Мглистая агония

      Слипающиеся ресницы так тяжело раскрываются, будто их намертво склеили.       Его определённо точно зверски избивали — он едва шевелится, а тело болит так невыносимо, что с губ срывается судорожный, будто предсмертный, стон.       Болезненно болен, ощущает скатывающиеся из глаз обжигающие виски слёзы — он буквально понимает, насколько обречён.       В голове невосполнимые обрывки из вчера или позавчера, а может быть, каждая оживающая деталь в памяти происходила неделю или месяц назад.       А может быть, вообще ничего не происходило — всё это не с ним и не про него!..       Внутренности сворачиваются, странно сжимаются в комок и это всё вызывает дикое желание сдохнуть.       Прозябая в мучительной агонии, Джонатан не выносит липкого ощущения от влажной подушки, потому резко поднимается, не сдерживает от боли слёзы, но, превозмогая себя, сквозь темноту во взгляде собирается прочь: переодевается, растирает покрасневшие от жгучей влаги глаза, хватает палочку, тёплую с высоким воротником мантию и на ходу накидывает на себя, прячась в ней, будто в кокон, способный скрыть его от любопытных взоров.       Бесшумной тенью он выходит в гостиную, не обращая ни на что внимания — даже не знает, сейчас утро или день, а может вечер или ночь, — лишь отдалённо за спиной слышит окрик то ли Тома, то ли Абраксаса — не различает голоса и, едва сдерживаясь от подступающей истеричной вспышки непонимания, устремляется из темниц.       Джонатан точно знает, куда так спешит — ему кажется, если он не достигнет цели, то что-то жизненно важное резко оборвётся, а он сокрушённо устремится в пропасть, сгинув в ней навсегда. Он задыхается, но не сбавляет шаг, мир извивается рябью и багряным из-за оглушительно стучащей в ушах крови, ступеньки преодолеваются одна за другой — он почти у цели.       И наконец видит её — свой личный яркий, ослепляющий глаза образ, которому хочется безмолвно упасть в ноги.       Гермиона неспешно спускается из своей башни, легко оставляя за спиной лестницу; её глаза расширяются при виде него, а в зрачках вспыхивает неукротимая обеспокоенность — она явно ужасается.       Её ледяные ладони мгновенно хватают его за предплечья, будто стараясь удержать от падения, из-за чего Джонатан ощущает собственную дрожь — нереально крупную дрожь.       Он настолько растерян, что не знает, что должен сказать, но бессвязные мысли складываются в слишком беспокоящий его вопрос, который он выдыхает с хрипом:       — Мы уже целовались с тобой?..       Кажется, мир дрожит и готовится извергнуться лавой, поглощая его, прежде чем Гермиона живо кивает ему в согласии и дрожащим обеспокоенным тоном почти вскрикивает:       — Что с тобой?! Джонатан? Ты горишь. Посмотри на меня!       Её ледяные ладони прижимаются к его влажным горящим щекам, заставляя фокусировать взгляд на ней, и он жадно вперивается в неё и сбивчиво шепчет, будто заклинает:       — Скажи, что это было?.. Это было?.. Где это было?..       Гермиона глубоко поражена его поведением, но держит его крепко и убедительно кивает, успокаивающе шипя и сильнее прижимаясь к нему. Рядом с ней слишком тепло — он, будто одержимый, стискивает её за плечи и изо всех сил верит, что это было не сон.       Он не мог — не должен себе такое вообразить.       У него поехала крыша, но в случае осознания, что этого могло и не быть, он круто скользнёт в пропасть — окончательно двинется умом.       — Джонатан, Джонатан... Джо! — наконец он слышит, как отчаянно зовёт та, встряхивая его и постоянно выискивая его рассеянный взор, блуждающий в прострации. — Смотри на меня!.. Что происходит?!       Она точно понимает, что он бредит, но он не бредит!..       — Умоляю, скажи, где это было... — его буквально зацикливает на том, как важно услышать это от неё. — Это не сон — это же не сон?..       Гермиона больно сжимает ему запястье и, слишком грубо встряхивая, с широко распахнутыми глазами тараторит:       — Это не сон! Это было вчера! Слышишь? Это было вчера днём, когда мы шли к озеру — неужели ты не помнишь?..       Он не помнит ничего, кроме того, как влюблённость ядом просачивалась и вскрывала ему кровь от ошеломительного чувства её присутствия.       