Мглистая агония

      Джонатан вчитывается в строчки учебника по Зельеварению, часом ранее считая, что он собран и готов преодолеть эти грёбаные двадцать страниц параграфа, но до сих пор ничего не понимает из прочитанного. Буква за буквой просачиваются через него, не оставляя ничего информативного — он читает одно и то же в который раз и снова мыслями отвлекается на то, что нисколько не связано с учёбой.       Всё та же прострация и созерцание чего-то невидимого, только главным героем миражей становится образ Гермионы: не первый день и даже не первую неделю он зачем-то постоянно прокручивает тот или иной разговор, состоявшийся между ними.       Пять минут назад в голову вторглось воспоминание, как она подошла за обедом к его столу и попросила помочь с заключением для её личного проекта по Трансфигурации, из-за чего после занятий они просидели в библиотеке по меньшей мере пару часов, пока уставшие не закончили разбирать очередную слишком сложную для понимания тему.       Ещё пяти минутами ранее засели воспоминания о том, как они вроде бы снова случайно столкнулись во внутреннем дворе и вместо ожидаемых часов одиночества наедине с книгой по Чарам Джонатан провёл время в болтовне с ней, на этот раз узнавая, что та слишком сильно увлекается Древними рунами, иногда в удовольствие развлекая себя переводом тайных писаний из далёких веков.       А ещё некоторым временем ранее память воспроизвела то, как буквально позавчера он возвращался с Гербологии и Гермиона подхватила его по пути из замка, будто зная, какая у него была пара, после чего повела к озеру и начала говорить о чём-то непривычном, что никогда не входило в темы их обсуждений.       — Ты веришь в прорицания? — медленно шагая вдоль кромки воды и глядя себе под ноги, поинтересовалась она.       — Никогда не был на этом предмете. Точнее, один раз довелось, но на следующий раз уже воздержался. Я предпочитаю более точные науки, а это всё... Эм, субъективное так и остаётся субъективным, — так же, как и она, глядя себе под ноги и не замечая стелящиеся мокрые камни, участливо отозвался Джонатан.       — Значит, ты не веришь в судьбу? Или какие-то тайные знаки? — уточнила Гермиона, бросая на него заинтересованный взгляд и проясняя заговорщическую улыбку.       — Не знаю, что ты подразумеваешь под словом «судьба», но я верю в то, что все случайности не случайны. В этом мире всё закономерно — у всего есть своя природа существования, и если что-то произошло, то это результат твоих деяний.       — Которые заслужил?       — Не совсем, но, наверное, в большинстве из них заслужил, — пожал плечами он и показал лёгкую улыбку.       — Тогда ты сможешь объяснить самому себе, чем заслужил то, что с тобой произошло?       Улыбка треснула под давлением странного чувства, что та прекрасно понимает, о чём говорит, хотя смотрит на него так же невозмутимо, как и всегда. Может быть, ему так кажется, потому что не раз он ловит себя на том, что есть темы, которые интуитивно или нарочно избегает. А может быть, она осторожно подкрадывается к нему, чтобы однажды поговорить о чём-то менее поверхностном и узнать его ближе.       Зачем люди изучают друг друга лучше?       И Джонатан сейчас снова ловит себя на мысли, что давно параграф учебника ускользнул из внимания, а он всматривается между строк, считывая на сером листе свои воспоминания.       С глухим хлопком он закрывает книгу и жмурит глаза, пытаясь привести размытое зрение в норму.       Он каждый день вспоминает о той или иной встрече, хоть они и видятся далеко не каждый день, и внутренне осознаёт причину, но разумом категорично даже не думает в ней признаваться.       Или он опять ведёт себя как идиот, стремясь закрыть все двери и выбросить от них ключи в пропасть?       День за днём он думает и каждый раз, предчувствуя рядом ответ, мгновенно замыкается и отказывается воспринимать ощущения всерьёз. И нет, не потому что боится — он не понимает, как можно бояться чувств.       Он боится того, что в какой-то момент неожиданно поймёт, что снова лжёт, снова воображением вырисовывает в грёзах то, чего в действительности не существует.       И когда позавчера Гермиона обсуждала с ним судьбу и случайности, то вскоре задала, казалось бы, простой вопрос, но на него он не смог найти ответ.       — То есть, по-твоему, сейчас мы идём здесь вдвоём, потому что заслужили оба проводить время вот так?       — Я не знаю, какой оттенок несёт в себе такое времяпрепровождения для тебя, но... чтобы оказаться сейчас здесь, нам пришлось пережить полторы адских недели в обнимку с Трансфигурацией, — хмыкая, протянул он, умиротворённо глядя вдаль. — Лично для меня оттенок очень даже приятный после тех мучений.       