Vampires. A story of three lives and one death.

Большое окно гостиничного номера было открыто настежь, от чего в комнате отчётливо тянуло прохладой. Человек, запахнув на себе плотную чёрную куртку, из-под которой торчали полы пушистого свитера, чуть нахмурившись, спал, забравшись с ногами в большое кресло. Светлые волосы беспорядочно выбивались из-под полосатой шапки. — Ты ведь должен был его разбудить, — проговорил мужчина с длинными светлыми волосами, приседая перед креслом и, наклонив голову к плечу, внимательно вглядываясь в расслабленное лицо, — но вместо этого погрузил в ещё более глубокий сон, чем тот, в котором я вас здесь нашёл. — Главное, он собрался. Теперь пусть отдыхает, — так же тихо ответил ему второй, находящийся в комнате. Ровные тёмные волосы были коротко подстрижены, и лишь сзади их длина чуть прикрывала шею. — Сам ведь знаешь, что перед рассветом мне всё ещё трудно поддерживать иллюзию. И сегодня днём мне понадобится в этом твоя помощь. — Хорошо, но именно поэтому я говорил вызвать кого-то из особняка и возвращаться. — Он захотел остаться и вернуться вместе с тобой. — И тот внезапный дождь был лишь случайностью? — Ты ведь знаешь, что нет. Человек в кресле беспокойно зашевелился, что-то бормоча, но так и не проснулся, лишь сильнее свернулся, кутаясь в одежду. Длинные чёрные ресницы дрожали, отбрасывая тени на зарумянившиеся во сне щёки. Те, кто находились в комнате рядом с ним, теней не отбрасывали. В небольшом зеркале на стене рядом с ванной отражалась лишь одна фигура, крепко спящая и не догадывающаяся пока ни о чём. — Сколько ты ещё собираешься молчать? Ждёшь, пока он сам всё поймёт? — вновь заговорил темноволосый, пока его собеседник бережно поднял расслабленное тело на руки, прежде чем направиться к двери. Говоривший послушно пошёл следом. — Думаешь, из-за того, что он уже будет знать часть правды, вернувшиеся воспоминания окажутся менее болезненными? Что если нас не окажется рядом, когда это случится? — Ни ты, ни я не знаем, когда именно это случится. — Но я знаю, что он достаточно сильный, чтобы вынести это. *** Когда Сонхва открыл глаза, ему показалось, что приснившийся сон смог найти лазейку и просочиться в реальный мир. В этом сне он бродил в каком-то странном лесу. Знакомом и чужом одновременно. Залитом белёсой кисеёй тумана, настолько густой, что, протянув руку, можно было почувствовать влажный шёлк опустившейся дымки. Что было странно, находясь почти по грудь в этом молочном океане, он не чувствовал промозглого, пробирающего до костей холода, который обычно появляется, стоит попасть в подобное явление. Нет. Туман был мягким, почти тёплым. Густые клубы ластились к пальцам точно живые, чтобы в следующий момент стать ещё плотнее. Обрести форму. Первым, что он увидел, были руки. Тонкие и бледные. С изящными стилетами длинных ногтей на красивых пальцах. Они соткались из тумана, перехватывая его собственные. Сжали крепко, но бережно. Знакомо. «Ты всегда возвращаешься ко мне. Не боишься?» Затем появилось лицо. Бескровно-белое, как всё тот же туман. С алой тенью красивых губ и яркими искрами в карминово-чёрных глазах, спрятанных в тени тёмных ресниц. Тяжёлый шёлк чёрных волос струился по плечам точно саван, почти теряясь на фоне бархатного плаща. Сонхва знал его. Любил. «Ты ведь всегда ждёшь меня здесь, так с чего бояться?» Голос был одновременно похож и не похож на его собственный и звучал совершенно чужим. Кажется, он говорил на языке, который Сонхва не знал, но отлично понимал. Перехватившие его пальцы руки никуда не исчезали. Мягкие и прохладные так туман. Они долго шли в этом тумане. В густой тени леса, старательно обходя места, где сквозь густые кроны деревьев пробивались снопы света, разрывая соборную полутьму чащи. Они там были одни. И никто не способен был видеть, с какой нежностью смотрели в ответ рубиновые глаза. Никто не слышал слова, что были произнесены чарующим бархатным голосом. Они шли, переплетя пальцы. Находя порой губы друг друга. Не спеша разрывать объятия. Им казалось, что времени у них ещё много и никто не в силах его оборвать. Им казалось… Но сон таял. Сон тонул в волнах тумана; пальцы Сонхва тонули в длинных прядях цвета воронова крыла. Сон растворялся во всё густеющей тьме обступившего их леса; Сонхва растворялся в объятиях, в их всеобъемлющей, не поддающейся описанию нежности. Сон таял. Таял и Сонхва, целуя губы цвета самых редких кораллов. Таял в руках, которые… Которые…. Руках, которые осторожно прижимали его к чужой