Мглистая агония

      Джонатан чувствует её неловкость даже на расстоянии двух столов, разделяющих их в Большом зале. Гермиона, как и всегда, читает книгу, время от времени делает глоток кофе и каждый раз, когда он переводит на неё взгляд, будто по какому-то сигналу поднимает на него взор и невольно сменяет положение — она взволнована и плохо с этим справляется.       Его тешит то, как она беспокойна, но в то же время сам раз за разом переживает странное ощущение, будто его резко подбрасывает вверх, а затем, переворачивая, опрокидывает вниз — это вызывает бесконтрольную дрожь и заставляет опустить голову и спрятаться за спадающими на глаза кудрями.       Вторую ночь его мучают удушливый жар и десятки неразборчивых снов, после которых он с почти неслышным случайным стоном, срывающимся с пересохших губ, просыпается и дышит слишком тяжело, а затем переворачивается на другой бок и, сильно стискивая одеяло, проваливается в следующий сон. Джонатан не помнит ничего из того, что ему снится, но точно знает, что, когда засыпает, бессвязные мысли вертятся вокруг Гермионы — как одержимый, разум помнит о ней даже в бессознательности и не то мучает, не то ублажает невообразимо эфемерными, тяжело поддающимися объяснению снами, после которых он долго думает и прокручивает обрывки, будто что-то выискивая в них.       Джонатан живёт снами, ощущает их отдельной жизнью, в которой частым героем сюжетов становится Гермиона. Та же ладонь — это точно её согревающая ладонь — хватает его и водит по странным местам, в которых происходит что-то и в то же время не происходит ничего, и иногда Джонатану кажется, что она сопровождает его по извилистым дорогам его глубоко спрятанного внутри подсознания, а иногда утаскивает куда-то вовне, где поджидают столько невообразимых чувств, по пробуждению которым он не может даже дать названия. Но они заставляют его думать и воображать, пытаться их понять, пробовать мысленно описать, найти сравнение и хотя бы приблизительно осязать.       Так он узнал, что такое любить.       Так он узнал, что такое скучать.       И его до сих пор крайне беспокоит, чувствовала ли Гермиона то, что испытывал он, до сих пор аккуратно лелея те болезненные ощущения, страшась о них забыть и навсегда потерять.       — А она правда ничего...       Он не знает, сколько просидел в задумчивости, но ловит себя на том, как стальным взором пронзительно-угрожающе смотрит на Долохова и, кажется, готов им выжечь в бестолковой башке друга огромную дыру.       Ему не хотелось бы реагировать на подобное, но, кажется, разум и тело решают иначе — он реагирует, и очень остро, потому что никому из них не позволит оценивать её: ослеплять она может только его.       — Эй, ну хватит уже пялиться, — отдёргивает Фрэнк и ударяет Антонина по плечу, замечая, как на того смотрит Джонатан.       Этот идиот переводит на него озорной взгляд и весело комментирует:       — Похоже, тебе повезло.       — Рот закрой и выколи себе глаза, — глухо произносит Джонатан, а внутри снова чувствует, как натягивается струной и не в силах вынести опаляющих ощущений от того, что вызывает Гермиона в нём.       — Снова в яму, — явно намекая на Лукрецию, на выдохе комментирует Абраксас, сидящий напротив и без интереса намазывающий джем на тост.       Между ними замирает колющая тишина, в которой Джонатан сначала смотрит на Абраксаса, затем на беззвучно фырчащего Адама, и наконец встречается взглядом с Томом, который, кажется, не разделяет мнение приятеля, но, как и всегда, единственный в напряжённые моменты способен сказать то, что всех заставит отойти от темы.       — Заткнулись и перестали совать свой нос в чужие дела. Долохов, к тебе относится в первую очередь.       — Только не говори, что тебе самому неинтересно, — хмыкает тот.       Джонатан только собирается посмотреть на Антонина, как цепляет направленный на него взгляд Лукреции — никаких сомнений в том, что она всё слышала и сейчас пребывает в довольно пёстрых противоречивых чувствах.       Всё что угодно, но этого он не способен вынести.       Джонатан поднимается из-за стола, как вдруг Антонин цепляет его за руку и недовольно тянет:       — Эй, ну я же пошутил, куда ты...       — Отвали, — довольно резко отмахивается он и случайно краем глаза замечает притягивающее взгляд сияющее пятно — Гермиона одновременно с ним покинула свой стол и уже направляется к вестибюлю, явно наблюдая за ним.       Джонатан ощущает себя очень странно — ему в голову не приходило, что могут возникнуть настолько идиотские сложности в виде — чёрт с ними, с друзьями, — Лукреции. Он по-прежнему не понимает себя и не может проанализировать всё то, что между ними было и к чему всё привело, да и никогда не хотел бы, но отвратительное ощущение собственной вины, ненависть к себе за устрашающее бесчувствие и...       Блядь, это слишком противоречиво и невыносимо.       Он чувствует себя никчёмным предателем, слабым, оступившимся на полпути и не дошедшим до конца.       Он не в силах понять себя, и ему опять кажется, что ошибался — снова и снова, ошибка за ошибкой. Нестерпимая тошнота, прохладный вестибюль готов перевернуться и утащить во мглу.       Как вдруг его осторожно берёт ледяная ладонь, и стены постепенно перестают шататься, позволяя фокусироваться на ясном сияющем образе, врезанном в действительность — неудержимый позыв рухнуть в ноги и умолять выбросить всё тошнотворное из поражённого разума. Джонатан сильно сжимает ладонь в ответ и будто слепнет, онемевшими губами произнося:       — Я не понимаю себя. И я не заслуживаю тебя...       Гермиона поражённо всматривается в него и обеспокоенно прикасается ладонями к его горячим щекам, а затем резко хватает за другую руку и заставляет следовать за ней, о чём-то причитая, только он её не слышит и не в силах понять. Мир похож на блеклую вереницу картин, и он в них — уродливое пятно, пытающееся устремиться за ярким силуэтом, зачем-то не отпускающим его и ведущим вперёд.       Они оказываются в странной и абсолютно не знакомой ему комнате, в которой есть даже мягкий ковёр и мерцающие керосиновые лампы, мягким светом вторгающиеся в полумрак. Гермиона усаживает его на старенький диван и опускается перед ним, притягивая к себе его рассеянный взгляд, что-то говорит, а он будто застрял между мирами, не ощущая себя ни здесь, ни где-либо ещё.       И почему-то что-то отвечает ей, только разум ничего не улавливает, будто слова помимо него срываются с губ и несут какой-то бессвязный бред, от которого Гермиона жалостливо смотрит на него и тяжело дышит, лихорадочно перебирая его пальцы в своих ладонях.       А после она поднимается и прижимается к нему, стискивая в объятиях и оставляя на онемевших губах поцелуй, вызывающий крупную дрожь и возвращающий к жизни. И Джонатан ощущает это до боли знакомым и пугающим, будто зная, что произойдёт потом.       — Ты справишься, только очнись, — в поражённое сознание врезается молящий шёпот, и он широко распахивает заслезившиеся глаза.       Рядом нет ни Гермионы, ни незнакомой комнаты, ни мягкого ковра, ни приятного свечения керосиновых ламп, а только сдавливающие стены ванной комнаты, а на полу сидит он — в окровавленной ладони крупный осколок стекла, занесённый над белоснежным запястьем, обезображенным уже одним тончайшим порезом.       И в ужасе он бездыханно всматривается в багряную черту, впадает в лихорадочную агонию и ощущает, как щёки обжигают горячие и колючие слёзы.       Его сильно потряхивает, но ладонь не выпускает осколок, а сбивчивое сознание даже уговаривает провести ещё одну черту, потому что он так больше не может.       Он запутался, не понимает, где чёртова действительность, а где жадно поглощает иллюзия, не осознаёт, что существовало, а чего не могло с ним быть — и внутри тошнотворно и больно, невыразимо и невыносимо.       Он окончательно сошёл с ума.       И больше не в силах так существовать.       Он изо всех сил хочет домой — туда, где он нужен и где тепло.       Сквозь пелену жгучей влаги Джонатан поражённо наблюдает, как острая неровная грань стекла медленно вонзается в запястье, но вдруг кто-то очень грубо хватает его за руку, сбивая, и заставляет разжать осколок, а затем встряхивает за плечи и ошеломлённо кричит, только Джонатан по-прежнему потерянно сидит, не видит перед собой ничего, будто весь мир угас, но слышит едва узнаваемый голос, звучащий будто через старый приёмник.       — Придурок, ты что творишь?! Идиот! Джо! Блядь, очнись!..       Но он не в силах очнуться и забвенно падает, закатывая горящие глаза и позволяя жгучей влаге скользить по вискам и намокать растрёпанным кудрям.

