Мглистая агония

      Джонатан не может выкинуть из головы прошедший день, в мыслях петляя по лабиринту смешанных чувств и эмоций, разом испытывая и расслабляющую дрожь, и волнительные покалывания до кончиков пальцев.       Туманным взором он смотрит в потолок, но абсолютно не видит его, пропадая в беспокойных грёзах до тех пор, пока в силах выдержать их давления и очарования, после чего смыкает ресницы и поддаётся ещё большей лавине сумбурных ощущений, диким зверем вгрызающихся в нутро, а затем нежно зализывающих свежие раны, отчего хочется надрывно стонать, как это болезненно и ласково.       Как же это сладко и жестоко.       Джонатан не может остановить поток уже давно бессвязных, лишённых логики мыслей, спокойно закрыть глаза и уснуть. Каждый раз, как только он смыкает ресницы, его захватывают слишком неудержимые эмоции: они безжалостно перебивают дыхание, оглушают рокотом поражённого сердца и маниакально стискивают внутренности.       Он лениво ворочается, испытывает нестерпимый жар, лихорадкой захватывающий тело и вызывающий озноб временами так, что темнеет в глазах.       Ему слишком хорошо и тепло, но одновременно плохо и тревожно.       От усталости и полного бессилия сознание проваливается в неразборчивые сновидения, но стоит в них чему-то случиться, как его выбрасывает в реальность, по телу проносится с ума сводящая дрожь, а следом — жгучие покалывания.       Он будто не в силах пережить эту ночь, в которой его лихорадит от согревающих воспламенившихся чувств и отвратительно захватившей болезни.       Почему снова эта чёртова болезнь?..       Джонатан горит и не знает от чего больше, безнадёжно утыкается в подушку и перекрывает доступ к кислороду, ощущая ткань влажной от собственного пота, вызванного жаром. Он надеется снова провалиться в сон, почти не дышит и видит перед собой кружащие силуэты, увлекающие в беспросветную бездну, однако стоит совершить в неё шаг и ощутить падение, как его мгновенно выдёргивает в сознание, бросая в тревожность.       К утру он слишком чутко дремлет, влажными ладонями стискивает край одеяла и уже даже не ворочается, замирая в одном положении, пока где-то рядом не раздаётся громкое шевеление.       Адам лениво поднимается со своей кровати и издаёт мученический вздох — он ненавидит ранний подъём.       Только странно, что тот не нежится в кровати, потому что сегодня выходной, занятий нет, разве что Том что-то удумал, привлекая к этому Адама.       — Доброе утро, — сонно тянет он, замечая, что Джонатан не спит, дрожа светлыми ресницами.       За несколько часов оцепенения ему впервые приходится пошевелиться, и он мгновенно ощущает невыносимую боль в теле, а голова поддаётся невыразимому головокружению.       Джонатан только собирается ответить Адаму, как комната вмиг переворачивается, а сознание накрывает мглистая вуаль забвения, в которой он пытается ухватиться за что-то знакомое, но почему-то тёплой ладони рядом нет.

