Мглистая агония

      Если бы он мог хоть как-то адекватно мыслить, то уже давно заткнул бы Долохову рот, но вместо этого его слишком часто тянет, как магнитом, посмотреть на Гермиону — она впервые не читает за завтраком книгу, а рассеянно смотрит в чашку и всё по тому же неведомому сигналу поднимает взгляд на него, стоит ему зацепить её в кругозоре.       — А она правда ничего…       Джонатан опускает голову и рассеянно смотрит в свою чашку кофе, не сдерживая блуждающую улыбку, но пытаясь прикусить её, чтобы уж совсем не выглядеть идиотом.       Хотя на самом деле ему откровенно плевать, как он выглядит, но он абсолютно не согласен с тем, что там бормочет неугомонный Долохов.       — Ничего? Ты серьёзно? — насмешливо тянет он и, заставляя себя поднять голову, встряхивает кудрями, сгоняя их с глаз и впериваясь вызывающим взором в друга. — Глаза протри и посмотри ещё раз.       Пока Джонатан делает глоток кофе, рассеянно глядя перед собой, сразу ощущает несколько заинтересованных взглядов на себе — честно, он и сам не ожидал подобной реакции от себя. Он уверен, что сейчас это не иллюзия, и пусть даже не знает, как галлюцинации опережают действительность, повторяя реальные события, однако всё достаточно правдиво, и его не пытается захватить мглистая агония.       Фрэнк выразительно присвистывает, Антонин издаёт смешок, с восторгом и любопытством вглядываясь в Джонатана, а напротив сидящий Абраксас с видом знатока, демонстративно намазывая джем на тост, выдаёт:       — Похоже, ты круто втрескался.       Джонатан неспешно поднимает на него полувопросительный-полувызывающий взгляд, на что тот мгновенно растягивает губы в лукавой улыбке и добавляет:       — Поздравляю.       — Как это мило… — со смешком тянет Адам, на что получает недовольный зырк Абраксаса.       — А вы уже встречаетесь, да? — заинтригованный Антонин легонько толкает Джонатана в плечо и притягивает к себе внимание.       — Чёрт, Долохов, вот не начинай, — отмахивается он, морщась и больше не желая ничего слышать, однако у того, очевидно, другие планы.       — Да, представь себе, — влезает в разговор Адам и с довольством смотрит на Джонатана, из-за чего ему приходится закатить глаза — чёртов сплетник, но, чёрт подери, сам не в силах стереть с лица блуждающую улыбку — невозможно сдерживать то, что вызывает в нём Гермиона, а она вызывает…       Джонатан сокрушённо роняет голову, прячась за спадающими соломенными прядями, и на пару мгновений жмурит глаза, едва сдерживая идиотскую улыбку — блядь, невозможно…       Гермиона вызывает столько всего, что он даже не знает, как это держать в себе и выносить.       — Значит, мы поздравили с тем, когда у нашего малыша Джо начались адекватные отношения, — где-то на фоне бормочет Антонин. — Целовались?       — Ага-а, — ещё самодовольнее тянет Адам.       Джонатан впадает в настолько дикое смущение и пылает только от одних воспоминаний, как он с Гермионой целовался, что, не вынося происходящего, резко хватает ложку со стола и запускает её в Розье, уже не сдерживая смех, за которым ни черта не получается спрятать ни смущение, ни полыхающие чувства.       — Сука, ублюдок, ты же должен был молчать!..       