***

      Слипающиеся ресницы так тяжело раскрываются, будто за ночь их намертво склеили.       Джонатан задыхается и едва сдвигается с места, ощущая невыносимую боль, заставляющую гортанно простонать в подушку.       Сколько раз он может так просыпаться?       Он хотел бы не просыпаться никогда, жить в эфемерных снах, не чувствовать лихорадящий и буквально сжигающий его жар и всё время держать ладонь Гермионы, каждый раз из ночи в ночь дразнящую своим теплом.       Хватит! Сегодня он не выберется из кровати — уже плевать! Пусть Розье зовёт сюда колдомедика и с ним делают что угодно.       Но следует подумать о том, что в таком случае он не увидит Гермиону, как резко находятся силы подняться и начать быстро собираться.       Его крайне сильно штормит — стены плывут и покрываются тёмными пятнами, но он целеустремлённо одевается, умывается, хватает вещи и, едва удерживая равновесие, бросается прочь. И не слышит окрик то ли Тома, то ли Абраксаса, а стремительно покидает гостиную и почти бегом направляется наверх, будто от этого зависит вся его дальнейшая жизнь.       Ему важно своими глазами увидеть Гермиону и услышать от неё, что было, а чего с ним никогда не происходило.       В груди так больно и тяжело, что он едва не падает сокрушённо, но превозмогает себя и неустанно движется к цели.       С ним происходят невыразимо странные и страшные вещи — Джонатан больше не может не обращать на это внимание, но отчётливо осознаёт, что сам завёл себя в ловушку иллюзий или даже галлюцинаций, и в той же ловушке вообразил ещё одну: из неё поможет выбраться только Гермиона.       Неожиданно перехватывает дыхание от мысли, которая безжалостно проникает под кожу и основательно разрушает сознание — он же не мог выдумать ещё и её?..       Неозвученный крик раненого зверя разрывает горло, но разум лихорадочно соображает и усиленно уверяет: такое невозможно придумать — это всё где-то точно существует.       Джонатан, подобно ястребу, летит по ступенькам вверх, забираясь в башню Равенкло, не видя ничего перед собой, как вдруг его окликает её взволнованный голос — так уже было.       Сколько раз так было?       И было ли в действительности?       — Что с тобой? Джонатан, посмотри на меня, — почти срывающимся тоном требует она; её ледяные ладони, как и всегда, соприкасаются с его пылающими щеками — его трясёт, но широко распахнутыми глазами он жадно созерцает её и изо всех сил верит, что она реальная.       Он всего лишь болезненно болен — влага жжёт глаза; измучен и обречён — Гермиона держит и не даёт упасть в мглистую агонию; запутался во всём и от растерянности хочет до бессилия кричать — её пальцы накрывают ему губы; раненой душой стенает и проклинает весь этот грёбаный мир — с её уст срываются горячие чувства и только они заставляют затаить дыхание и внимать.       — ...я здесь, и я реальная, — нервно уверяет она, сильно сжимая ему скулы, и едва сама сдерживает слёзы от обеспокоенности. — Просто... — она тяжело выдыхает и звонко всхлипывает, — мне кажется, случившееся довело тебя до того, что ты... сходишь с ума.       Джонатан сокрушённо опускает веки, стискивает желваки, а затем распахивает мокрые ресницы и находит силы глухо признаться:       — Да.       — Ты можешь рассказать мне всё, что тебя беспокоит, — осторожно предлагает Гермиона, не сводя крайне встревоженного взгляда.       Он понимает, насколько сильно хотел бы молчать и никому никогда об этом не говорить, но, глядя в тёмные, наделяющие теплом глаза, до отчаяния хочет обо всём рассказать ей.       Джонатан тяжело вздыхает и согласно смыкает ресницы.       — Я знаю одно место, где нам точно никто не помешает. Идём.       