***

      — Так что? Какой раздел тебе нравится больше? Или начнём с самого начала, чтобы ничего не упустить? — врезается в голову приятный тембр Гермионы.       Джонатан поднимает на неё ничего не понимающий взгляд, потерянно приоткрывает губы и забывает, как дышать. Лишь спустя несколько мгновений он опускает взор на раскрытую книгу, видит содержание и узнаёт обложку «Прямиком из пекла» — книга, которую... вчера?.. позавчера?.. когда?.. Гермиона показала ему и предложила вместе прочитать.       Вместе — плечом к плечу; склонившиеся головы над раскрытыми страницами, её тонкие пальцы, переворачивающие на следующие.       Голова слегка кружится, из-за чего Джонатан чуть покачивается, переводит взгляд на плечо Гермионы, накрывающие его каштановые кудри, скользит к лицу и тихо в полном непонимании выдыхает:       — Что?       Она смотрит на него с лёгкой озабоченностью, а губы выражают тень робкой улыбки — ей явно не понять, что происходит с ним. Едва ли он сам понимает это.       — Я предложила почитать... — стушевавшись, напоминает Гермиона, очевидно, решив, что это плохая затея.       Джонатан приходит в сокрушающую взволнованность оттого, что заставил ту погаснуть, из-за чего мгновенно жаждет переубедить в неозвученных домыслах, и испытывает очень странное чувство, что такое было. Потому что после этого он точно знает, что они направятся в башню Равенкло, где она попросит отгадать загадку и перед уходом скажет, как же ей приятно проводить с ним время.       При этой мысли он смыкает ресницы и не в силах сдержать дрожь от скатывающейся по нутру выжигающей лавы.       — Джонатан? — тревожно окликает Гермиона; её губы трогает неуверенная улыбка, а глаза источают притупляющую неловкость.       Он смотрит на неё из-под полуопущенных ресниц, медленно склоняет голову набок, уже рьяно желая переубедить в возможных неверных мыслях, что роем пчёл могут сжирать заживо, и гортанным полушёпотом произносит то, что, кажется, слышал от неё — эта фраза звучит в голове эхом, и незримые нити липкой сладкой паутины тянут и срывают её с онемевшего языка:       — Мне приятно проводить с тобой время.       Та приоткрывает губы, намереваясь что-то сказать, затем почти неслышно выдыхает, обнажая блуждающую улыбку и опуская смущённый взор на его предплечье.       Он не понимает, что заставило это произнести, но натянутые нервы и разгорячённая кровь, жаждущая после неловкого жеста от тончайшего лезвия рекой выступить наружу и поглотить белую кожу запястья, подсказывают ему, что он не лукавил, а выражал чистую правду.       У него полыхают кончики ушей, задавливает безумное желание спрятаться под ворохом кудрей, но Гермиона кладёт ладонь на его запястье и в тон ему, заглядывая в глаза, довольно смело заявляет:       — Мне тоже. Но всегда хотелось услышать большего.       — Большего? — эхом вторит он и хрипит от враз пересохшего горла.       Головокружение усиливается, грозясь перевернуть мир и накрыть сознание мглой — уже до ужаса знакомое ощущение, но Джонатан определённо этого не желает — изо всех сил он безумно хочет дожить этот трепетный и одновременно болезненный момент до конца.       — Ты мне нравишься, — дрогнувшим тоном мягко и почти неслышно признаётся Гермиона, притягиваясь к нему ближе и оказываясь ровно напротив его лица.       Сквозь застилающую мглу он интуитивно опускает взгляд на аккуратные, слегла припухлые губы, находящиеся в нескольких дюймах от его, и не понимает, в какой момент прикасается к ним, ослепительной зарницей в разуме находя их забвенно нежными и свежими.       Его будто прошибает достигнувшей нутро молнией. В глазах — болезненная темнота, в теле — невыносимый жар, а на губах — эфемерное касание, вдыхающее то ли жизнь, то ли погибель.       В пальцах мягкие локоны — слишком щекочущие грёзы, чтобы их легко выносить и чтобы безмятежно отпускать.

***

      Слипающиеся ресницы так тяжело раскрываются, будто их намертво склеили.       Тело оцепеневшее — Джонатан издаёт гортанный стон, едва поднимая ладонь и складывая её на груди. Из глаз искрят звёзды — ему так сильно плохо, что он не может поднять голову с кровати.       Лихорадящий жар безжалостно стискивает в обжигающих, как лава, объятиях.       Поражённое сознание уступает бессознательности, и пересохшие губы отчаянно зовут её — Гермиону. В мглистых грёзах он выискивает тёплую ладонь — он точно знает, что это её ладонь, — но не может зацепить.       Ему так безумно мало тепла, что он увядает, как не дождавшийся весеннего солнца цветок, и одновременно погибает, как сгорающий в жерле вулкана сорванный лепесток.       Мысли хаотичны, смешиваются с отголосками сновидений. Или реальности?       Он не знает и ничего из этого не понимает.       И мокрая ладонь бессильно стискивает одеяло на груди, в то время как от невыносимой боли из глаз скатываются слишком горячие слёзы.       — Джо? Что с тобой? — где-то далеко раздаётся напряжённый голос Адама.       А он даже не может пошевелить губами, чтобы рассказать, насколько ему невыносимо больно, насколько лихорадящая агония выжигает внутренности.       Ему нужна помощь.       Ему нужна тёплая ладонь Гермионы, прежде чем он двинется умом.