Гермиона издала смешок и задумчиво склонила голову набок.       — Значит, по твоей теории несуществующих случайностей, ты это заслужил, а то, что мы идём сейчас здесь вдвоём, абсолютно неслучайно — наши прогулки да и в целом общение к чему-то ведут, верно?       И в тот самый момент Джонатан задумался над услышанным, невольно перелистывая все запомнившиеся страницы календаря с того дня, когда они впервые заговорили друг с другом.       — Верно, — спустя слишком длинную паузу тихо произнёс он, понимая, что та выжидает хоть что-то от него, пусть даже не об этом.       — Ой, смотри, кажется, кальмар вышел из спячки, — резко дёргая его за запястье и привлекая внимание на озёрную гладь, живо произнесла Гермиона и с интересом проследила за тем, как огромное щупальце лениво высунулось из воды, а затем ударило по поверхности, заставляя образовавшиеся волны бежать к берегу.       Они больше не возвращались к разговору о случайностях, но с тех пор ему не даёт покоя вопрос Гермионы: к чему это всё идёт?       На самом деле он ни за что не брал на себя смелость размышлять о том, что же думает на его счёт Гермиона. Мало того, что он боялся визуализировать вполне несуществующее, так и в абсолютном здравомыслии прекрасно очерчивал ту грань, по которой не быстро и не медленно движется их общение: она всё так же оставалась для него интересным собеседником и, возможно, каким-то хорошим приятелем, который не такой близкий, но уже язык не повернётся назвать чужим.       Гермиона совсем неглупый человек, может быть, не так наблюдательна, как он, не так чувствительна ко всему, как он, но в одном Джонатан точно уверен: каждый раз она знает, о чём говорит, и каждый её вопрос, обращённый к нему, сформулирован сознательно.       Есть вещи, на которые даже при всём желании нельзя закрыть глаза, и он прекрасно осознаёт, что их общение, как бы каждый не хотел называть его простым и лёгким, имеет свойство развиваться, а значит, стремится к какому-то определённому результату. Ещё явственнее Джонатан осознаёт то, что и Гермиона кристально чисто понимает это.       Значит, не отдаляясь от него, она совсем не против ступать по выточенной грани дальше.       На этом Джонатан снова останавливает себя, устало протирает глаза и выбрасывает всё из головы — он обещал себе ничего не думать и не воображать. Чувства не всегда поддаются логике, а искать её в очередной раз в своих или, тем более, чужих поступках — бессмысленное и идиотское занятие.       Он не видел Гермиону второй день, кроме как в Большом зале издалека — ничего особенного, но ощущение её эфемерного присутствия на постоянной основе не поддаётся объяснению. Её образ время от времени всплывает в воображении, а мысли закручиваются где-то около неё.       Почти беспрерывно. День за днём.       И это так странно, что она очень точно чувствует, когда он смотрит на неё, будто неведомый сигнал даёт ей об этом знать.       Джонатан снова останавливает себя, в сотый раз отмахиваясь от настигающих мыслей.       Чёрт подери, как же хреново он с этим справляется.       Поднявшись из-за стола и убрав книгу на полку, он трясёт кудрями, будто смахивая бесконечное наваждение, прицепившееся к нему за такое место, которое он не может найти, чтобы лично схватить и вышвырнуть. Оказываясь в прохладном коридоре, где царят отголоски свежести, Джонатан решительно движется в направлении гостиной, нарочно зацикливая себя на мысли о том, что скоро окончание второго семестра и Пасхальные каникулы.       Только совсем не хочется возвращаться домой, где каждая комната и каждая стена в ней будут напоминать о былом присутствии матери.       Может быть, ему следует провести каникулы в замке? Здесь ему осталось пребывать считанные месяцы, а после всю юность придётся оставить за дверями, которые закроются для него навсегда, вышвыривая в большой мир.       Кем они все станут после выпускного? Какой впереди видят путь?       Как-то раз он разговаривал об этом с Гермионой: она довольно скромно рассказывала о том, что видит себя работником где-то в отделе магического правопорядка — ей интересно изучать законы, хотя слишком ярой тяги к их соблюдению он у неё не замечал. Или не было удобного случая, чтобы увидеть эту тягу в действии?       