего не остаётся, как поддаться этому, но каждый пройденный шаг в голове звучит как барабанная дробь, после которой что-то должно случиться.       Предчувствия никогда не подводили Джонатана.       Лукреция заводит его в достаточно просторную нишу по коридору от гостиной, поворачивается к нему лицом и несколько долгих мгновений нерешительно рассматривает его, а затем нервно выдаёт:       — Послушай, я понимаю, что была не права. Я всё проанализировала и изменилась...       Чёрт подери, это происходит снова.       — ...знаю, что тебе пришлось пережить трагедию — я решила не трогать тебя, дать возможность разобраться в себе, прийти в чувство, взять себя в руки... Прошло уже полгода, Джо, я так и не поняла: что случилось между нами? Неужели я тебе совсем не нужна?..       Её понизившийся на несколько октав тон голоса режет слух — он ничего не хочет слышать и как-то понимать произнесённое. Джонатан смыкает ресницы и всеми силами пытается вытолкнуть проникающие в него токсины, но тем плевать — они больно устремляются внутривенно и вновь заставляют организм выделять намеренное бесчувствие, чтобы защититься.       Чтобы снова не свалиться в бездонную пропасть и не сгинуть в ней.       — ...в конце концов, в этот раз всё явно будет не так, как было, и... — продолжает Лукреция, и он больше не может слышать ничего, о чём та далее собирается ему сказать.       Джонатан решительно распахивает ресницы и опустевшим взором смотрит прямо на неё, спокойно перебивая:       — Перестань, Лу...       — Я правда всё переосмыслила и...       — Хватит, — непреклонно останавливает он, качая головой. — Прошу тебя, хватит.       — Но, Джо... просто скажи, что тебе нужно ещё некоторое время, и... — не унимается та, и Джонатан видит, как в обычно блестящих озорством глазах начинают сверкать подступающие слёзы.       Внутренности сжимаются до невыносимой боли.       Только не в этот раз, только не сейчас!..       — Лу, прошу тебя, — слишком безжизненно звучит его голос, — не надо. Пожалуйста. Мы уже разговаривали об этом. Мы не можем возвращаться к этому постоянно...       — Можем, потому что я люблю! — переходит на неукротимый высокий тон Лукреция и своими стеклянными неуступчиво вперивается ему в глаза.       Джонатан некоторое время молчит, успевая рассыпаться на мириады осколков и снова собрать их в обезображенное целое, и только собирается что-то ответить, как та резко заключает его в объятия и утыкается в шею.       У него перехватывает дыхание и темнеет в глазах.       В её объятиях так тепло, что хочется замереть в этом фрагменте на всю жизнь.       Только отвратительный скрип осколков уже на тысячу раз сломанной и заново склеенной души напоминает о том, что после этого тепла ему будет невыносимо больно.       — Извини, — почти беззвучно шепчет он, аккуратно беря её за предплечья и пытаясь отстранить от себя.       Но Лукреция будто срастается с ним, не сдвигаясь ни на дюйм. Неожиданно Джонатан ощущает тепло её губ на скуле и замирает, неудержимо падая в пережитые воспоминания, в которых ему было слишком хорошо, чтобы потом по завершении это не было больно.       Он вспоминает и колеблется — Лукреция точно чувствует, как наконец-то дёрнула за нужную нить. Кажется, она сейчас сильнее потянет, и ладони сами собой сожмут её в объятиях, а с губ сорвётся нелепая фраза о том, что случившаяся между ними пропасть была эфемерной, страшным сном. И её губы тянут, бросают в когда-то испепеляющее тепло, в котором всегда хотелось нежиться и задыхаться, как вдруг в воспоминаниях всплывает недавний разговор с Гермионой.       В тот раз, случайно встретившись, они прогуливались по окрестностям замка и обсуждали «Грозовой перевал», в ходе чего Джонатан ещё долгое время размышлял о сюжете, сопоставляя с собой. Тогда он был абсолютно уверен, что взаимоотношения героев можно назвать чем угодно, но точно не любовью, в которой они признавались друг другу.       