груди. Первые несколько секунд лицо несущего его человека показалось неуловимо похожим на то, другое, — лицо из сна. Но сон ушёл. Он растаял, как и воспоминания о нём. Воспоминания о Нём. Ёсан нёс его по спящим коридорам особняка. Нёс мимо слепых окон, за которыми ночь всё ещё густо сплетала свою канву из мрака, звёзд и тонких лучей молодой луны. Нёс под незажжённым хрусталём люстр под потолком, довольствуясь лишь неясным светом ночи из окна. — Ёсан? — Ты проснулся? Прости, я старался быть осторожным. Вопреки поднявшемуся в груди смущению и осознанию того, что его сейчас несут на руках, Сонхва не стал просить о том, чтобы его снова поставили на землю. Почему-то этого не хотелось. Слишком уютно было в чужих руках. Так спокойно и хорошо. Так похоже на… Похоже на что? Откуда он помнит это ощущение? — Нет, я не проснулся, — проговорил он чуть тише, вновь прикрывая глаза и прижимаясь к чужой груди. Сверху раздался чуть слышный смешок. — Тогда спи. — Да. Я должен снова вернуться в тот сон. — Что за сон? Сонхва? Но он уже снова спал. Убаюканный звуком приглушённых ковром шагов. Уверенный в том, что снова найдёт его там. Найдёт кого? Кто это был? Чью руку он сжимал так крепко? Что за лицо он видел? Знакомое, родное до самой последней черты. Но, проснувшись, он не мог вспомнить ничего. Чьё имя повторял в этих снах раз за разом? Чьи слёзы потом текли по его обожжённому лицу? «Они все называли тебя чудовищем. Бездушным зверем, не способным на сострадание и скорбь. Так что же? Почему единственным, кто оплакивает меня, оказался именно ты? Зверь без сердца, которое обливалось кровью утраты после того, как моё собственное — биться перестало. Нет. Они неправы. Во всём мире ты был единственным, кто любил меня». Прежде чем окончательно провалиться в этот мир грёз, он чувствовал прикосновение чужих губ к своим. Сон или реальность? Был ли это Ёсан, который нёс его молчаливыми коридорами? Или тот другой — человек из сна. Кто целовал его? Когда Сонхва в следующий раз открыл глаза, за окнами уже давно наступило утро. Как и вчерашний вечер, оно было расчерчено косым пунктиром дождя. Серое и прохладное. Направляясь в ванную и приводя себя в порядок, Сонхва ещё долго не мог избавиться от чувства, что остатки сна всё ещё преследуют его, находят своё странное, искривлённое отражение в деталях реальности. Собственное отражение в зеркале, казалось, порой плыло за запотевшим от пара стеклом, неуловимо менялось, обретая черты того, кем он был во сне. Но стоило провести рукой, стирая капли конденсата, как эта иллюзия исчезала. «Наверное, не до конца проснулся». Но окончательно проснуться ему всё же пришлось. Причём резко и достаточно неожиданно. Когда всё то же большое зеркало совершенно однозначно и ясно продемонстрировало тёмно-красное пятнышко под ключицей, а затем ещё одно — чуть выше груди. «Отличный звук… Повторишь для меня?» Раскрасневшееся после горячей ванны тело, кажется, мгновенно вспыхнуло её ярче. Всё ещё находясь под потоком нахлынувших на него воспоминаний, Сонхва невольно опёрся руками о белый мрамор призеркального столика, в каком-то оцепенении наблюдая за тем, как со свесившихся перед глазами прядей капает вода. Вчера они не зашли слишком далеко, но случившегося уже было достаточно, чтобы от прежней иллюзии «просто-хороших-друзей» ничего не осталось. Просто-хорошие-друзья не целуются так, что даже на следующее утро на губах можно почувствовать отголоски этих прикосновений, а в отражении можно насчитать почти полдесятка следов засосов. Это только те, что Сонхва пока смог рассмотреть. — И они уж точно не дрочат друг другу в гостиничных номерах, — почти обречённо пробормотал Сонхва в поднесённые к лицу ладони. — Чёрт, я ведь просто хотел поговорить! «Вот и поговорили», — злорадно поддакнуло сознание, совершенно не помогая своему хозяину с его внезапными муками совести. Но сидеть в ванной вечно он не мог, так же, как и прятаться в своей комнате. Пусть постояльцы дома уже привыкли, что он может полдня просидеть за ноутбуком, но пока что Сонхва не мог припомнить хоть один из таких дней, кроме первых пары недель его пребывания здесь, чтобы он не пересекался хоть с одним из мужчин. Плюс ко всему, следовало всё же поговорить с Хонджуном. И тут Сонхва вспомнил о том, что вчера его приглашали в мастерскую, расположенную в одной из башен особняка. Лучшего способа встретиться наедине придумать было трудно, а потому, приведя себя в порядок, что подразумевало выбор водолазки, которая хоть минимально