На вопрос о том, что он собирается делать после аттестации, Джонатан ответил спустя длительную паузу, которую прозябал в глубокой задумчивости. Когда-то давно, ещё до прошедшего лета, он размышлял о работе над чем-то особенно исключительным — как Тома интересовали любопытные магические предметы, так и его интриговали любопытные магические существа, вызванные магией или владеющие магией, например, инферналы или дементоры. Если первые занимали пытливый ум отсутствием души, являясь живыми, то вторые — обладанием какого-то разума и энергией, но оставаясь будто мёртвыми.       Гермиона нашла это очень занимательным, выражая яркий интерес, и он с удовольствием углубился в рассказ о том, с чего начинались его поиски, полностью раскрывая всё, что ему удалось об этом прочитать. Она так внимательно и молча выслушивала его, а он так забылся в любимой теме, что по окончании, когда понял, что весь вечер только об этом и проговорил, немного стушевался и даже извинился за то, что ей пришлось это выслушать. Могло же быть такое, что ей неинтересно и она просто из вежливости давала ему высказаться?       Хоть она и убеждала в том, что это не так, однако перед сном он долго ворочался, укоряя себя за это.       Сейчас это воспоминание вызывает неудержимый смех — и чёрт подери, он снова думает о Гермионе, снова трясёт шевелюрой, обречённо запрокидывая голову назад, и ощущает, как приятная дрожь пробегает мурашками по спине, расслабляя тело.       Наверное, ему стоит на что-то отвлечься, круто переключиться, но отсутствие встреч в тайном дуэльном клубе, который возглавляет Том, было очень некстати. Они стали намного реже с тех пор, как все преподаватели завалили каждого огромным объёмом задач и подготовкой к аттестации, поэтому Том принял решение сократить часы их встреч до раза в неделю, а то и двух недель.       Чем он мог занять себя ещё?       На самом деле на плечах настолько огромный объём подготовки к экзаменам — хватайся за любой учебник, — но он не может.       У него до банального не получается.       — Почему-то я думала, что застану тебя наоборот в библиотеке, а не после неё, — неподалёку раздаётся привычный тон Гермионы.       Джонатан останавливается и смотрит на неё, ощущая, как бесконтрольно будоражащее чувство захватывает его и проясняет на лице блуждающую улыбку. Гермиона вышагивает к нему ближе, сжимая лямку сумки на плече, и приподнимает уголок губ в беззвучном хмыканье.       — Кажется, у меня не то настроение, чтобы предаваться учёбе, — он слабо пожимает плечами и улыбчиво смотрит на неё сверху вниз, когда она оказывается в шаге от него — никогда не замечал, что выше неё, по меньшей мере, на полголовы.       — Возможно, тебе просто нужна правильная компания, — отзывается Гермиона, и, внимательно вглядываясь в её черты лица, Джонатан впервые осознаёт, что она сдерживает блуждающую улыбку. — Попробуешь ещё раз? Если я не отвлекаю от чего-то...       Он лишь на мгновение выражает лёгкое недоумение, будто абсолютно не понимая её, а затем живо перебивает:       — Возможно, ты права и стоит попробовать в правильной компании.       Замечая проблески более явной блуждающей улыбки, Джонатан почему-то не может на неё смотреть, испытывая странное щекотливое чувство, сравнимое, возможно, с неловкостью. Он разворачивается и вместе с Гермионой движется обратно в библиотеку, едва понимая, зачем согласился и что они собираются делать. Внутри засела странная мысль, что та сама не особо понимает, чем они займутся, но... он не намерен был отказывать и даже с некоторым интересом готов узнать, что та намеревается делать.       Они оказываются внутри, и первым делом Гермиона подходит к библиотекарю, подаёт записку, на что та молча встаёт с места и движется по направлению к Запретной секции, чем вызывает немой вопрос Джонатана. Он намеренно улавливает ожидающий взгляд, понимая, что Гермиона не собирается что-либо говорить, потому терпеливо принимается ждать возвращения библиотекаря. Когда пожилая женщина появляется из Запретной секции, Гермиона тут же нервно переминается с ноги на ногу, уже нетерпеливо желая заполучить то, зачем они тут стоят.       — Спасибо, — тихо благодарит она библиотекаря, осторожно забирая приличных размеров книгу, будто в любой момент та передумает и не отдаст.       А после Джонатан, заинтригованный, следует за Гермионой, которая быстрее ветра семенит на их привычное место, устраивается за столом и пододвигает книгу.       — Что это? — сдвигая брови, интересуется он и занимает место рядом, кладя ладонь на книгу и придвигая ближе к себе.       — Вспомнила, что совсем недавно попадалось на глаза это издание. Не знаю, читал ли ты, но... подумала, вдруг не встречал ещё?       