И воскрешая в разуме все мысли на этот счёт, Джонатан абсолютно уверен, что всё происходящее с ним не является тем, о чём говорит ему Лукреция.       Ему нужно перестать себе лгать ради той иллюзорной мечты, в которой он безнадёжно и отчаянно утапливал себя.       — Я не люблю, — сами собой вырываются слова, и найденная ею ниточка болезненно рвётся, заставляя Лукрецию отшатнуться и в смятении уставиться в его опустошённые глаза.       А после она наполняется злостью, будто от бессилия, начинает тяжело дышать и захлёбываться в собственных противоречивых чувствах, едва сдерживая слёзы в глазах.       — Значит, раньше ты меня обманывал.       От услышанного ему становится невыносимо, будто кто-то заживо распарывает ему грудь, нанося ещё одну рану, которая потом невозможно долго будет заживать. Джонатан наконец выказывает эмоции в расширившихся от нестерпимых чувств глазах и дрогнувшим голосом отвечает:       — Мы оба обманывали друг друга, и ты продолжаешь это делать. Я же больше не могу. Извини, Лу, я правда больше не могу...       — Почему? — её голос уже сильно дрожит.       — Я... прости, я ничего не чувствую, — глухо заключает он и отступает на шаг, не в силах видеть, как у той начинают скатываться слёзы по бледным щекам.       Он отвратителен себе.       Он ненавидит себя за то, что причиняет Лукреции боль.       До тошноты ненавидит себя, что больше не способен дать то, о чём сам когда-то мечтал и лелеял надежду получить от неё.       Если бы он мог снова наполниться тем, что она бесцеремонно вытянула из него, оставив его чашу чувств пустой!.. Если бы он мог закрыть глаза на своё бесчувствие и попытаться дать ей шанс наполнить его снова, чтобы прошлые грёзы превратились в реальность!..       Кажется, именно это Гермиона обозвала непреодолимыми обстоятельствами. Она была во всём права.       — Хорошо, — сдавленно отзывается Лукреция и сама отходит от него на шаг, небрежно смахивая слёзы и глубоко вздыхая. — Извини.       Она не выносит своего унижения, прячась за тёмными прядями волос, и молниеносно бросается прочь, едва не задевая его плечом.       Она снова оставляет его разбившимся и размозжённым, не способным подняться, вдохнуть воздух полной грудью и чувствовать жизнь.       Кругом всё бессмысленно, и он вновь не понимает, как дальше с этим жить.

***

      Слипающиеся ресницы так тяжело раскрываются, будто их намертво склеили.       Джонатан ощущает абсолютную скованность тела, от одного движения заболевшего так, словно его зверски избивали. Он с усилием отрывает голову от подушки и чувствует неимоверный жар, а через мгновение понимает, что не может подняться.       Его ужасно знобит, из глаз сыплются искры — он заболел. Чёрт подери, опять.       Превозмогая себя, Джонатан оставляет кровать, рассеянно собирается на завтрак, бессильно бросая в портфель книги и принадлежности, и, будто блуждая в каком-то незнакомом невзрачном мире, следует в Большой зал. Там всё то же, что и вчера: весёлая болтовня Фрэнка и Антонина, безмолвный приём пищи Адама и Тома, щебечущая рядом Друэлла, увлекающая в разговор Вальбургу и Лукрецию...       Он не может её видеть — его мгновенно начинает тошнить от самого себя.       Джонатан прячется за спавшей на глаза соломой, лишь краем глаза случайно замечает, что у той оживлённые черты лица, затем слышит звонкий и бодрый тон, будто из вчерашнего ничего не было.       Возможно, он оказался прав, приняв именно такое решение.       И ему не хотелось бы понимать, почему до сих пор его душа покалечена и ему невыносимо до того, что нет сил даже разговаривать с ребятами — голосовые связки будто обрезали, забрав возможность что-либо выражать, а у неё как будто ничего не случилось — она перелистнула унизительную страницу так легко и быстро, что сегодня весело болтает с подружками и не беспокоится ни о чём.       