Vampires. A story of three lives and one death.

Обычно в это время Сонхва сидел за ноутбуком, уверенно и планомерно приближая финал создаваемой им истории. Текст теперь набирался с такой скоростью, какую писатель не мог припомнить даже в пору, когда считал, что находится на пике своей продуктивности. Теперь же стало понятно, что прежние темпы были лишь лёгкой прогулкой. С того самого раннего утра, когда Ёсан нёс его на руках в комнату, встретиться им так и не довелось, хоть хозяин дома и обещал, что они поговорят о том, что происходит между ними. Но прошло уже два дня, а разговор так и не состоялся, кроме этого Ёсан вообще исчез из его поля зрения. Хонджун оправдывал его отсутствие срочными неотложными делами, тогда как Сонхва отчётливо казалось, что всё обстоит совсем иначе. Ёсан ведь не избегает его? Сонхва не помнит, как он забирал их из отеля той ночью. Спросонья его память вообще мало что зафиксировала, и всё произошедшее тогда он помнит лишь в смутном тумане. Вот Хонджун его будит мягким поцелуем в висок и словами о том, что им пора собираться, ведь Ёсан прибудет уже через двадцать минут — его голос спокойный и тихий, а от слов вовсе не хочется просыпаться, а лишь дальше нежиться в ласковых объятиях. Его собственная одежда, принесённая из ванной — тёплая после сушки, ещё почему-то неуловимо пахнущая давно уже закончившимся дождём и выпитым кофе, тем самым кофе на террасе кафе, где Хонджун осторожно перехватил его руки своими и поцеловал. Руки. Руки Хонджуна, кажется, помогали ему тогда с непослушными пуговицами на одежде, а затем они же накинули на плечи уже знакомую кожаную куртку. Из приоткрытого окна тянуло ночной прохладой, от чего Сонхва, уже полностью готовый, сильнее кутался в пахнущую чем-то знакомым кожу и чувствовал, что засыпает снова. Фигура Хонджуна ходила по комнате и собирала оставшиеся там вещи, Сонхва изо всех сил старался бодрствовать, но понимал, что сон сильнее. Комната всё больше тонула в опускающейся пелене сна. Очертания мебели плыли и растекались цветными кляксами пастельных тонов, а свет зажжённой лампы под потолком всё тускнел и тускнел. И в этом неясном свете менялась и фигура Хонджуна, становилась словно чуть выше, острее, тоньше. Прежде чем Сонхва окончательно провалился в дрёму, ему показалось, что драгоценная платина волос обратилась чёрным золотом, а всегда тёмные глаза стали светлее — вместо крепкого кофе там горел солнечный янтарь. Это всё было во сне, сопротивляться которому он не мог, как ни старался. Сквозь его плотную пелену он слышал чьи-то голоса, чувствовал нежные прикосновения к собственным волосам. Его кто-то нёс куда-то, а где-то далеко-далеко, за гранью подступающих сновидений рычал мотор уже знакомого автомобиля. Чьи-то надёжные объятия. Снова прохладные губы у самого виска. Невнятные силуэты деревьев за окнами быстро мчащегося авто. Деревья. Смытые и далёкие. Покрытые плотной пеленой тумана. Сон окончательно забрал его себе. А на следующий день он уже проснулся в собственной комнате, и о прошедшей ночи напоминал лишь лежащий в кресле гостиной пакет с логотипом магазина техники, где находилась недавно купленная зарядка, а ещё — сложенная на столике полосатая шапка с забавно торчащими ушками. Нужно было идти к Хонджуну, как он и обещал, а потому не было времени зацикливаться на собственных снах, к тому же Сонхва уже чувствовал, что привыкает к собственным ночным видениям. Да, порой они пугали, заставляя просыпаться с застывшим криком на губах, но всё чаще ему снилось другое. Приятное. Нежное, как лепестки белых цветов. Те руки, сотканные из тумана. Тот… человек? Кто это был? Но реальность всё равно нуждалась в более подробном изучении, и оттого у Сонхва не было времени заботиться о мире грёз, ведь совсем рядом находились те, кто совершенно точно не были сотканы из тумана и не приснились ему. Вот только если Хонджун с той ночи постоянно находился рядом, то Ёсана теперь ещё следовало найти. Никто из тех, кого он спрашивал, не видел хозяина дома и понятия не имел, когда тот вернётся. Потому Сонхва уже которое утро просыпался и первым делом отправлялся узнать, не вернулся ли Ёсан, но, кажется, и сегодня всё осталось по-прежнему. Им нужно было встретиться. В тот вечер, когда они выезжали в город, Сонхва отчётливо показалось, что под «поговорим об этом» Кан имел в виду именно то, что происходит между ними троими. И если в серьёзности своих собственных чувств относительно обоих парней Сонхва с каждым днём утверждался всё больше, то происходящее между ними всё ещё казалось ему не понятным до конца. Из рассказов он уже знал, что знакомы они достаточно давно — «почти всю свою жизнь», если вспомнить слова самого Хонджуна, но вот связывает ли их нечто большее, чем просто дружба? Сонхва не мог с уверенностью ответить на этот вопрос. Иногда ему казалось, что взгляды, которые эти двое бросают друг на друга, нельзя однозначно назвать просто дружескими. Так не смотрят всего лишь на товарища или на того, с кем тебя связывает просто многолетнее знакомство. Они слишком хорошо понимали друг друга. Слишком легко и слаженно взаимодействовали. Точно под той самой «многолетней