Прочитав на обложке название и автора, Джонатан резко переводит искрящийся взгляд на Гермиону — она явно напряжена так, будто если он скажет, что читал и знает о существовании этой книги, то весь мир рухнет к чёртовой матери.       Но он эту книгу никогда не видел и не читал. Более того, он не был таким частым посетителем Запретной секции и искал исключительно то, что его интересовало, а под его запросы выдавала библиотекарь.       — «Прямиком из пекла», — произносит вслух Джонатан и издаёт смешок. — Инферналы?       — Ну-у... ты же говорил, что эта тема тебя очень увлекает, — пожимает плечами та, до сих пор не понимая, что он думает на этот счёт.       А ему в глубине души очень тепло, будто из недр просыпается вулкан и в жерле обжигающей лавой поднимается вверх, чтобы в определённый момент извергнуться.       Джонатан заинтересованно перелистывает страницы, молча пряча улыбку под ворохом кудрей, и некоторое время не может что-то произнести, выискивая самообладание, чтобы не показаться смущённым.       — Так ты читал её? — негромко спрашивает Гермиона, наклоняясь к книге чуть ближе, из-за чего он поворачивает к ней голову, всё-таки обнажая смущённую улыбку.       — Нет, не читал. Но теперь прочитаю, спасибо.       Та не сдерживается и с тенью облегчения выдыхает, отклоняясь, а затем снова притягивается чуть ближе и, не глядя на него, полувопросительно произносит:       — Тогда предлагаю немного почитать?       Джонатан ощущает себя растерянным: не может укротить блуждающую улыбку и перестать наблюдать за Гермионой, которая поближе пододвигает книгу, не глядя на него, переворачивает на страницу содержания и вслух принимается его озвучивать, добавляя комментарии.       Чёрт подери, это настолько странно и необычно поддевает нутро, что он чувствует себя почти как на иголках. Гермиона увлечённо склоняется над книгой, слегка задевая его плечо копной каштановых кудрей, предлагает особо заинтересовавшие разделы из содержания, а Джонатан не может адекватно проанализировать то, что она произносит, лишь полностью впадает в прострацию.       — Так что? Какой раздел тебе нравится больше? Или начнём с самого начала, чтобы ничего не упустить?       Опуская рассеянный взгляд в книгу, он ничего не может произнести — только протянуть робкое согласие, не понимая даже на что.       Гермиона переворачивает на введение, поднимает на него цепкий взор, привлекая внимание к занятию, и оба углубляются в чтение.       Нечестно не признаться самому себе, что ни одна строчка не укладывается в голове — только сереющие поля, а между ними явственное присутствие Гермионы — слишком близкое присутствие, которое вводит в беспокойное состояние. Когда он так близко просто так сидел рядом с девушкой? Более того, когда он читал книгу вместе?       Это похоже на какой-то слишком беспокойный сон, в котором Джонатан не может подружить разум и чувства, из-за чего внутренние колебания, похожие на стенания, заставляют потерять равновесие и перестать контролировать себя. Движимый необъяснимой энергией, он таит дыхание и взглядом бегло скользит по строчкам до конца страницы, пока не понимает, что Гермиона смотрит на него и, кажется, достаточно долго.       — Джонатан? — выжидающе произносит она; на её губах слабая заискивающая улыбка, в тёмных глазах вопрос.       Сквозь соломенную чёлку он живо поднимает на неё взгляд, чуть прищуриваясь, и выражает ответное непонимание.       — Ты прочитал страницу? — осторожно интересуется она уже с таким видом, будто в его глазах прочитала всё, что ей было нужно.       Это так глупо — ужасно глупо! — сказать, что прочитал, или, наоборот, признаться, что ни черта он не прочитал. Застыв в нерешительности, Джонатан наблюдает за тем, как губы Гермионы расплываются в ещё большей улыбке, а тем временем с этим он ощущает, как чувствует себя ещё глупее.       — Кажется, я всё так же не в настроении читать, — слыша свой растерянный тон будто со стороны, признаётся он и сокрушённо смыкает ресницы, едва сдерживая усмешку над самим собой.       Гермиона привлекает внимание деланым громким вздохом сквозь ухмылку, отодвигает от них раскрытую книгу и облокачивается локтем на поверхность стола, подпирая щеку и всем корпусом поворачиваясь к нему.       — Хорошо, тогда на что у тебя есть настроение?       Он медленно распахивает ресницы и отмечает абсолютно открытую, даже вызывающую позу Гермионы.       — Мы можем попробовать ещё раз, — протягивая ладонь к раскрытой книге, с тенью смятения заявляет он.       Гермиона косится на его руку и издаёт смешок, лениво поднимаясь с локтя и выпрямляясь.       — Мне кажется, это плохая идея уже, — мягко не соглашается она, непринуждённо убирая его ладонь с книги и захлопывая её. — Давай тогда в следующий раз. Если ты устал за сегодня, то разойдёмся по гостиным, м?       Джонатан безвольно поддаётся её манипуляции, продолжая рассеянно наблюдать за ней: она встаёт со скамьи и забирает книгу, в то время как он машинально поднимается следом и идёт на выход.       А в прохладном коридоре до него доходит то, что сказала Гермиона минутой ранее, на что он, движимый неосознанным порывом, останавливает её, аккуратно беря за кисть, и возражает:       — Я не устал. Просто информация не укладывается в голове.       — Интересно почему, — как-то задумчиво произносит Гермиона и акцентирует внимание на том, что тот держит её за запястье, из-за чего Джонатан мгновенно отпускает и не может совладать со странным ощущением, волной настигающим его. — Ты снова чем-то обеспокоен? Тебе что сказали? Нельзя нервничать — в чём проблема?       Её укоризненный тон выводит из прострации, заставляя шире распахнуть веки.       — Я в полном порядке. И если ты не против, мы... могли бы просто погулять по замку или на улице.       Гермиона слегка приподнимает брови, затем согласно кивает и серьёзно выдаёт:       — Если ты убедишь меня, что в порядке, то я готова принять твоё приглашение.       Джонатан тихонько смеётся, закатывая глаза, в то время как Гермиона дёргает его за руку и улыбчиво тянет:       — Я не шучу! Иначе наша прогулка будет иметь конечную цель в виде Больничного крыла.       Ему становится крайне неловко и он даже не знает из-за чего: причиной может быть её особая обеспокоенность им или неуютное ощущение от того, что, возможно, он выглядит в её глазах настолько болезненным, что чертовски стыдно. Понимая, что эти два чувства реальны и смешаны, Джонатан трясёт ворохом кудрей и как можно энергичнее кивает в сторону, призывая следовать по коридору.       Кажется, в этот раз он ведущий их времяпрепровождения, потому испытывает обтекающее напряжение, не способное выпустить из оков. Гермиона бесцельно идёт рядом и как всегда заводит непринуждённый разговор, в ходе которого Джонатан забывается и увлекается, пока не обнаруживает, что они пересекли половину замка по неприметным коридорам и теперь находятся неподалёку от башни Равенкло.       — Не хочешь испытать себя на достойного равенкловца? — с энтузиазмом предлагает Гермиона и зовёт за собой, чтобы подняться выше.       Джонатан прикусывает губу, улыбчиво хмурясь и не понимая, что она имеет в виду, но следует за ней.       — Знаешь или нет, но, чтобы попасть в гостиную, необходимо отгадать загадку, — поясняет она, и когда они останавливаются у необычной двери, у которой бронзовый молоток выделан в виде орлиного клюва, подзывает его ближе к себе. — Сейчас прозвучит вопрос.       Гермиона легонько стучит молотком, из-за чего клюв открывается в вопросе:       — Что можно увидеть в огромном множестве, но никогда не дотянуться?       Та с вопросительным видом смотрит на Джонатана, и он мгновенно произносит первое, что приходит на ум по подходящему критерию.       — Звёзды?       Молоток издаёт глухой стук, и дверь приоткрывается.       — Так и думала, что из тебя получился бы очень умный равенкловец, — улыбчиво признаётся Гермиона, тряхнув локонами.       — Может быть, но, видимо, во мне больше чего-то слизеринского, — беззлобно хмыкает Джонатан.       — Скорее всего, потому что на твоём факультете не простой ум, а очень хитрый, — заговорщически тянет она, поправляя свою сумку на плече. — Но в любом случае спасибо, что хотя бы на один раз избавил меня от того, чтобы соображать над ответом, прежде чем попасть в гостиную.       — Можешь обращаться ещё, — в шутку предлагает он, бросая короткий взгляд на орлиный молот.       — Ловлю на слове, — приподнимая брови и посмеиваясь, тут же отзывается Гермиона, после чего успокаивается и уже серьёзно добавляет: — Тогда я пойду. Увидимся завтра?       Джонатан кивает, ощущая, как та немного колеблется, будто не уверена, что ей пора уходить, а затем мягко произносит то, чего он никак не ожидал услышать.       — Мне очень нравится проводить с тобой время.       Он ловит тень её смущённой улыбки, после чего Гермиона тут же отворачивается и заходит в свою гостиную, оставляя его в одиночестве.       Проснувшийся вулкан заполоняет жерло до краёв, взрывается и обжигающей лавой скользит по нутру, мгновенно согревая и вводя его в волнительное замешательство.       Джонатан ощутимо различает, как же сильно горят кончики ушей.