Он ловит себя на том, что чашка кофе в ладони слегка дрожит, поэтому мгновенно опускает её на стол и бесцельно поднимает рассеянный взгляд. Снова, будто врезанная в действительность, яркая фигура, примечательное пятно в кругозоре — Джонатан смотрит на Гермиону, которая за своим столом делает то же, что и всегда: в её руках книга, взор опущен в неё, а в другой ладони чашка — он готов поспорить на всё — кофе.       И, будто зная, что на неё смотрят и даже кто это делает, она поднимает осмысленный взгляд и встречается с его.       Лёд на лице сильнее трещит и обнажает приветливую улыбку, которая становится ещё ярче, как только он получает такую же в ответ.       — Ты улыбаешься?.. — в действительность врезается изумлённый голос Фрэнка, из-за чего Джонатан неохотно переводит туманный взор на друга и выражает непонимание.       — Кто улыбается? Джо? — сразу же выкрикивает Антонин так, будто это какое-то грандиозное событие, а он чуть его не пропустил, потому мгновенно наклоняется ближе к столу, чтобы лучше рассмотреть.       Ему кажется, что такое уже было — то же чувство обнажённости и дискомфорта, что хочется закатить глаза и закрыться от всех, чтобы его оставили в покое.       — Где он улыбается, придурок? Уткнись в свою тарелку и жуй, — фырчит Адам.       Только Джонатан прекрасно осознаёт, что только что действительно улыбался — просто улыбка погасла за мгновение, стоило ему отвести взгляд от Гермионы.       Антонин начинает перепираться с Адамом, а Джонатан не желает ничего слышать, поэтому, преодолевая в теле боль от ломоты, с трудом поднимается из-за стола и собирается уйти, как рядом его окликают.       — Джо, можно тебя ненадолго?       Не веря своему слуху, он переводит ошеломлённый взгляд на Лукрецию, выглядящую как-то странно, так потерянно и неуверенно.       Только не снова...       — Что ты хотела? — даже слишком грубо интересуется он, всем видом сквозь бессилие и тошнотворные ощущения показывая, что не намерен продолжать то, о чём они говорили вчера.       Но на неё это будто не действует.       Будто никакого «вчера» не было.       Она поднимается со скамьи и подталкивает его следовать за ней. И ему ничего не остаётся, как принять очередные правила.       Или это нельзя назвать непреодолимыми обстоятельствами, а можно просто заявить здесь и сейчас, что ему некогда?       При этой мысли непреодолимость переворачивается и становится иной — преодолимой. Джонатан останавливается и в спину Лукреции сообщает:       — Послушай, я не намеревался покидать Большой зал, если ты надумала вывести меня отсюда.       Та оборачивается и выпрямляется напротив, затеребив лямку своей сумки; на лице мелькает изумление — Лукреция явно не ожидала услышать отказ.       — Я хотела поговорить с тобой...       — Мы говорили с тобой вчера, — непреклонно заявляет Джонатан, решительно притягивая всё самообладание, на которое был способен, просто потому что он не позволит себе снова разрушаться, а затем пытаться собирать себя по кусочкам. — Ничего не изменилось и мне нечего добавить.       Та смотрит на него с ещё большим удивлением и эхом вторит:       — Говорили?.. Вчера?.. — её голос надламывается, а на лице абсолютное непонимание, и Джонатан снова ловит себя на очень странной мысли, будто этого «вчера» в помине не было.       — Я хотела обсудить то, что не особо удобно делать здесь... — снова начинает Лукреция, притупляя взгляд, но он точно знает, о чём пойдёт разговор, поэтому невозмутимо и из последних сил держится отрешённо.       — Что бы это ни было, я... не готов возвращаться к каким-то обсуждениям. Извини, Лу, мне нужно идти.       Ему нужно идти совсем не из Большого зала.       