***

      — Вредно пить столько кофе, — будто между прочим замечает Гермиона, когда они выходят на улицу, где тёплое апрельское солнце мгновенно пронизывает и согревает их блаженными лучами. — Даже я столько не пью.       — Он не такой крепкий, как у тебя, — в своё оправдание мгновенно отзывается Джонатан и опускает на её профиль улыбчивый взгляд.       — Ещё бы он был таким крепким, как у меня. Уверена, встретились бы у твоей больничной койки, — хмыкает Гермиона, бросая на него насмешливый взор.       — Звучит как оригинальная перспектива для свидания, — замечает Джонатан и на несколько мгновений смыкает ресницы, сам приходя в ошеломление от того, что сейчас произнёс.       Мерлин, почему он не может молчать, желая говорить, но и говоря ощущает себя дураком, моля себя заткнуться?..       — Нет, не надо назначать мне свидание там, — шутливо подхватывает Гермиона и отводит взгляд в сторону, явно робея смотреть на него.       Джонатан так больше не может: он глубоко вздыхает и останавливается, за запястье осторожно останавливая ту и разворачивая к себе лицом. Глядя на неё, он ощущает, как его настигает настолько странное и неукротимое желание бессильно рухнуть к ней в ноги и сдаться всему, что по ночам не даёт спать, безжалостно выжигает раны и ласково зализывает вновь и вновь, и от переизбытка чувств темнеет в глазах.       Она — яркое, выбивающееся даже на фоне ослепительного маленького весеннего солнца пятно, врезанное в действительность и манящее своей мглистой фигурой его взор. Он не в силах не заметить, проигнорировать, отвести от неё взгляд.       Он готов ослепнуть и с каждым мигом слепнет, охотно сдаваясь.       Мир снова вот-вот готов перевернуться, но Джонатан сильнее сжимает ледяную ладонь, дрожью отдающую неимоверно много тепла, будто именно она держит его в этом мгновении, прежде чем снова накроет безжалостная мгла. Его тон звучит хрипло:       — Ты снишься мне день ото дня.       Та не скрывает изумления от неожиданного признания, а затем явно пытается подобрать слова, но по-прежнему молчит, будто не находя нужных.       — Я не даю тебе спать? — наконец поднимая взгляд и тряся кудрями, в замешательстве интересуется она, а затем с тенью расцветающей на губах улыбки и затаившимся дыханием продолжает: — Или ты подозреваешь меня в колдовстве? Привороте?       Джонатан выгибает в удивлении бровь и сокрушённо вперивается в неё, опасаясь, что она всё неправильно поняла — будто в его ладони красивый хрусталь, который он сжал слишком сильно и случайно неловким жестом сломал на мириады осколков, как вдруг Гермиона безмятежно смеётся.       Ему становится значительно легче.       И одновременно тяжелее, потому что он начал, но не всё сказал.       Он смотрит на её аккуратные, чуть припухлые губы, при свете ласкового солнца налившиеся сладким оттенком вишни, и помнит их невыразимо нежными, утончённо эфемерными и... — нет, он не помнит больше ничего, будто они никогда не были досягаемы, однако прикосновения к ним абсолютно незабываемы.       Было или не было?       Он не мог — не должен себе этого вообразить.       Он в глубочайшем смятении и растерянности — ему невыразимо хочется большего, потому что это было, и будто знает, насколько оно желанно, необходимо, насколько не сможет без этого дышать — обтекающий сахарной липкой паутиной сюжет, отпечатавшийся яркой кратчайшей зарницей в глубинах подсознания, — но не уверен, в каких грёзах или реальности происходило.       И происходило ли?..       — Мы с тобой целовались? — почти не дыша, не в силах выдерживать отсутствие истинного ответа, спрашивает Джонатан и слышит, как в ушах бешено пульсирует кровь.       Гермиона прикусывает губу и отрицательно трясёт копной волос, а затем с робкой улыбкой смотрит на него, склоняя голову набок, и, пряча за лукавым тоном смущение, интересуется:       — Ты спрашиваешь разрешения?       