И ему становится легко — тело продолжает невыносимо дрожать, но уголки губ приподнимаются в ошеломлённой улыбке, хоть и разум по-прежнему сомневается, прокручивает странные детали, извлекая их из памяти, и с трудом уступает глухо бьющемуся сердцу, трепетно убеждающему, что всё реально — Гермиона реальная, её объятия реальные, их сближение не сон.       — Помню, очень хорошо помню, — лихорадочно заверяя, произносит Джонатан. — Что мы делали потом?       Гермиона крайне обеспокоена им — внимательно всматривается в него с таким видом, будто что-то из неё рвётся наружу, чтобы абсолютно точно привести его в отрезвляющее состояние, пока что уступающее бреду.       — Ты проводил меня до гостиной, отгадал загадку и... полагаю, ушёл в свою гостиную?       — Загадку? — эхом вторит он. — Какую?       — Чего бесконечно много, но до чего не дотянуться, — осторожно напоминает она, крепче стискивая запястье, будто удерживая от очередной попытки падения.       — В данный момент... — Джонатан издаёт нервный смешок, пытаясь заткнуть сигнализирующий о каком-то неразборчивом хаосе разум, потому что это было — он однажды отгадывал эту загадку, — но не в этих обстоятельствах, и уже с исказившейся улыбкой заканчивает: — это мои мысли.       Он до глубины души не понимает, что же, блядь, происходит с ним?!..       — У тебя озноб, — с вымученной улыбкой сообщает Гермиона, снова возвращая ладони к его горящим щекам. — Ты... мне кажется, ты бредишь. Тебе нужна серьёзная помощь.       Отчаянно хочется верить в то, что именно болезнь взяла на него права, а не что-то другое.       — Твоя помощь, — немеющими губами выдыхает Джонатан.       Гермиона смотрит понимающе, но отрицательно покачивает головой.       — Тебе срочно нужно в Больничное крыло. Пошли быстрее. Сможешь идти?..       Но он отказывается идти — он не хочет её выпускать, будто отойди от неё хоть на полшага, и всё перевернётся и утащит его во тьму.       И бросит во мглистую агонию.       Он не понимает, насколько чувственно и бессвязно умоляет не оставлять его — не отпускать, никуда не идти, а просто быть сейчас с ним, чтобы ему было немного легче.       Странно, нутро буквально кричит о том, что иначе его настигнет гибель, и Гермиона с пониманием слушается его — не отпускает, крепко держит, а сама так же, как он, дрожит, явно не зная, что следует предпринять.       Может быть, она думает, что он безумен, может быть, он слишком пугает её, а может быть...       Он не хочет об этом думать.       Она осторожно заставляет его сделать шаг, следом другой, затем ещё и ещё, заводит в небольшую нишу, явно преследуя цель уберечь от возможных нежеланных взглядов, нисколько не расслабляет объятия, позволяет ему упереться в шероховатую стену и даже утыкается ему в грудь, замирая и чего-то выжидая.       И Джонатан жмурит ресницы, изо всех сил мысленно моля, чтобы и это не оказалось сном.       Иначе он не выдержит — он найдёт себя с осколком прозрачного стекла в ладони и осознанно вспорет белоснежное запястье, позволяя крови обезобразить его и удушить в лихорадящей предсмертной агонии.       Пальцы до онемения сжимают Гермиону за плечи, грудью полностью втягивает в себя аромат каштановых волос, пропитанных нотками свежайших лилий, напоминающих что-то девственное и, как первая любовь, невыносимо волнительное.       Влюблённость безжалостно проникает внутривенно, молнией устремляется к сердцу, заставляет его издать болезненный удар и затаиться, прежде чем снова издаст следующий и выпустит в сосуды скопившийся яд беспросветной одержимости.       Она — ослепляющее его кругозор пятно, врезанная в действительность самая живая мглистая фигура, которую он не в силах выпустить из своего плена, потому что она для него — всё.       И он не знает, когда она этим стала, но не может выпустить всё из дрожащих рук.       Гермиона осторожно шевелится, медленно отстраняется лицом от груди и вскидывает голову назад, озабоченно и с надеждой глядя ему в туманные, оттеняющие горящим безумством глаза, и он интуитивно наклоняется ближе, чтобы снова ощутить прикосновения к её губам не иллюзорным сном.       Она дышит, как и он, затаённо.       Он стискивает в объятиях, как и она, горячо.       И ничего не исчезает: коридор не переворачивается и мгла не накрывает собой.       Всё достаточно реально, чтобы спустя тысячи мгновений поверить происходящему.       Рядом с ней он не сходит с ума, но именно поэтому не в силах отпустить её ни сейчас, ни несколько минут спустя.