Адам уворачивается, сильно толкая Тома, и звонко хохочет, чем вызывает смех даже у Риддла, в то время как Антонин, пребывая в крайне восторженном состоянии, продолжает донимать:       — Эй, я всё понимаю, что влюблённые придурки плохо дружат с головой и кидаются, чем только попадётся, но давай продолжим. В любви признавался?       Джонатан обращает на Долохова настолько убийственный взгляд, что тот должен был скончаться на месте, как вдруг Адам сквозь хихиканье отзывается:       — Не удивлюсь, если он делает это постоянно… — Джонатан мгновенно хватает со стола ещё одну ложку и снова со всей силы резко бросает в Адама, который ладонью отбивает её и до слёз закатывается хохотом, хватаясь за живот. — Прости, Джо, ах-хах!..       — Придурки, — выругивается он и, смыкая ресницы, не сдерживает смешок, который не слышно из-за того, что в их компании уже смеются все.       — Так, а когда поздравлять с первым эм… сближением? — под ухом нахально тянет Антонин.       Блядь, ну это уже невозможно!..       Вчерашний вечер воскресает так ярко и отчётливо, что дрожь проносится по всему телу, пёстрые чувства заживо проникают внутривенно и поражают весь организм, наполняя нестерпимыми ощущениям, от которых разум посылает его к чёрту и отказывается соображать.       Джонатан прячет пылающее лицо в ладонях и безудержно смеётся.       — О, Мерлин, только не говори, что… — заинтригованно почти визжит Антонин, не в силах совладать со своими эмоциями.       — Блядь, заткнись, Долохов! Чего ты орёшь? — мгновенно ударяя того локтем в бок, осаживает Джонатан и на каждого поочерёдно бросает убийственный взгляд, только ни на кого это не действует, потому что у самого в зрачках слишком много шальных огоньков. — Вы можете вести себя нормально?!       Фрэнк и Адам тихонько хихикают, пытаясь успокоиться, Абраксас и Том пытаются погасить улыбки, а Антонин уже просверлил в Джонатане дыру, будто не в силах насмотреться на него.       — Чёрт, Джо, ну я не ожида-ал… — демонстративно тянет он, опираясь локтем на стол и поддерживая ладонью щеку.       Вмиг хочется вырезать эту самодовольную нахальную улыбку, растянувшуюся на ровных губах Долохова.       Эти придурки так сильно смутили его, а здравомыслие так невовремя покинуло голову, что Джонатан растерянно замирает и смотрит в свою чашку, абсолютно не замечая насыщенный чёрный цвет находящейся в ней жидкости. И будто интуитивно он поднимает взгляд и находит Гермиону — с затаившейся улыбкой она рассматривает его друзей, а затем переводит взгляд на него, и уголки её губ поднимаются выше.       Гермиона почти незаметно кивает в сторону выхода, на что Джонатан резко отодвигает от себя чашку и собирается уходить, как вдруг за рукав рубашки его дёргает Антонин.       — Джо, кажется, твоя сова.       Джонатан бросает беглый взгляд на друга, затем переводит вверх и замечает чёрно-белую сипуху, распахнувшую крылья и стремительно снижающуюся к столу. Сова его семьи очень аккуратная, поэтому Джонатан спокойно дожидается, когда она приблизится, облетит его вокруг, чтобы сбавить скорость, и присядет на чуть вытянутую руку, после чего он мгновенно хватает небольшую коробочку, завёрнутую в обёрточную бумагу, и подбрасывает сову вверх.       Ребята с любопытством поглядывают на него, но Джонатан невозмутим — живо убирает свёрток в карман брюк, хватает со скамьи свои вещи и молча направляется к выходу, зная, что там его ждёт Гермиона.

