Мглистая агония

      Её ледяные ладони самые тёплые — они, как никакие другие, согревают его целиком. Раз за разом он видит, как во снах и наяву на пару мгновений переплетает с ней пальцы, устремляет их по тыльной стороне к запястью, ощущает холодный металл тоненькой золотой цепочки и подушечками нащупывает маленькую подвеску с замочком.       Её слегка припухлые губы самые свежие — они свежее, чем сквозняк в подземельях, снующий туда-сюда, свежее, чем приоткрытое окно в библиотеке, которое впускает весенний воздух, напоминающий о том, как же сильно он любит сезон, когда мир наполняется ароматами жизни, несмотря на то, что сам по себе он самая меланхоличная осень — тёплая осень.       Она — его аромат жизни, живая весна, прохладой окутывающая и таящая в себе самое сокровенное тепло, заставляющая лучами далёкого солнца медленно сбрасывать мёрзлую корку льда, оживать и вспоминать, каково дышать.       — Джо, можно тебя ненадолго?       Джонатан вмиг широко распахивает ресницы и хмурится, будто от звука расстроенной скрипки, по которой неумелой рукой зачем-то резко провели смычком.       А затем он ощущает, как этот звук токсином проникает в организм, сбивает мысли и заставляет чувствовать себя потерянным. Взгляд не сразу фокусируется на образе, облачённом в красивое платье, туго затянутом на талии, очерчивая и без того идеальную стройную фигуру Лукреции. Он улавливает её пристальный взор и неуверенную улыбку, и ему становится крайне странно — он переживал подобное и, кажется, знает, чем это всё закончится.       А может быть, это было в моменты агонии в его воображении?       — Что случилось? — интуитивно следуя тому же сюжету, будто он герой, играющий роль в одной и той же картине, тихо спрашивает он, и от этого липкого ощущения его передёргивает — хочется взять всё в свои руки и никогда не потакать тому, что кем-то или чем-то навязано, предписано и заставляет отвечать своей роли.       Может быть, он попал в свои же грёзы — хорошие и плохие — поражённый разум перемешал действительное и иллюзорное, но, что бы это ни было, он справится и не будет играть тошнотворную роль идиота, особенно с Лукрецией.       Она выразительно смыкает густые ресницы и медленно отворачивается, намереваясь завлечь его с собой из гостиной, но Джонатан притуплённо смотрит ей вслед и даже не думает подниматься из кресла.       Только внутри ненависть к самому себе стискивает до невыносимой боли — она определённо точно надеется, испытывает к нему что-то, чего сама не знает, а он... Он просто ненавидит себя за то, что не может поддержать её надежду так, как в этом ранее отчаянно нуждался он, лихорадочно хватаясь за её ладони, не отдающие ему ни крупицы необходимого тепла.       Он старался справиться без неё, старался не рассыпаться, но каждый раз разбивался в её ногах, отчаянно изо всех сил верил, что она поможет ему подняться, но вместо этого её тень дразняще мелькала на периферии сознания, её звонкий смешок звенел в ушах, а он по-прежнему оставался один.       Как с родной мамой, у которой он есть и она дразнит возможным теплом, потому что они не чужие, но которой он абсолютно не нужен, потому что...       Он не знает, почему на это обречён.       Почему в этой жизни он обречён быть ненужным?       Вспоминая вереницы эфемерных и необъяснимых снов, в которых проживал будто другую жизнь из ночи в ночь, вспоминая в них касания тёплых рук, награждающих заботой и обеспокоенностью за него, он неожиданно осознаёт, что где-то в мироздании есть по-настоящему его родной дом — недавно он просыпался с этим невыносимым чувством, доводящим до исцеляющих слёз и вселяющим самую несокрушимую надежду. И сейчас он бережливо хранит память об этом и отчаянно жаждет в то место, где искренне тепло, где он не с близкими чужими, где действительно те, кого он по-настоящему чувствует семьёй.       И он искренне верит, что не вообразил себе это, потому что в противном случае он не переживёт — ему не за чем здесь находиться.       