Они берутся за руки, спускаются из башни Равенкло и по общей лестнице поднимаются на восьмой этаж, где Гермиона стремительно ведёт его по коридорам, пока не останавливается у оголённой стены, прося пару секунд подождать. Она о чём-то задумывается и проходит туда-сюда раза три, как вдруг стена издаёт глухой звук, будто с неё готовы посыпаться камни и щебень.       С удивлением Джонатан наблюдает, как в ранее пустой стене появляется обычная дверь — Гермиона толкает её и зовёт за собой.       Внутренности сжимаются при виде стелящегося на полу мягкого ковра, потёртого дивана и слабо мерцающих керосиновых ламп, тусклым свечением воссоздающих уютный полумрак.       — Мы когда-нибудь бывали здесь? — почти неслышно одними губами спрашивает Джонатан, пристально осматривая знакомое убранство небольшой комнатки.       — Вряд ли, — ни о чём не подозревая, отзывается она и берёт его за руку, приглашая занять место на диване.       — Ты уверена?       — Это Выручай-комната, она приобретает такой вид, какой нужен просящему, — спокойно объясняет Гермиона, опускаясь на мягкую поверхность рядом с ним. — Мы не были здесь, особенно в такой комнате. Хотя здесь очень уютно...       Джонатан гипнотизирующе смотрит ей в глаза и с больно хрустящим сердцем осознаёт, что очень многого не существовало — у него безжалостные галлюцинации.       Только он не понимает, каким образом могут существовать иллюзии, в которых есть то, о чём его поражённое сознание не может знать. Он узнал эту комнату до того, как по-настоящему оказался в ней.       Или это очередная галлюцинация, в которой он снова здесь.       Снова в ловушке своих грёз, в которых есть Гермиона, беспокоящаяся о нём.       — Джонатан? — осторожно зовёт она.       — Что со мной? — почему-то он стойко уверен, что та знает ответ.       — Как я понимаю, ты не можешь отличить нереальное от действительного.       — А ты? Ты действительна? — сквозь ком в горле шепчет Джонатан, на что Гермиона аккуратно берёт его за запястье и вымученно приподнимает уголок губ.       — Более чем.       И больше ни о чём не хочется знать — ему достаточно того, что всё-таки в почти недосягаемой ему действительности они вместе и что-то испытывают друг к другу.       Джонатан изнеможённо опускает ресницы, аккуратно обхватывает Гермиону за плечи и чувственно прижимает к себе, путаясь в каштановых волнах и удушливо ощущая, как отзывчиво она прикасается губами к его шее.       Тело пронзает сладостная дрожь — он позволяет ей полностью его захватить и взять на него права.       Он потерян и изнеможён, но если и это окажется сном, то готов в нём жить бесконечные мгновения, потому что рядом с ней очень забвенно и тепло.       — Мы уже целовались? — с дрожью в голосе выдыхает Джонатан, ощущая, как к нему подкрадывается ласкающий жар.       — Много раз, — в шею выдыхает Гермиона и щекой оттесняет воротник его рубашки, проникая ближе.       — Я признавался в чувствах? — улыбчиво интересуется он и губами оставляет на её волосах эфемерное касание — так необычно говорить об этом прямо, по-прежнему испытывать смущение, но впервые получать от него невыразимое удовольствие и предвкушать то, как он может столкнуть себя в ещё большую пропасть неловкости, сгорать в ней и от невыносимого ощущения одновременно впадать в экстаз.       — Очень красиво, — мягко тянет она и снова прижимается губами к нему.       Джонатан впадает в захватывающий трепет и, не выдерживая нежных прикосновений, гортанным полушёпотом задаёт ещё один вопрос:       — А было что-нибудь ещё?       Гермиона медленно приподнимает голову и улавливает опущенный на неё нечитаемый взор.       — Тебе кажется, что было?       Он заворожённо всматривается в неё и почти незаметно качает головой — больше не было ничего.       — Это хорошо, — шепчет она и прячет в его соломенных кудрях смешок, чуть приподнимается до уровня лица и ему в ухо улыбчиво добавляет: — Потому что мне хотелось бы, чтобы впервые это произошло в действительности.       