***

      Она вскружила голову так, что он не может думать ни о чём, кроме неё. Когда рядом с ним — всё внимание ей; она по-прежнему яркое выразительное и врезанное в действительность пятно, магнитом притягивающее взгляд в кругозоре и сиянием хранящая в себе таинственную загадку, которую откровенно он не хотел и не видел смысла разгадывать. Когда рядом нет — перемешавшиеся разум и воображение всё равно чувствуют её, словно она незримой тенью преследует и настигает его, эфемерно берёт за руку, тонкими пальцами разглаживает ему кудри и томным полушёпотом в ухо о чём-то говорит.       Джонатан опускает веки и каждый раз ощущает её рядом, засыпает с мыслями о ней и звучащим в голове шёпотом, во снах чувствует дарующую тепло ладонь, хватающую его, и ей он постоянно доверяется — он узнаёт её в своих снах, проживает с ней другую жизнь, а утром просыпается, прокручивает сотни раз в голове бессвязные сюжеты и поддаётся слишком сильному чувству — невыносимо желанно сейчас же увидеть её.       Он скучает каждый миг, храня память обо всём, и, возможно, поэтому путается между явью и сном, между реальностью и иллюзией, но во всём этом не понимает одного: как иллюзии случаются быстрее, чем действительность, будто те — вещие сны, правдивые миражи, знающие будущее грёзы.       Спустя ещё некоторое время он задумывается над тем, что иллюзии слишком резко обрываются и заканчиваются падением во мглу — там слишком сыро, уныло и невыносимо. Он хочет оставаться здесь — здесь нет лихорадящей агонии, больше нет воспоминаний о матери, больше нет притяжения к Лукреции и нет хрустящих осколков, грозящихся впиться ему в запястье. Здесь нет ничего — только Гермиона, выслушивающая его, помогающая ему вскинуть голову, подняться на ноги и идти дальше.       С её присутствием он по-настоящему живёт.       Как во снах, так и наяву она держит его ледяными руками, отдаёт согревающее тепло и неспешно ведёт вперёд, заставляя оставить позади всё, что не давало ему спокойно жить.

***

      — Ты не должен себя ненавидеть.       Гермиона говорит очень тихо, но в небольшой комнатке её отчётливо слышно. Её ладони обнимают колени, а сама она прячется под спадающими на лицо прядями, при тусклом свете керосиновых ламп кажущимися очень тёмными.       Этот разговор даётся ему крайне тяжело — Джонатан нервничает, хоть со стороны напоминает каменное изваяние, и если наедине с собой затрудняется описывать свои ощущения, то с Гермионой это в тысячи раз сложнее. Однако он намерен быть честным — и чем бы этот разговор ни обернулся, а в чувствах к ней он абсолютно уверен.       — Ты считаешь меня легкомысленным?       Гермиона издаёт смешок и отрицательно мотает головой, покачнувшись взад-вперёд.       — Помнишь, мы однажды обсуждали с тобой «Грозовой перевал»? Ты тогда был крайне задумчив, и я, конечно же, поняла, что ты задумался о том опыте, который случился в твоей жизни. Я об этом не знала и вряд ли имела право знать, пока ты сам не решился мне рассказать — я ценю твою честность и то, что ты доверяешь мне свои переживания. И поверь, ты точно не создаёшь впечатление легкомысленного человека. Однако ты… сильно зарываешься в себе. Ты не можешь ненавидеть себя за то, что кто-то рассчитывает на тебя или… твои чувства. Ты никогда не сможешь сделать то, чего не чувствуешь по отношению к другому человеку. Если ты испытываешь злость, то ты её выразишь, верно? Если ты испытываешь нежность, то ты выразишь её. Но ты никогда не выразишь то, чего не испытываешь. Поэтому не имеешь права ненавидеть себя за это. Даже актёры долго примеряют на себя роль и вживаются в неё, чтобы произвести то, что от них требуется. А ты не актёр и играть перед кем-то, например, перед Блэк, тебе не за чем. Как и ненавидеть себя за то, что ничего не чувствуешь к ней. Какой тогда в этом смысл?       