Он окидывает помещение рассеянным взором и снова цепляет то самое яркое пятно.       И очень странно то, что Гермиона, будто снова почувствовав его взор, поднимает на него осмысленный взгляд и растягивает губы в дружелюбной улыбке.       И очень странно то, как в этот же миг жар подкрадывается по позвоночнику к шее и голове, заставляя щёки вспыхнуть.       Словно по неслышному интуитивному зову, Джонатан даже не удосуживается бросить последний взгляд на Лукрецию, а целенаправленно пересекает Большой зал и направляется прямо к Гермионе. Лишь в нескольких шагах от неё он не понимает, зачем это делает, не представляет, что должен сказать, чем объяснить, однако уже глупо отступать, потому что, склонив голову набок, с приподнятым уголком губ она смотрит на него, дожидаясь, когда он окажется в зоне её слышимости.       Из горла уже срываются её заготовленные искренние слова — она вроде не общительная, но каждый раз, в отличие от Джонатана, ей всегда есть что ему сказать, пока он тупо перебирает рассеянные мысли в голове.       — А я смотрю, ты тоже стал пить кофе, — хмыкает она и отодвигается, уступая ему место.       Он даже не задумывается принять её негласное предложение, а останавливается рядом и не в силах сдержать смущённую улыбку.       — А ты следишь за мной?       Оба заражаются смехом, и Гермиона живо поднимается со скамьи, захлопывает книгу, хватает её и сумку и равняется с ним.       — Полагаю, тебе на урок? Решил, что я могу составить тебе компанию? — так легко и непринуждённо продолжает она, вместе с ним следуя к выходу из зала, а это только сильнее вгоняет Джонатана в какое-то странное состояние.       Ему одновременно свободно, непринуждённо, как и Гермионе, но в то же время смущённо, обескураженно — что-то инородное перебивает дыхание, склеивает лёгкие и не позволяет втянуть воздух.       Его настигает знакомое чувство, что зал вот-вот готов перевернуться.       Как вдруг ледяная ладонь Гермионы отрезвляет и останавливает эфемерное падение, и он с непониманием туманным взором смотрит на неё, едва различая, насколько она обеспокоена.       — Что с тобой? Ты снова заболел? Чёрт, кажется, у тебя жар...       Её приятный голос проникает в разум — она что-то тараторит, а он силится понять, и наконец в какой-то миг получается хорошо осознавать, что она говорит.       — ...сейчас же идём в Больничное крыло, — непреклонно заявляет она и дёргает за рукав, а затем сжимает запястье, устремляясь в вестибюль. — Ещё один всплеск магии на Нумерологии я не собираюсь наблюдать.       Странно осознавать, что у него с утра Нумерология с ней. И почему он думал, что Гербология, захватив с собой пальто?..       Дрожь по телу кажется довольно приятной, но стоит Гермионе отпустить его, убедившись, что он идёт рядом с ней, как странное ощущение невидимой поддержки отступает, забирая с собой и эфемерное тепло.       Джонатан не противится, а согласно идёт вместе с ней в Больничное крыло, где спустя пятнадцать минут под её пристальным взглядом его осматривают, наводят ему лекарства, которые он выпивает одно за другим, а затем дают заключение о том, что он сильно переутомился, много нервничает и рекомендуют больше тишины и покоя.       Колдомедик говорит, что у него сильное нервное истощение, поэтому склонность к атакующим вирусам налицо.       — Тебе нужно чаще бывать на свежем воздухе и меньше волноваться, — по дороге из Больничного крыла заявляет Гермиона, замечая, как после принятия лекарств его внешний вид становится многократно лучше: ему правда намного лучше. — Урок мы почти пропустили, не вижу смысла идти туда, так что пошли во двор, посидим до следующего да расскажешь, что довело тебя до такого состояния.       