Джонатан не замечает, как слишком сильно сжимает Гермиону в объятиях и лихорадочно перебирает пальцами пушистые пряди её волос, а затем блаженно опускает веки, ощущая, как та губами оставляет под мочкой уха чувственное прикосновение.       Его накрывает лава, медленно стекающая по нутру и плавящая все нервные волокна. Её ладони осторожно проникают к нему и заключают в объятия. В комнате слишком тесно и душно — тяжело дышать.       В ушах звенят её слова — её допущение, заключающее в себе особенно будоражащие желания, и он не может выкинуть это из головы.       Джонатан лениво приоткрывает ресницы и оттесняет Гермиону в сторону, чтобы поймать её губы и накрыть своими, ласково скользит языком по росчерку аккуратного рта и приоткрывает его, дразняще прикусывая, а затем углубляя поцелуй. Она издаёт судорожный вздох, скользит ладонью к его волосам и проникает в них, будто зная, что это — запрещённый приём против него.       В ушах глухо стучит кровь — Джонатан прерывается и издаёт шумный вздох, трескаясь и ломаясь на мириады осколков оттого, насколько её тонкие пальцы, блуждающие в его кудрях, невыразимо нежны и до дрожи в зубах умопомрачающие. Он будто тает в её осторожных жестах, забвенно следуя им, пока не слышит улыбчивый смешок, после которого сбрасывает наваждение, широко распахивая глаза, и с натиском притягивается к Гермионе, увлекая в томительный поцелуй и заставляя немного опуститься на диван. Она всё так же мягко и уже дразняще путается в его кудрях, заставляет забывать, как дышать, но блестящими в полумраке зрачками призывает её желать.       Одна только мысль взывает приступ удушья — в своих грёзах он даже не смел о таком размышлять. А в действительности это слишком сильно скручивает нервы, затягивает в узлы и болезненно, но сладко пульсирует от макушки до кончиков пальцев, устремляется по позвоночнику вниз и отяжеляет ноги.       Джонатан заключает Гермиону в объятия, осторожно путается в её локонах — мягких и густых, растрёпанных, но всё так же красивых локонах, — прикасается к шее — кожа бархатная и нежная, эфемерно пульсирующая и горячая, — и вскоре ощущает, как та замедляется. Оба одновременно распахивают ресницы, полностью замирая, и на расстоянии пары дюймов в полумраке вглядываются друг другу в глаза.       Именно в этот момент он различает, как она слегка подрагивает, а сам в глубине души испытывает покалывающий страх — он не знает, что должно происходить дальше и должно ли что-то происходить?..       А после этот миг неизбежно взрывается, расщепляясь эфемерной пылью, — Гермиона резко припадает к его губам, судорожно вонзается ему в кудри и ближе прижимается к груди, заставляя стиснуть её крепче и импульсивнее поддаться желанию. Он охотно отвечает ей и смелее скользит по плечам вниз, очерчивая контур утончённой фигуры, тяжело дышит и жадно ловит её дыхание, забвенно опускает веки и от настигающего будоражащего чувства улыбается, втягивая тяжёлый душный воздух, отравленный обжигающей пылкостью, головокружительной влюблённостью и одурманивающим желанием.       Лишь от одного ощущения опаляющего дыхания на щеке он чувствует себя неуправляемым, движимым порывами глубоко пронзённого влюблённостью сердца, которое стучит слишком быстро и глухо, что в груди становится больно — оно готово вырваться наружу и быть преподнесённым той, о ком неистово и блаженно пылает.       И он путается сильнее в каштановом шёлке, и с блаженством сквозь полуопущенные ресницы всматривается в блестящие от полумрака зрачки, жадно впитывает откровенный вызов в них и с дрожью улавливает каждый раскрепощённый жест, ввергающий на самое дно очаровательной мглы, в которой до полыхающих щёк смущённо и страшно, но до странного экстатично, что ладони дальше и дальше скользят, губы пересыхают, но вновь и вновь ловят горячий воздух — Гермиона находит их и увлекает за собой, полностью опускаясь на диван, чувственно и импульсивно захватывает и отпускает, аккуратно прикусывает и...       