Джонатан вновь и вновь ощущает, как с глухим хрустом в груди трескается сердце — разве он заслужил настолько понимающую Гермиону? Вместо того, чтобы выразить каприз, взволноваться или даже приревновать, она не просто пытается, а буквально понимает его и объясняет довольно банальные вещи, которые его сердце и разум не могут примирить в себе.       — Не думаешь же ты, что в этой ситуации оказался той самой Кэтрин? — продолжает Гермиона, будто зная его ранние мысли на этот счёт. — Весь сюжет — плохой пример для твоей ситуации. Это не то, слышишь? Каждый человек заслуживает счастья и ни в коем случае не должен стучаться всю жизнь в одну и ту же наглухо запертую дверь. Это всего лишь значит, что твой ключ не открывает тот самый замок, поэтому не следует тратить на это ни времени, ни сил. Вспомни, разве Кэтрин была счастлива в итоге? Она по-прежнему обманывала себя в чувствах к Хитклиффу, а ещё и его самого. А как она померла? — Гермиона замолкает и долго пристально смотрит на него исподлобья, затем показывает слабую улыбку и протягивает к нему руки, приближаясь. — Ты не заслуживаешь того, чтобы тратить свою жизнь на страдания о том, что тебе не принадлежало и не может принадлежать. Это не твоё, так оставь и перестань ненавидеть себя за это. Ситуация с Блэк — это всего лишь твой личный опыт, который ты переживаешь, извлекаешь из него уроки и оставляешь позади.       — Выходит, и ты — мой опыт? — хмыкает Джонатан, прижимая Гермиону ближе к себе.       — С этой точки зрения — да, — со смешком соглашается она.       — Тогда пусть он не заканчивается никогда.       Неожиданно Гермиона резко отстраняется и, внимательно заглядывая ему в глаза, серьёзно произносит:       — Я знаю, что тебе нужно.       Джонатан приподнимает брови, выражая всю свою заинтересованность.       — Мы заведём тебе кота, — со знакомой неуступчивой ноткой в тоне заявляет она. — Буквально в эти выходные сходим в Хогсмид и выберем кота.       — Почему кот? — посмеивается он, несерьёзно относясь к неожиданной затее. — И зачем он мне?       — Он будет пушистым, мягким, ты будешь его гладить и с ним не будешь чувствовать себя ненужным. Тебе будет о ком заботиться и кого любить.       — Мне уже есть о ком заботиться и кого любить, — прикасаясь губами к нежной щеке, возражает Джонатан.       — Мы будем делать это вместе, — ловко находя компромисс, отзывается Гермиона и поднимает на уровень глаз своё запястье: на нём утончённый золотой браслет с маленькой подвеской, на которой теперь болтается маленькая золотая пятиугольная звезда. — Сегодня утром ты подарил мне это, и я хочу ответить тем же.       — В виде кота? — со смешком переспрашивает он.       — Это будет необычный кот: мы научим его тому, чтобы он всегда приводил тебя ко мне.       Джонатан смеётся и всё так же не воспринимает затею всерьёз.       Нет, конечно, они обязательно заведут волшебного кота — эта идея с каждым мигом кажется довольно милой и… семейной?       — Не говори так, будто однажды мне придётся потерять тебя.       — Не буду, — с извиняющимся видом Гермиона поджимает губы. — Но мы всё равно научим его находить тебя или меня.