У Гермионы родные ему прикосновения — ради неё он живёт, разбивается, но терпит происходящее, собирает осколки и поднимается, чтобы пройти эту грёбанную жизнь и вернуться в родной дом.       Перехватывает дыхание от мгновенного осознания, что она заключает в себе всё то, что ему так душою любимо — она напоминает ему настоящий родной дом, о котором он будто вспомнил, но находится так далеко от него, что сердце безжалостно хрустит — душа забивается в лихорадящей агонии и до горячих слёз неистово скучает.       А у Лукреции его нет — ей не узнать, что это такое, и Джонатан нисколько не жесток, чтобы если не помочь найти своё место в мироздании, то хотя бы подать руку и поднять её с разбившимися надеждами с пола.       Сделать то, что с ним не смогла сделать она.       Он ненавидит себя — она говорила, что он слишком хорош для такой легкомысленной неё, слишком правильный для такой сумбурной неё, он слишком-слишком-слишком!..       Просто Джонатан другой и, вероятно, лишь единицам возможно понять его.       — Лу, — окликает он в момент, прежде чем она покинет гостиную, уверенная, что он следует за ней.       Он не следует, но и не бросает.       Она оборачивается и слегка изумляется тому, что тот так и остался ютиться в кресле, однако в следующее мгновение Джонатан поднимается, подходит к ней и сам ведёт в другом направлении, отличающимся отсутствием статуй и ниш, мягкого полумрака и томного очарования темниц.       Они выходят в огромный зал, ведущий в разные части подземелий и к выходу из него. Джонатан останавливается, поворачивается к Лукреции и вкрадчиво произносит:       — Я знаю, о чём ты хочешь поговорить, но поверь, последующие чувства собственного унижения и разбившейся надежды не стоят того, чтобы услышать от меня, насколько я... не испытываю ничего. Прости меня, Лу, что бы внутри тебя ни было, а я не могу ответить тем же.       Она смотрит на него широко распахнутыми глазами и едва справляется с ошеломлением, точно не разбирая даже собственных эмоций, противоречиво мелькающих на её лице.       — Почему... здесь?.. — наконец выдавливает она, оборачиваясь по сторонам и замечая в огромном мрачном зале снующих туда-сюда студентов.       — Чтобы не было повода унижаться, — осторожно притрагиваясь к её плечу, он продолжает вкрадчиво и убедительно. — Я не хочу, чтобы ты разбивалась передо мной, и очень хочу, чтобы ты хотя бы сейчас прислушалась ко мне: никогда не смей обманывать себя.       — Но я же... вижу, как ты страдаешь, — пытается возразить Лукреция, ощущая себя растерянно.       Чёрт подери, неужели она ведёт себя так из-за него?..       — Когда-нибудь я соберу себя снова, — непрошеные слёзы начинают жечь глаза — здесь так сыро, одиноко и уныло, что изо всех сил хочется домой. — А ты ради меня не разбивай себя. Мы просто разные.       Джонатан отступает от неё на шаг, дёргает уголком губ, а затем отворачивается и устремляется к выходу из темниц, чтобы увидеть ясный свет, а отвратительную мглу оставить в прошлом.       Он обещал себе, что когда-нибудь выберется, и впервые ощущает, что вскинул голову и готов сделать к этому шаг.

***

      — У тебя снова жар, — обеспокоенно сообщает Гермиона, аккуратно прикасаясь ледяными ладонями к его пылающим щекам.       Обычно в моменты усилившегося жара пространство грозит перевернуться и накрыть мглой, но её руки в очередной раз будто удерживают от падения.       Ему плевать на то, что с ним происходит — главное, что она сейчас рядом и держит его, а эта грёбаная болезнь, путающая сознание и сбивающая его в мглистую агонию, пройдёт сама собой.       — Может, не пойдём на Трансфигурацию? — предлагает она, пристально осматривая его. — Боюсь, Риддлу и Лестрейнджу снова придётся тащить тебя в Больничное крыло.       Значит, один раз он падал в бессознательность на Трансфигурации?       Джонатан вроде бы помнит этот момент и зовущий его голос — это был её голос. Она кричала?       — И как я потерял сознание? — не отводя от неё искрящегося взгляда, глядя сверху вниз, улыбчиво интересуется он.       — Рухнул на стол. Профессор Дамблдор еле-еле привёл тебя в чувство и попросил ребят дотащить к целительнице, — на её лице обеспокоенность, а в голосе укоризненные нотки; она выпускает его и готова долго возражать насчёт того, как же им лучше поступить.       — И ты звала меня? — не обращая внимания на её неуступчивость, продолжает допытываться Джонатан, находя её ответ крайне важным.       — Я увидела первой, — едва скрывает смущение, но в противовес безмятежно отзывается Гермиона, опуская голову и почти утыкаясь ему в грудь.       Почему тогда на Трансфигурации он не видел её?       Он помнит только Лукрецию, которая пыталась допросить его о возможных темах для проекта, а уже после он узнал, что свой проект делит с Гермионой.       Это всё кажется каким-то неразборчивым хаосом из обрывочных сюжетов, где он не имеет представления, что было в действительности, а что существовало только в его поражённом воображении.       Только ощущение крайней обеспокоенности Гермионы — искренней заботы о нём, которую он различал в неразборчивых снах — заставляет смахнуть в сторону по существу ненужные размышления о том, что было, а чего не существовало.       Главное, что их близость действительна — он постиг, насколько аккуратны и нежны её губы, таящие в прикосновениях много невысказанных чувств; он узнал, насколько теплы и чувственны её объятия, сдерживающие его от падения и впитывающие в себя его бесконтрольную дрожь; он осознал, что именно она присутствует в его ежедневных снах, из ночи в ночь протягивая ладонь и заставляя доверчиво следовать из мрака прочь, потому наяву, не задумываясь, делает точно то же самое.       Она будто часть его, которую однажды вырезали, превратив в явственное пятно, чтобы слепнуть от нестерпимой яркости, чтобы желать чувствовать рядом с собой и не в силах ни на минуту, ни на миг отпускать.       Гермиона напоминает то, что не поддаётся словам, дабы выразить в реальность, но Джонатан чувствует и неожиданно задумывается над тем, а чувствует ли подобное она?       — Для твоего спокойствия мы сходим в Больничное крыло и снимем жар, а затем пойдём на Трансфигурацию, — вкрадчиво заявляет он. — Оставаться там я не буду ни за что.       Гермиона некоторое время молчит, явно пытаясь переубедить саму себя, что такой вариант вполне рационален, а затем согласно кивает и отступает на полшага. Их ладони одновременно тянутся друг к другу и сцепляются, переплетая пальцы.

***

      Джонатан всем нутром ощущает, как пристально и долго его рассматривает Адам, скрестив перед собой руки и облокотившись боком о комод. Приходится поднять на него вопросительный взгляд и выслушать то, что, очевидно, того уж слишком стало беспокоить.       — Дрю говорит, что ты садишься за одну парту с новенькой?       В льдистых глазах Адама пляшут заинтригованные огоньки — Розье тот ещё сплетник и никогда не упустит шанса узнать что-то любопытное из первых уст.       Впервые Джонатан ощущает, насколько сильно не хочет, чтобы кто-либо знал о Гермионе — невыразимо бешеное желание спрятать её от всех возможных оценивающих и изучающих взглядов. Она не должна испытывать на себе хоть малейшее неудобство от того, насколько у его друзей невосполнимый интерес и острая заноза в заднице, потому что он знает этих идиотов — им только повод дай. Один Долохов ближайший месяц будет крутиться возле Джонатана и каждый удобный раз поддевать его.       И ему даже абсолютно плевать — они сколько угодно могут осаживать его. Но не Гермиону.       Потому что она слишком утончённая и красивая, в его представлении подобна хрусталю, и никому из них он не позволит оставить свой липкий отпечаток на ней.       Джонатан даже не считает нужным отвечать на поставленный вопрос Розье, потому опускает взгляд обратно в книгу, всем видом показывая, что не намерен и слова произносить по этому поводу, однако внутри всё натягивается и сжимается в комочек только от возможной мысли, что он может обсудить с Адамом их отношения с Гермионой — одно воспоминание о ней вызывает несдерживаемую блуждающую улыбку оттого, насколько всё нутро трепещет, а по артериям растекается не только кровь, но и...       