будет перекрывать засосы на шее, писатель вышел из комнаты, на ходу нервно поправляя так и не уложенные до конца волосы. Когда ранее Ёсан говорил ему, что четвёртый этаж находился на этапе очередного ремонта, Сонхва представлял себе небольшие изменения: перестановку мебели или что-то в этом роде. Но когда он поднялся по лестнице, то увидел непривычные для этого места голые стены и полное отсутствие ковров. Не было похоже, чтобы прямо сейчас кто-то действительно активно вёл строительные работы. На этаже стояла абсолютная тишина, однозначно давая понять, что кроме Сонхва там больше никого нет. Выйти на западную башню можно было только этим путём, потому Сонхва ничего не оставалось, кроме как осторожно обходить большие деревянные коробки, похожие на те, в которых обычно перевозят статуи или мебель, и всё ещё обмотанные плотной плёнкой картинные рамы — некоторые из них, уже распечатанные, просто стояли прислонёнными к стене, но самих полотен в них не было. По появившейся привычке Сонхва попытался открыть по дороге несколько дверей, но почти все из них оказались запертыми и лишь немногие поддались, но писатель не удивился этому факту, списав всё на тот же ремонт. Те комнаты, куда ему всё же удалось попасть, полностью отличались от всех остальных в этом месте, оказавшись больше похожими на склады самых разнообразных вещей. Так в одной комнате кто-то, кажется, собрал больше двух или трёх десятков канделябров и подсвечников, от чего Сонхва невольно задумался о том, что всех этих предметов интерьера действительно мало в доме, где подобные им безделушки были в изобилии. Ещё одна из открывшихся дверей вела в некое подобие библиотеки, которая, впрочем, явно таковой не являлась. Книги были связаны в стопки или просто громоздились на всех возможных поверхностях. Кроме того, в комнате не оказалось ни столов для чтения, ни кресел или стульев, на которых можно сидеть. Всё занимали книги и, если присмотреться внимательнее, связки бумаг — от пола до потолка. На некоторых уже собралось достаточно много пыли, и они пожелтели от времени, другие выглядели совсем новыми. Учитывая свой недавний опыт с найденным дневником, Сонхва сделал себе заметку вернуться в это место. Ёсан говорил, что он может спокойно заходить в любую из открытых комнат, а значит и сюда можно будет прийти снова. Быть может, он сможет найти что-то связанное с автором дневника. Ещё несколько комнат, в которые ему удалось попасть, были очень похожи друг на друга. Пара просто пустых помещений, в которых не было ничего, кроме голых оконных рам, через которые в комнату лился тусклый уличный свет. В одной стояли неясные силуэты с накинутыми на них полотнами, заглянув под одно из которых Сонхва увидел белый мрамор статуй. Последняя комната, куда ему удалось попасть перед витой лестницей, ведущей в западную башню, была полным полна зеркал. Больших и маленьких. Заключённых в тяжёлые рамы с позолотой и самых обыкновенных — лишённых каких бы то ни было украшений. Они просто стояли прислонённые ко всем четырём стенам комнаты. Сделав шаг внутрь, Сонхва тут же отразился в десятках поверхностей, которые, зеркаля друг друга, создавали бесконечные лабиринты, рассмотреть край которых было невозможно. Идеально-гладкие или же наоборот — уже покрытые тёмными пятнами облупившейся изнутри отделки, они все тускло поблёскивали в свете одного-единственного окна, на подоконнике которого лежала связка писем и бумаг. Чувствуя себя неуютно в этой комнате, он поспешил покинуть её, оставляя это зеркальное царство вновь отражать лишь собственный лик. Вопреки его опасениям, лестница не оказалась в состоянии ремонта. Закручиваясь крутой спиралью, она стремительно шла вверх, заканчиваясь одной-единственной дверью, повернув ручку которой, Сонхва оказался совершенно в другом мире. Полнейший хаос творца, где у каждой брошенной по случайности безделушки было своё особое место. Во всём этом безотчётно и полностью отражался тот, которого он хорошо знал. Оказалось, что под куполом башни располагалась лишь одна комната, большая и просторная, она являла собой почти идеальный круг, потолок которого частично состоял из стекла, сквозь которое можно смотреть на затянутое сейчас тяжёлыми тучами небо. Было тихо, как и на всём этаже, разница была лишь в том, что здесь более отчётливо можно было услышать стук капель о крышу, увидеть их растянувшиеся дорожки следов вдоль плотного, чуть отдувающего синевой стекла. Хонджуна здесь не было сейчас, но Сонхва видел его. В