***

      С недавнего времени Джонатан считает дни: за какое их количество мгла не опускалась на глаза, а его не атаковывала лихорадочная болезнь.       Таких перевалило за пять и сегодня наступил шестой: он широко распахивает веки после длительного сна, мгновенно прокручивает воспоминания, цепляясь за каждый миг и неразборчивый сюжет, задумчиво улыбается и чувствует себя в полном порядке. Ласковые сны вдохновляют и вдыхают в него жизнь, знание, что вскоре он увидит Гермиону за завтраком, придаёт сил.       Откровенно говоря, он уже забыл, каково просыпаться день ото дня живым.       Эти дни важные, запоминающиеся — он старательно фиксирует их в голове и отчётливо осознаёт, что ни разу с ним не случился жар, не настигали галлюцинации и не захватывали тоскливые грёзы.       Будто он выбрался из ловушки собственного сознания, в которой больно и невыносимо — в которой не хотелось существовать.       Выходной и поход в деревню — в Большом зале слишком мало студентов, все разбежались по своим делам или до сих пор греют постель в приятных снах. Только Джонатан не изменяет своим привычкам: так же рано поднимается на завтрак, хлебает крепкий кофе — чёрный и без сахара, как любит Гермиона и теперь он, — и ждёт, когда же яркое сияющее пятно, в образе которого заключена его спокойная и разнеживающая жизнь, появится в кругозоре.       Никого из ребят на завтраке нет, только через некоторое время к столу приближаются Вальбурга и Лукреция, желают ему доброго утра и принимаются за тосты.       Всю неделю Джонатан неоднократно отмечал, что при виде Лукреции не испытывает того, что ранее его до боли в груди тревожило. Она не хмурая и не обидчивая — как всегда приветливая, жизнерадостная и вольная, как ветер. Её нисколько не беспокоило то, что Джонатан появлялся в её кругозоре с Гермионой — она даже не сплетничала, как раньше всегда обожала этим заниматься.       Лукреция просто была — оставалась такой же, какой он запомнил её когда-то давно, когда они только начали хорошо общаться.       И сегодня, глядя на неё, Джонатану приходит в голову мысль, что он сам воссоздал в своём разуме нерешаемую головоломку: он слишком восприимчив и чувствителен, обвиняя и укоряя во всём себя. Не она, а кажется, он не давал жить сам себе, день за днём проводя в болезненных мыслях и прозябая в отвратительных чувствах, напоминающих о собственной никчёмности и вечной обречённости.       Всё было не так.       Всё было выдумано им — он не мог примирить себя, поверить всему, что с ним происходило.       Кажется, он очень хреново переживает смену образа жизни, чем и было всё то, что случилось с начала лета до недавнего момента.       Но сейчас, видимо, он это пережил.       И чувствует, как перевернёт последнюю страницу и поставит на прошлом заключительную точку.       — Джо? Собираешься в Хогсмид? — неподалёку раздаётся заводной тон Лукреции, и от него уже не стынет в жилах кровь, а восстанавливающиеся нервы не дёргаются, как от скрежещущего неприятного звука.       Он молча кивает, бросая на сокурсницу белый взгляд, и смотрит в полупустую чашку.       — Есть планы? Мы с Вальбургой решили собрать всех наших — всё-таки последний месяц перед выпускным…       Джонатан поднимает взгляд сначала на неё, затем на Вальбургу, спокойно цедящую клюквенный сок, и улавливает её подначивающий взор.       — Я бы с радостью, но… честно говоря, у меня немного другие планы на сегодня.       — Если у тебя планы с Грейнджер, то никто не против её присутствия, — Вальбурга всегда держится уравновешенно, предприимчиво и своей природной аурой величественности вызывает только признательные ощущения.       Она очень приятный человек, если действительно хорошо относится к собеседнику, и Джонатан явственно испытывает это каждый раз, когда та обращается к нему.       — Спасибо, Вэл. Ничего не обещаю, но можешь сказать где и во сколько. Возможно, будем.       Вальбурга некоторое время пристально смотрит на него, за тёплым взглядом пряча пронзительный холодный, а затем неспешно достаёт маленький кусок пергамента, перо и пишет на нём что-то, после чего протягивает ему, кивая.       — Вот здесь, чтобы ты не забыл, если вдруг решишься.       Джонатан показывает ей признательную улыбку, складывает пергамент и прячет в карман, а затем улавливает на периферии зрения сияние, и взгляд магнитом притягивается к вошедшей Гермионе.       