***

      — Может... она что-нибудь сказала тебе перед тем... перед тем, как уйти? — почти неслышно осторожно вопрошает Гермиона и озабоченно наблюдает за ним, склонив голову к плечу и искоса вглядываясь в изнеможённые черты лица.       Джонатан держит руки скрещенными перед собой, неспешно отводит задумчивый взгляд на свои колени, подогнутые на уровне глаз, а затем медленно обхватывает их, глухо отвечая:       — Ничего. Мы... никогда особо не разговаривали с ней. В последнее время она даже не узнавала меня.       Гермиона тяжело отталкивается от стены пустого класса, в котором они сидят плечом к плечу на полу по меньшей мере пару часов, и ближе притягивается, пересаживаясь на свои подогнутые колени и кладя ладонь ему на предплечье.       — Тогда почему ты до сих пор так чувствуешь себя?       — Не знаю, — он качает головой, из-за чего ворох растрёпанных кудрей спадает ему на глаза и скрывает равнодушный, пропадающий в прострации взор.       Джонатан нутром ощущает, как та глубоко сострадает и жалостливо поджимает губы.       За эти два часа монотонно и с задумчивым взором он рассказал ей всё, начиная с того, каким было его детство и запоминающиеся в нём события, хранившиеся в залежах поражённой памяти, и заканчивая тем, что его цепко преследует с конца лета и до сих пор.       Он хотел бы всегда и всем об этом молчать, особенно этого хотелось в отношении неё, но теперь больше не может пребывать в безутешном безмолвии, впервые в жизни желая доверить кому-то — именно ей — то, что долгое время сжигает ему душу, отравляет сердце, вводит в никчёмное существование, покрывает коркой бесчувственного льда и мучительно сводит с ума.       — Мне кажется, я разучился чувствовать, и с каждым днём это становится сильнее. Даже сильнее меня.       Гермиона чуть крепче сжимает ему запястье и не сразу её спокойный шёпот доносится до него.       — Разве ты ничего не чувствуешь ко мне?       Джонатан будто отходит ото сна и, резко смахивая соломенные кудри с глаз, жадно и пристально смотрит с таким видом, будто впервые увидел её. Ему мгновенно хочется переубедить в обратном, рассказать, насколько она и её прикосновения сотрясают ему внутренности, перехватывают дыхание и вгоняют пёстрые нестерпимые чувства внутривенно, но губы приоткрываются, а он почему-то не находит выражений — вряд ли он когда-либо сможет передать это в действительность словами.       Вряд ли он когда-либо сможет объяснить это себе, но ей должен.       — Чувствую, — хватаясь за неё, как за спасительную соломку, выдыхает он, отталкивается от стены, подгибает колени под себя и притягивает Гермиону ближе. — Чувствую так, будто меня навечно бросили под палящее солнце без глотка воды. Чувствую так, будто в меня воткнули тысячи игл, пронзая каждый нерв. Чувствую так, будто...       Она тягуче заводит ладони ему за спину, заключая в осторожных объятиях, и его разнеживает горячительное тепло, в котором он забвенно растворяется, пальцами путается в мягких каштановых кудрях и глубоко вдыхает аромат бархатных лилий. Это всё заставляет блаженно прикрыть веки и бессвязно объяснять всё то, что он испытывает.       Гермиона устраивается возле него поудобнее, из-за чего он одной рукой обхватывает её за плечи, чувствует кончик её холодного носа, прижатый к его шее, взволнованно вкрадчивым и улыбчивым тоном объясняется ей, а она время от времени чуть шевелится, зарываясь ему в кудри, из-за чего различает её блуждающую улыбку.       Джонатан не говорит, что любит, но рассказывает о странном чувстве, отождествляющем влюблённость, прикрывает веки и, осмелев, выдаёт сокровенные грёзы, трепетно прижимает её к себе и слышит бешеный стук сердца, ощущает, как горят кончики ушей, но неустанно заставляет себя закончить — высказать ей всё, чтобы она правильно его понимала, чтобы убедить её в искренности, в намерениях — во всём, что обжигающей лавой извергается из нутра.       