А после она так порывисто и смело сокращает между ними расстояние и на носочках тянется к нему, и весь мир застывает, заключаясь именно в одном мгновении: в её широко распахнутых карих глазах, вдохновлённо смотрящих на него, в её приоткрытых нежных губах, ожидающих его прикосновения, в её эфемерных объятиях, вызывающих сладкую дрожь до корней волос. Он обездвижен и с чувством ошеломления и неверия созерцает это — время не просто тянется нугой, а буквально останавливается, эмоции застывают, ютясь в одной яркой вспышке, озаряющей их наивысшую вершину, и только бешеный стук сердца напоминает о том, что это происходит — мгновения сменяют друг друга, он живёт, а Гермиона с надеждой, переходящей в смущение, ждёт.       Будто совершая шаг в мягко окутывающую блаженную мглу, Джонатан прижимается губами к её, находя их бархатными лепестками лилий, отождествляющихся с чем-то свежим, девственным и, как первая любовь, волнительным.       Влюблённость нестерпимым ядом безжалостно вливается внутривенно, перемешивается с кипящей кровью, просачивается до кончиков пальцев, задевает тончайшие нервные волокна, обжигая, затмевает сознание, растворяющееся в невыносимых чувствах, подкрадывается и маниакально до оглушительного хруста стискивает сердце, перекрывая доступ к кислороду и заставляя дышать только ею.       Она мягко захватывает его нижнюю губу и тягуче ласково отпускает, будто намереваясь отстраниться, и, не в силах выдержать ни одного мгновения без ядовито-нестерпимого чувства, Джонатан настойчивее накрывает её губы и с удушающим блаженством ощущает, как те приоткрываются, позволяя проникнуть дальше.       Пальцы произвольно путаются в мягких каштановых волнах, ладони сильнее прижимают к груди, и страшное чувство — всеобъемлющее и сокрушающее — управляет им, превращая в одержимого раба невообразимых желаний, в которых единственным центром становится мглистая фигура, ярким, слепящим глаза пятном врезающаяся в его реальность и грёзы.       Он так осторожно проникает, будто спрашивает разрешения, так неукротимо боится, будто в следующий миг мир треснет по швам, а его отвергнут, так чувственно держит в объятиях, будто той в них суждено вот-вот раствориться — и едва верит происходящему, болезненно и блаженно впитывает в себя спектр раскрывшихся невыносимых ощущений и неукротимо начинает дрожать, путаясь в эмоциях, желаниях, не в силах примирить сердце и разум, говорящие о разном, но находящие завершение в одном.       Джонатан распахивает сцепленные ресницы и будто замедленно наблюдает за тем, как та в следующий миг совершает точно то же самое. Её взгляд будто режет — ему кажется, что над его запястьем у белой манжеты занесено тончайшее лезвие, которое кратким движением с секунды на секунду вспорет кожу и заставит проступить кровь.       — Очнись, — вдохновляюще и одновременно сдавленно шепчет Гермиона ему в губы. — Прошу тебя, живи.       Он чувствует себя слишком странно, чтобы понимать её, но интуитивно опускает взгляд и подносит запястье ближе, в замешательстве и подступающем испуге наблюдая, как его другая ладонь сильно — до проступающих в раненых пальцах крови — сжимает занесённый над венами осколок.       И почему-то не может разжать.       И в объятиях никого нет — только эфемерная память о присутствии. Кругом должен быть яркий свет весеннего солнца, рядом — сладкие вишнёвые от их блика губы, но в реальности ошеломлённо видит ванную комнату своей спальни, обнаруживает себя на кафельном полу и бледные ладони в крови, одна из которых готовится нанести очередной порез.       Он не в силах вынести на этот счёт сбивчивые и поражающие разум чувства и впадает в парализующую крупную дрожь, ужасаясь всему.       Залитый кровью осколок устремляется из пальцев, легко соскальзывая с нетронутого запястья.       Из почти ничего не видящих глаз скатываются горячие слёзы — он запутался, до глубины души не понимает ни происходящего, ни себя.       Необъяснимая агония, удушающая и уничтожая нутро, и ослепляющая влюблённость, до хруста маниакально стискивающая сердце, всецело берут над ним права.       Он не узнаёт себя и невесть что заклинает, чтобы именно сейчас жестокая мгла перевернула комнату вверх дном.       Он определённо сошёл с ума.