Не думая, он поднимается из-за стола, стремительно направляется к ней и как всегда не в силах сдержать блуждающую улыбку — она ярче июньского солнца, под лучами которого он окончательно отмёрз и в удовольствии раскрывается и цветёт.       Джонатан неоднократно составляет ей компанию за её столом, допрашивает о каждой книге, которую она берётся читать, сетует на огромное количество потребляемого кофе, а после этого пьёт его с ней, получая ответный полунасмешливый укор. День за днём это входит в привычку — это становится неотъемлемой частью жизни, как и совместные занятия, на которых они занимают одну парту, как и вечерние прогулки по окрестностям замка, в которых они всё время разговаривают, узнавая друг друга лучше и лучше, как и торчание в библиотеке в подготовке к аттестации, как и тайные встречи в их укромной комнатке на верхнем этаже, в которой они блаженно предаются чувствам и изучают друг у друга не только души, но и тела.       Сегодня ярко светит июньское солнце, и они направляются в Хогсмид. Первым делом Гермиона ведёт его в магазин с живностью, где их встречают крикливые совы, а по прилавкам с кормами перебегают коты и кошки, по-разному встречая посетителей. Одни шарахаются и забиваются куда подальше, другие, наоборот, ластятся, призывая приручить их, и только один огромный пушистый кот рыжей окраски с приплюснутой мордой смотрит на всё со скукой и даже неудовольствием. Он напоминает маленького тигра, только с особенно пушистым кончиком хвоста.       Джонатан замечает его сразу и некоторое время с любопытством рассматривает довольно крупную тушу, которой будто от жизни вообще ничего не нужно, в то время как Гермиона тихонько посмеивается над тем, как две совы не могут поделить лакричную палочку, перетягивая в клювах сладость.       Когда они достаточно долго осматриваются, к ним подходит пожилая женщина и спрашивает, что их больше всего заинтересовало. Гермиона пожимает плечами и натыкается взглядом на огромного кота, немигающе смотрящего на неё в ответ.       — Он мне нравится, — сообщает Джонатан, почти эфемерно приобнимая Гермиону за плечи и опуская на неё выжидающий взор.       Она долго рассматривает его и молчит, на что он добавляет:       — Пушистый и мягкий — как ты и хотела.       — Это полуниззл. Он ещё совсем молодой, — поясняет приятная старушка, приманивая кота, но тот никак не реагирует, а продолжает неотрывно смотреть в глаза Гермионе.       — Он… — наконец неуверенно начинает та, а после отводит растерянный взгляд от полуниззла и обеспокоенно спрашивает: — Он точно тебе нравится?       Джонатан кивает, и оба обратно переводят взоры на кота: будто поняв их, он неспешно поднимается с мягкой подушечки, лениво выгибается и только после уверенно направляется к ним по прилавку, вышагивая так, будто царь зверей, возомнивший себя львом.       А после Гермиона долго спорит, что это подарок ему, на что Джонатан ни за что не соглашается, чтобы та оплачивала кота. В итоге он оказывается непреклоннее её — аккуратно берёт кота на руки, всучивает Гермионе здоровый ком шерсти и рассчитывается со старушкой, после чего оба выходят из магазинчика и переглядываются друг с другом, поджимая губы и едва сдерживая смех.       — Как назовём? — улыбчиво тянет Гермиона и с воодушевлением смотрит на кота, почёсывая ему пушистое ушко.       — Он тяжёлый — давай его мне, — осторожно забирая из рук огромную тушу, произносит Джонатан, и та спокойно передаёт ему, не отрывая ласкового взора от приобретения.       — Мне хочется назвать его Глотик — он похож на тигра, а тигр — настоящий хищник.       — Ещё и нас с тобой заглотит, — поддерживает Джонатан, и оба разражаются смехом.       А после он останавливается, стискивая кота в руке сильнее, и другой притягивает к себе Гермиону, обнимая обоих.       — Спасибо, — шепчет ей в пушистую каштановую макушку и оставляет поцелуй. — Теперь у меня два пушистика.       Гермиона смеётся и слегка отстраняется от него, чтобы поймать его взгляд.       Её глаза красивые — сверкают счастьем и наполнены жизнью; улыбка тёплая и понимающая — её хочется наблюдать всегда и каждый момент запечатлеть в памяти, чтобы ничего не стиралось никогда.       И пристально наблюдающий за ней Глотик наверняка считает точно так же.