И когда он замолкает, медленно покачивая головой, ощущая себя опустевшим и не знающим, что ещё может сказать, неожиданно Гермиона тихонько посмеивается ему в шею и лениво отстраняется, чтобы заглянуть в его глаза.       Его потряхивает от неуверенности и неловкости, но Джонатан не может отвести от неё пристальный взор, тая дыхание и теряясь в собственных чувствах.       — Толком не доводилось слышать никаких признаний, но-о... я уверена, что из возможных твоё самое невероятное и проникновенное, — улыбчиво шепчет Гермиона, прикасаясь лбом к его лбу. — Ты чувствуешь очень красиво.       От смущения ему становится смешно — он чувствует красиво.       Пожалуй, с этим он не так бы согласился, как с тем, что чувствует всё слишком глубоко, трепетно и больно. Невыразимо без остатка.       Или именно это является красивым?       Ему слишком хорошо и слишком больно чувствовать такую понимающую, мягкую и похожую на него Гермиону, потому что в его представлении он такую не заслужил — по привычке боится, что она неправильно его понимает, а она понимает его так, будто себя, без лишних слов и взглядов. Ему слишком страшно держать её в объятиях и страшно осознавать, что может случайным движением так сильно стиснуть, что сломает её, будто хрусталь, но на самом деле внутри она сталь — она сносит его и всё то, что с ним происходит.       И ему слишком странно понимать, что происходящее между ними — никакой не сон.       Пожалуй, он может чувствовать. Он не равнодушный — Гермиона неведомым ему образом смогла проникнуть под корку леденящего льда и заставить треснуть мёрзлую поверхность.       Так было с его улыбкой, когда он изо дня в день видел Гермиону в Большом зале — возможно, тогда появились первые трещины в его глыбе сковывающего льда.       Так происходит теперь с ним целиком, когда он впервые по-настоящему осознаёт, что на неё ему не всё равно.       — Только я не умею чувствовать так красиво, — тягучим тоном шепчет Гермиона ему в ухо сквозь мятые кудри и сильнее обвивает его за плечи. — Мне говорили, что моя душа сухая, как старые страницы книг, с которыми я не расстаюсь.       Джонатан чувствует себя противоречиво — такие странные слова, после которых ощущаешь себя у огромного обрыва, где не знаешь: хочешь отойти от опасности или, наплевав на всё, сделать шаг вперёд. Он, натягиваясь тончайшей струной, готовой лопнуть от смертоносного удара, невольно затаивается, не понимая ничего, как вдруг Гермиона улыбчиво продолжает:       — Но ты невообразимо вдохновляешь, и, кажется, я довольно быстро учусь. Трансфигурировать из стекла в металл научил меня ты, как и необъяснимо влюбляться. Чему же научишь ещё?..       От её мягкой робкой улыбки, прячущейся в его кудрях, тепло разносится до кончиков покалывающих пальцев, но, стоя у обрыва, он вряд ли испытывает облегчение от услышанного.       Он испытывает невыразимое желание сигануть вниз и отдать себя на растерзание всему, что поджидает по пути: перехваченное дыхание, отсутствие кислорода, будоражащая неизвестность, — пока целиком бездонная мгла не возьмёт на него свои права.       И от шага в обрыв ему так забвенно хорошо, что внутренности, не вынося, сжимаются, и становится неистово больно, до потемнения в глазах.       Джонатан осторожно разворачивает Гермиону боком, притягивая ещё ближе, чуть опускает за плечи в свою руку и прижимает к себе, обвивая за спину.       Он замирает и смотрит на неё сверху вниз, нервно и неспешно сжимая и разжимая пальцы, запутавшиеся в её каштановых волнах, видит, как румяный отпечаток его признаний сходит с её миловидного лица, уступая блуждающей улыбке.       Гермиона прикрывает веки, глядя на него сквозь ресницы, и одновременно притягивает его за шею к себе, заставляя наклониться и впитать губами её безмолвные чувства, мягко, незаметно и осторожно пронзающие ему нутро так, как этому научил её он.