Джонатан неотрывно наблюдает за ней — за тем, как доверчиво она говорит, будто они настоящие друзья, как её взгляд полон решимости и озабоченности, будто всё это её действительно беспокоит, как она смахивает пушистые кудри в сторону и пристально смотрит на него, даже не думая выслушивать возражения.       У него их и нет.       Они оказываются в школьном дворе: Гермиона занимает скамью и тут же поворачивается к нему всем корпусом, как только он опускается следом. Она говорит об уроках, о книгах, о каких-то несущественных мелочах, даже не задавая лишних вопросов, будто ожидая, что он сам, если найдёт уместным, что-нибудь скажет ей.       Но, в самом деле, он не готов говорить об этом, потому что сам не понимает, что чувствует и что именно мог бы кому-то рассказать. О его стенаниях ничего не знает даже Том, потому он всегда предоставлен сам себе, и странно держать в голове мысль, что Гермиона могла бы о чём-то узнать.       А она, как навязчивая идея, рвётся изнутри, чтобы хоть раз высказаться, будто после этого ему станет понятливее и легче.       Пока они болтают, затрагивая склонности к тем или иным увлечениям, Джонатан узнаёт, что та считает, будто у неё плохо получается заводить друзей или приятелей, и вроде она права — стоит вспомнить её постоянное одиночество за факультетским столом, — но с другой стороны это заставляет задуматься о том, что с ним у неё каким-то необычным образом получилось.       Может быть, всё дело в том, что он не стремился от неё закрыться во время проекта, старался помочь, чем заслужил признательность. А может быть, они просто во многом похожи, и поэтому с ним Гермиона чувствует себя так легко и спокойно?       И следом она выражает эту мысль.       — ...конечно, с тобой всё вышло иначе. Наверное, ты единственный, с кем за весь этот год могу нормально поговорить, — пожимает плечами она и смотрит прямо ему в глаза. — Наверное, у нас просто много общего.       Джонатан улыбчиво хмыкает и совсем в незаметном смущении опускает взгляд вниз, прокручивая эту мысль и находя её согревающей душу.       Да, это приятно, когда тебе говорят такое. Люди — существа социальные, даже если не считают себя таковыми, и желание найти единомышленника у каждого должно откликаться позитивно. То, что именно в нём Гермиона нашла располагающего собеседника, даже немного вызывает позабытые чувства уверенности и довольства собой.       — Может быть, выпьем ещё кофе перед Трансфигурацией? Раз, как ты успел заметить, я слежу за тобой и точно знаю, что вряд ли откажешься, — живо предлагает она, и Джонатан улыбчиво соглашается.       Они покидают школьный двор и движутся в направлении Большого зала, как вдруг ему в голову закрадывается странная мысль, почему следующим идёт Трансфигурация? Разве не на следующий день она и Нумерология должны быть совмещены с Равенкло? Почему возникает странное чувство, что он пропустил целый день, будто кто-то вырвал «вчера» из датированного ежедневника и заставил пережить его сегодня?       Так или иначе, оба невозмутимо устраиваются за краем стола почти пустого зала, хватают по чашке кофе и продолжают разговаривать о всяком. Джонатан оживает и на всё это время чувствует себя наполненным и беспечным — с ней он забывает обо всём и даже не отвлекается на заставляющие созерцать что-то невидимое мысли.       Следующая Трансфигурация проходит спокойно, после чего Джонатан сначала прячется в библиотеке, умиротворённо заканчивая задание по Защите от Тёмных искусств, а к позднему вечеру возвращается в гостиную и сразу же проходит в спальню.       Адама нет, поэтому он ложится на кровать и устремляет блуждающий взгляд в потолок.       И спустя несколько мгновений понимает, что разнообразные мысли прошедшего дня кружатся вокруг Гермионы.       А ещё спустя миг понимает, что сегодня на Трансфигурации он не занял место рядом с Томом, вместо этого поделив парту с ней.