Как же нежно-нежно, порывисто и удушливо, рвано и ритмично — всё так хаотично и безмерно, что пальцы сдавливают ей рубашку и приоткрывшуюся под ней кожу, будто желая убедиться в реальном существовании. И невыразимо желанно проникнуть в душу, забраться под одежду и своими чувствами достичь бешено бьющегося сердца, властным мотивам которого движима Гермиона, прикосновениями и поцелуями сводящая его с ума.       Опасная грань — Джонатан неуверенно балансирует между страхом перед неизвестным — первой близостью — и испепеляющим желанием достичь этого.       Неудержимые чувства — Гермиона нисколько не колеблется, а интуитивно бросает вызов каждым тяжёлым вздохом, каждым дразнящим движением губ, каждым рваным касанием пальцев к скулам, шее, растрёпанным кудрям.       Ему кажется, если так будет продолжаться, то в какой-то миг он потеряет себя и растворится во всём, в чём так пытливо и импульсивно старается сжечь его Гермиона, и как только Джонатан ощущает её подрагивающие пальцы, уверенно расстёгивающие пуговицы на его рубашке, забвенно утыкается носом в ворох пушистых волос и от предвкушения и волнения томно выдыхает ей в ухо:       — Ты уверена?       Её руки обнимают его за шею и сильнее прижимают к ней так, что он различает её дрожь и то, как призывно и желанно тело выгибается и реагирует на него, что является ответом лучше любых слов.       А затем они одновременно издают нервный смешок, только после него Гермиона не останавливается и трепетно блуждает пальцами в его волосах, на что Джонатан захватывает участок кожи под мочкой уха и вызывает в ней приглушённый блаженный стон. Она снова возвращается к пуговицам на его рубашке, нетерпеливо расстёгивает и ладонями проникает к груди и выше, захватывая плечи и снова жадно прижимая к себе.       И всё превращается в яркий незабываемый на всю жизнь сон, в котором Джонатан взволнованно и так же нетерпеливо реагирует на каждый брошенный вызов, повторяя за Гермионой. Он проникает к ней под одежду, забвенно исследует её тело и ретиво избавляет от лишнего, тяжело дыша и на каждом вздохе дрожа, как это невероятно близко, как это всем сердцем желанно, что от переизбытка чувств темнеет в глазах.       Когда Гермиона расстёгивает ему брюки, немного приспускает и на несколько мгновений прикасается ладонью к члену, становится так болезненно и тягуче, что онемевают ноги, но так безудержно экстатично, что он издаёт гортанный стон, сильно стискивая Гермиону в объятиях и жмуря глаза, будто перетерпливая в себе невыразимый спектр ощущений, в которых не в силах контролировать себя. Только после ошеломительной волны незнакомых чувств по мотивам призывно бьющегося и желающего выпрыгнуть из груди сердца Джонатан резко отстраняется, снимает с Гермионы юбку и колготки, бросая её в объятия смущения, затем сам стягивает с себя одежду и обратно приникает к отзывчиво потянувшемуся к нему обнажённому телу.       Они так сильно дрожат, впитывая друг от друга кричащую взволнованность, переворачивающий внутренности страх и противоречиво необузданное всеобъемлющее желание, что нет сил оттягивать то, что прекратит пытливые мучения.       Трение кожи о кожу становится невыносимым, сжигающим нутро и превращающим в раба сокровенного желания. Глубокий поцелуй дразнит и удушает и во всём этом невозможно существовать. Следующее прикосновение к члену сталкивает в бездну бесконтрольных порывов, в котором Джонатан интуитивно спускается губами к груди, а ладонью — к промежности. Пальцам так мокро и горячо, а удушливые стоны от прикосновений языка к соску так явственны, блаженны и призывны, что он сам издаёт гортанный стон, как это невероятно трепетно и вводит в перевозбуждение, что волна истомы уже поднимается по нервным волокнам к паху.       