Он едва не роняет голову в книгу, лишь бы спрятать эту грёбаную улыбку, моля о том, чтобы это чёртово смущение покинуло его существо незамедлительно, как Адам растягивает губы в более ехидной ухмылке и уже не в силах сдержать своего довольства.       — Джо, — насмешливым тоном окликает он, не сводя сияющего взора, — из тебя выходит очень хреновый актёр.       — Для тебя я и не собирался играть, — ухмыляется Джонатан, изо всех сил пряча за этим смущение, но нервы так натянуты, а одна мысль о Гермионе так перехватывает дыхание, что он не сдерживается и мгновенно утыкается лбом в книгу, жмурясь и прикусывая губу, лишь бы не издать ни звука.       — Похоже, ты круто влип.       Адам уже гортанно посмеивается, точно зная, насколько попал в цель, и Джонатан не в силах вынести своих противоречивых ощущений, потому резко вскидывает голову и, улыбчиво бранясь, со всей дури бросает книгу в Розье, из-за чего тот, уклоняясь, разражается хохотом ещё сильнее, а Джонатан подскакивает с кровати и мысленно заставляет себя перестать испытывать всё то, что сейчас дёргает нервы, как нити на ваге кукловода, смеющегося над его попытками отмахнуться от происходящего.       — Влюблённый ты такой придурок, — ржёт Адам, запрыгивая на комод и с довольством наблюдая, как Джонатан достаёт пальто, явно желая покинуть комнату.       — Пошёл к чёрту!       — Эй, ладно, — затейливо тянет Адам и, болтнув ногами, лукаво интересуется. — Ну расскажи, Джо? Ты же знаешь, я буду молчать.       Он закатывает глаза, выпрямляясь и запрокидывая голову назад, выискивая всё самообладание, чтобы снова не послать Розье к чёртовой матери, после чего медленно поворачивается к нему и, вскидывая бровь, издевательски выдаёт:       — Ты и молчать? Серьёзно? Я умоляю тебя, Розье...       — Да серьёзно! Ты же знаешь, мы с Друэллой конспирированные!..       — О да-а, — насмешливо тянет Джонатан и трясёт кудрями.       — Эй, ну расскажи, — не отстаёт Адам, выглядя довольно серьёзно.       — Что тебе рассказать? — переводя дыхание и полностью успокаиваясь, отзывается он, накидывая на себя верхнюю одежду.       — Вы уже целовались? — заговорщически выдаёт тот и не сдерживает противное хихиканье, из-за чего Джонатан снова впадает в смущение и резко отворачивается, сам едва усмиряя смех, потому что только мысль об этом уже выворачивает его наизнанку, заставляя плавиться, как под палящим солнцем.       Но, сука, не при Розье же!..       — Отвали, — мгновенно улыбчиво отмахивается Джонатан и прикусывает губу, прячась за ворохом кудрей, а тот снова гогочет, как не в себе, уже не в силах успокоиться.       — Ладно-ладно! Джо! — видя, как тот устремляется к выходу, резко останавливает Адам и переводит дыхание. — Я правда никому не скажу. Но слушай, только не обижайся, ладно? Раз такое дело, то хотя бы веди себя как обычно, а то на твоей морде и безграмотный прочитает, что с тобой происходит.       Джонатан не успевает прикоснуться к ручке двери и сначала замирает, затем неспешно оборачивается на Адама и, наблюдая его самодовольную рожу и свободно болтающиеся ноги, рассекающие воздух, устало смыкает ресницы.       — Чёрт, Адам... — улыбчиво тянет он, даже не имея представления, что должен на это сказать.       — Ребята уже переживают, что ты не так часто разделяешь время с нами, а пропадаешь где-то... или с кем-то, м? — констатирует тот и тихонько посмеивается, затем резко выпрямляется и, успокаиваясь, продолжает: — Серьёзно, Джо. Прими мои слова во внимание.       Джонатан тихо хмыкает, давит на дверную ручку и выходит в коридор.       — На ночь расскажешь, что там у вас! — вслед озорно кричит Адам.       Любопытный ублюдок.       Джонатан абсолютно уверен, что вечером, когда он вернётся в гостиную, его будут поджидать заинтересованные взгляды и лукавые улыбки. Чтоб они все горели синим пламенем — его друзья настоящие придурки!