подобранных палитрах цветов на стоящих у стены полотнах, в характере самих рисунков, отражающих абсолютный упорядоченный хаос мазков и штрихов. В истрёпанных кистях, торчащих почти из всего, во что их можно было поместить. В запятнанном краской старом ковре. В нарисованном прямо на стене силуэте. Сонхва подошёл ближе, чтобы внимательнее рассмотреть угольные росчерки, оставленные словно случайно и небрежно, но неуловимо передающие очарование образа. Он не мог понять, кто изображён на нём, лишь вспомнил краем сознания, что где-то видел его раньше: мягкий полог длинных волос, овал лица и линия губ. Кто это был? Часть натянутых на подрамники полотен оказалась просто отставлена в сторону и Сонхва не удержался чтобы не рассмотреть и их. Пейзажи, портреты, зарисовки фасадов зданий или просто абстракции, которые как раз-таки «простыми» не являлись. Во всём этом отчётливо тянуло знакомым ему характером, как в той комнате с зеркалами, в каждом из которых он видел себя. Так и теперь. Каждое полотно ясно и чётко давало рассмотреть в себе отражение того, кто его создал. Двигаясь и рассматривая картины, Сонхва почти полностью успел обойти комнату, прежде чем заметил, что за загромождением нескольких мольбертов и небрежно накинутых на них полотен, очевидно служивших фонами, стояла высокая бумажная ширма. Два из её сегментов, выполненные на восточный манер и раскрашенные, кажется, тушью, изображали что-то абстрактное, в широких росчерках краски можно было рассмотреть что-то вроде круглого бумажного фонарика, к которому стремилась одинокая изящная бабочка. На третьей створке стремительной рукой сверху вниз тянулись каллиграфические строки. Невольно пожалев о том, что не взял с собой телефон, чтобы иметь возможность их перевести, Сонхва заглянул за ширму. Там тоже были картины, но все они оказались накрыты белым атласом. Он уже потянулся, чтобы приподнять ткань, когда из-за спины раздался знакомый голос: — «Мотылёк сгорел? Но важнее, что он решился Лететь на свет». Это на случай, если ты вдруг хотел узнать, что там написано. — Хонджун? — Сонхва резко обернулся, но тут же оказался пойман в крепкие объятия. Он притянул его к себе сразу же, не давая времени сказать ещё что-то или хотя бы вспомнить о том, для чего он пришёл сюда, и Сонхва податливо поддался этому порыву. Кажется, он слишком далеко ушёл на поводу у собственных страхов: Хонджуну не нужны были никакие объяснения. Никакие слова. Он умел объясняться без всего этого, одними прикосновениями. Поцелуями. Они не были похожи на вчерашние. Лёгкие и мягкие. Эти поцелуи не сжигали, не сводили с ума. Они тревожили сознание своими влажными прикосновениями, рождали в груди что-то светлое и тёплое, заставляя улыбаться в чужие губы. — Вижу, ты здесь уже успел осмотреться, — весело и чуть хрипло проговорил Хонджун, когда они отстранились друг от друга. Его руки всё ещё лежали на талии Сонхва, тогда как свои собственные конечности писатель, неожиданно даже для себя самого, обнаружил старательно перебирающими пряди на чужом затылке. Хонджун легко перехватил одну из его ладоней, притягивая к своей щеке и ластясь, точно довольный кот — Они выглядят просто прекрасно, кажется, — Сонхва чуть нахмурился, вспоминая и невольно проводя пальцами по мягкой коже, — я видел что-то похожее на первых трёх этажах. Те картины в большом аквамариновом зале — ты их нарисовал? — Было время, когда я очень увлёкся морем, — Хонджун улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. — А сейчас? Ты рисуешь что-то? Или посвящаешь себя полностью архитектуре? — Сейчас? — слегка покрасневшие губы растянулись в улыбке ещё шире, после чего легко прикоснулись к чужому запястью, заставляя Сонхва вздрогнуть от внезапного поцелуя. — В архитекторском деле я думаю взять небольшой перерыв. — И чем собираешься заняться? — Тобой. — Что? — Сонхва почувствовал, как из-под воротника кофты ползёт предательский румянец. — Я хочу написать твой портрет, Сонхва. Если ты позволишь. Не то чтобы Сонхва хоть минимально расценивал свои шансы отказать этим хитрым тёмно-коньячным глазам, но просьба совершенно точно застала его врасплох. Хонджуну пришлось переспросить ещё раз, лишь после чего Сонхва смог выдавить из себя заторможенный кивок. После его вновь взяли за руку и утащили прочь от ширмы, на которой нарисованный тушью мотылёк всё летел и летел на свет нарисованного фонаря, где нарисованный огонь обязательно опалит хрупкие крылышки. «Мотылёк сгорел? Но важнее, что он решился Лететь на свет».