Они не выдерживают одновременно: Джонатан пугается слишком сильного экстатичного ощущения, призывающего кончить чуть ли не сейчас, а Гермиона не сносит пытливого прикосновения губ на груди, ёрзая и явно неукротимо желая почувствовать его внутри себя, — и он полностью накрывает её собой, членом упираясь в неё, и замирает.       Их взгляды — пугливые и возбуждённые, нервные и вызывающие — встречаются, и в этом мгновении так много невыразимых чувств, что из двоих никто ничем не способен управлять: ни Гермиона своей неукротимой крупной дрожью перед тем, как он войдёт в неё, ни Джонатан потемнением в глазах от осознания, насколько короткий миг его разделяет перед тем, как он достигнет её тела и сокровенно проникнет к ней в душу. Гермиона чуть притягивается к нему, уже не смущаясь дрожи своего тела, взволнованного от первой близости, возбуждённого от неё и пугливого от неизвестности, и Джонатан осторожно проникает, ощущая бесконтрольную волну экстаза и одновременно замечая, как та сильнее сдавливает ему плечи, и сужает покрывшиеся влажной пеленой глаза.       Болезненный судорожный стон разрывает накалившийся воздух.       От понимания, что Гермионе больно, Джонатан останавливается и, на несколько мгновений растерявшись, позволяет испугу овладеть им, но та не выпускает его, мёртвой, даже болезненной хваткой вцепившись ему в плечи, и не сводит вызывающего взгляда, на что он осторожно пробивается внутрь неё и с затаившимся дыханием наблюдает за её агонией, в которой она всё равно заставляет его двигаться вперёд. А затем он аккуратно выходит, наконец преодолевает взволнованный страх и уступает нестерпимому желанию, осыпает скулы и губы дразнящими и одновременно успокаивающими поцелуями, путается в каштановом шёлке и снова осторожно проникает внутрь. Её дыхание перебивается, пальцы снова больно сдавливают ему плечи, в глазах сверкают слёзы, а тело слишком напряжено и неестественно дрожит, но принимает его, довольствуясь нежными прикосновениями его губ.       И сколько проходит мгновений, прежде чем Гермиона томным и ошеломлённым полушёпотом откровенно признаётся ему в том, как же ей больно, что невыносимо сводит внутренности, и как же ей блаженно от того, что её сокровенные чувства достаются ему — такому осторожному и ласковому, скромному, но всем этим выворачивающим ей нутро так, что не хочется видеть ни один сюжет жизни без его присутствия, не хочется слышать ни один звук без его вкрадчивого тембра, не хочется чувствовать и проживать ни один день без...       Джонатан смыкает ресницы, предаваясь неудержимой крупной дрожи, не в силах преодолеть мощную истому и, выскальзывая из Гермионы, в следующий миг кончает, сначала неосознанно прикусывая ей шею, а затем отпуская и издавая протяжный гортанный стон.       Блядь, это невозможно, невыносимо, нестерпимо — это всё слишком для него!       Их руки обвивают дрожащие тела друг друга, а тяжёлое дыхание устремляется в ворох растрёпанных кудрей каждого, пока Джонатан не преодолевает онемение в ногах и немного не отстраняется, чтобы прошептать крайне волнующий его вопрос:       — Ты в порядке?       Гермиона не может унять дрожь и едва мирится с охватившей неловкостью, но не выпускает его плечи и не сводит заворожённого взгляда, лишь тихо выдыхая согласие.       — И не вздумай считать, что этого не было.       Джонатан заглядывает в стеклянные поблескивающие глаза, выдающие стресс от пережитого, и точно знает, что верит ей.       Она каждый день вырывает его из чёртовой пропасти.       Он каждый день легко и спешно следует за ней.       — Если что, ты напомнишь об этом, — со смешком выдыхает Джонатан и губами прикасается к её пылающей щеке.       Он не знает, когда она стала для него всем, но сейчас становится невозможным, чтобы хоть раз он выпустил это всё из своих рук.