***

      — Джонатан? — он слышит мягкий тон и резко оборачивается на него, жадно созерцая то, как с блуждающей улыбкой Гермиона неспешно приближается к нему, пересекая пустой класс. — Что здесь делаешь?       Джонатан мгновенно выпрямляется, пытаясь втянуть в себя воздух, но ощущает, как что-то не даёт этого сделать, перехватывая дыхание.       Что он здесь делает? Пытается совладать с собой, примирить противоречивые чувства и привести разум в порядок.       Но не скажет же он об этом?..       — Как ты меня нашла?       Гермиона останавливается в полушаге от него, едва сдерживая насмешливую улыбку, и медленно склоняет голову набок, пристально всматриваясь в него.       — Почувствовала, что где-то рядом кто-то думает обо мне.       Она тихонько смеётся, заставляя его растянуть губы в не то блуждающей, не то лукавой улыбке. Джонатан протягивает к ней руки и осторожно заключает в объятиях, в груди ощущая, насколько всё снова сжимается и даже причиняет странную боль — блаженную боль.       — Так и что ты здесь делаешь? — любопытствует Гермиона, вскидывая голову, чтобы поймать его искрящийся взгляд.       — Думаю о тебе, — одними губами полушёпотом произносит он, ощущая, как загораются кончики ушей, но с удовольствием наблюдая, как следом щёки Гермионы заливаются румянцем.       Ему кажется, что он буквально ладонями ощущает её щекотливые эмоции — у него получается их сжать, впитать, проникнуться и одурманенно ими дышать. Непреодолимое желание чувствовать её заставляет его осторожно наклониться и прикоснуться к мягким губам, с блаженством ощутить их тепло и отзывчивость, их свежесть и...       В глазах темнеет — он сходит от неё с ума.       Пальцами путается в каштановых волнах и ласково обхватывает ими миловидное лицо, кончиком языка очерчивает линию нижней губы, а затем нежно захватывает своими и тягуче тянет, блаженно смыкая ресницы и наслаждаясь происходящим. Вмиг Джонатан чувствует прохладные ладони на груди, проскальзывающие под раскрытое пальто и обхватывающие его за спиной, и ему впервые становится слишком невыносимо жарко. Внутри — до предела натянутая струна. Он снова нежно и дразняще проводит языком по росчерку рта и улавливает почти неслышный судорожный вздох, от которого что-то внутри слишком сильно сжимается и заставляет его почти несдержанно накрыть губами её и углубить поцелуй.       Гермиона неспешно скользит ладонью снова к груди и поднимает к шее, пальцами цепляясь за его кудри, и Джонатан ощущает, как поддаётся разнеживающей дрожи, начиная задыхаться от того, насколько это невыразимо сладко — он готов вечность обнимать и беспрерывно целовать её. От его манипуляций ей становится тяжело дышать, из-за чего она прерывается, но Джонатан вмиг неудержимо накрывает её губы с таким напором, что Гермионе приходится отступить на шаг и издать томный возглас, но отзывчиво уступить и улыбчиво прикусить ему губу.       Дразняще и сладко — его будто ударяет током и парализует, а внутри что-то трескается и лопается, в наваждении заставляя сильнее стиснуть Гермиону и прижать её к столу. Она снова судорожно выдыхает ему в губы, интуитивно выгибаясь и осторожно забираясь на поверхность, но ему кажется, что она так далеко от него, что не силах преодолеть желание ощущать её трепетно вздрагивающее от его блуждающих прикосновений тело, потому осторожно, но непреклонно протискивается между её ног и испытывает будоражащую волну жара от того, как её колени медленно стискивают его, будто она сдерживает напряжение, миг за мигом усиливающееся в ней.       Он теряется в тихих томных вздохах, и дрожь в её коленях становится настолько ощутимой, что Джонатан неожиданно осознаёт, как её тело жаждет его. Эта мысль будто ударяет под дых и перебивает дыхание — ощущая мгновенный импульс, волной поднявшийся из ступней к паху, он широко распахивает глаза, в ошеломлении замирает и жадно всматривается в глядящие на него сквозь полуопущенные ресницы блестящие зрачки. Одна лишь мысль заставляет сердце неистово стучать так, будто готовится воткнуться в глотку и выпрыгнуть из неё.       И Джонатан лишается чувств, заворожённо наблюдая за затаившимся в глазах желанием, всем нутром ощущая её сладкую дрожь, пока Гермиона сама не притягивается к нему ближе: губами осторожно захватывает скулу и несмело опускается ниже, подрагивающими пальцами аккуратно отодвигая его воротник и проникая к шее.       Прикосновения обжигают, голова идёт кругом — ему нечем дышать. Он никогда не думал об этом, но теперь не сможет выбросить из сознания будоражащую и сводящую с ума мысль, как же сильно и неукротимо он желает её.       Гермиона медленно опускает голову и с тихим смешком утыкается ему в грудь, явно отдёргивая себя и больше не позволяя переходить незримую черту в их сближении. Она точно смущена, как и он, обуздывая воображение, но всё так же стискивает его коленями и позволяет ему упиваться её дрожью.