дружбой» Хонджун тогда имел в виду, что каждую свободную секунду времени они проводили рядом. Ёсан безошибочно мог понять чужое настроение. Почувствовать перемену намного раньше, чем это пока что удавалось сделать Сонхва, хотя до этого он считал, что понял и знает Хонджуна достаточно хорошо. И, возможно, так и было, вот только это всё до невозможного далеко от того уровня связи, что невидимой нитью соединяла этих двоих. Хонджун улавливал эмоции Ёсана, казалось, даже прежде чем тот переступал порог комнаты; понимал его с полуслова или даже без них. Сонхва как заворожённый порой улавливал одинаковые жесты и привычки, что связывали их. Обычные мелочи, которые не бросаются в глаза, если не присматриваться, но Сонхва хотел понять их, а потому видел. Видел, как одинаково они поджимают губы, когда задумываются о чём-то. Как оба привычным жестом кладут книгу на стол, опустив её раскрытыми страницами вниз или всегда оставляют расстёгнутыми верхние пуговицы пиджака. В их кофе никогда не бывает сахара, а ещё — при поцелуе Сонхва уже привычно чувствует нежное прикосновение к собственной шее. Ровно на том самом месте, где всегда отчётливо можно найти биение пульса. Всё это рождало в душе странную догадку, верить в которую он пока что не решался, но выбросить из головы не мог. Как и не мог поверить в то, что подобное могло произойти с ним самим. Полюбить сразу двоих? Подобное казалось сумасшедшей, но всё же реальностью. Но что бы эти двое ещё и любили друг друга? Разговор, на который он шёл, должен был пролить хоть немного света на этот вопрос, а если Сонхва всё же решится спросить напрямую, то наконец-то и вовсе прояснит ситуацию, но будучи уже на полпути, он всё равно не был уверен до конца, стоит ли ему это делать. Всё, что происходит с ним в этом месте, казалось Сонхва пусть отчасти нереальным и странным, но совершенно не вызывало желания сбежать или по крайней мере прекратить всё это. Наоборот, писатель со странным смущением порой ловил себя на мысли, что специально не спешит заканчивать роман, ради которого, по сути, он и приехал в особняк. До последней главы оставалось всего ничего, а он всё переписывал и откладывал её, будто боясь, что как только поставит последнюю точку, ему придётся тут же уехать. Он отлично понимал, как глупо это звучит, но обычные для него рациональность и холодность будто остались дома, в той небольшой квартире на семнадцатом этаже новостройки. За пыльными шторами и только недавно обновлёнными дверями. В далёком городе, возвращаться в который не хотелось совершенно. В другой, старой жизни, которая всё сильнее теперь казалась лишь притворством, вынужденным ожиданием, через которое ему пришлось пройти, чтобы наконец-то осознать, что такое «жизнь» в полном понимании этого слова. Он понял это только теперь. Только рядом с ними. Кажется, именно здесь он понял, что такое настоящее вдохновение. Настоящий смех и привязанность. Настоящая безопасность, когда рядом есть тот, кто не позволит чужакам вести себя так, как им вздумается. Настоящее доверие, когда не страшно даже смотреть на пламя, которого боялся, кажется, всю сознательную жизнь. Только здесь он, кажется, впервые начал видеть такие яркие сны. Только с этими двумя вдруг увидел мир таким, каким и не представлял его узнать. Мечтал много раз, описывал в строках собственных произведений, но никогда не верил, что в реальности такое может быть. Кто-то действительно способен быть таким нежным и понимающим. Есть в мире кто-то, с кем не нужно стараться искать темы для разговора. С такими людьми можно молчать о чём угодно. Можно внезапно обсудить то, что беспокоит на самом деле. И даже спрятанный от всего мира огромный дом, окружённый многими милями леса, в их обществе не покажется подавляющим и пустым, а в самом деле всего за месяц начнёт ощущаться тем самым «домом», в который хочется возвращаться всегда, ведь там живут те, кто тебя всегда ждёт. Всё это казалось слишком сложным, но Сонхва и не нужно было понимать всех граней собственных чувств, чтобы принять их. Странно ли любить сразу двоих? Едва ли. Лишь страшно от того, что его вдруг могут поставить перед выбором, который может одним своим появлением разрушить все мечты и надежды. От какого-то хмурого молодого человека, которого он встретил в коридоре, все окна которого почему-то оказались сегодня наглухо зашторены, хоть на улице наблюдалась замечательная солнечная погода, Сонхва узнал о том, что хозяин дома всё ещё отсутствует, но прежде чем он успел спросить ещё хоть что-то, юношу окликнула появившаяся не пойми откуда Лидия, и тот, кого назвали Томом, поспешил к рыжеволосой девушке, после чего они скрылись за поворотом коридора, тогда как Сонхва, не зная куда себя деть, решил вновь прогуляться в саду. После той бури, что случилась в день приезда Хонджуна, сад действительно получил немало ущерба, но сейчас никаких следов уже видно не было. Дорожки и пруды были вычищены, сломанные растения — убраны, живая изгородь вновь создавала видимость непроходимой стены, хоть на следующий день после той непогоды представляла собой крайне печальное зрелище. Размышляя о своём, он просто шёл не разбирая дороги, но вскоре понял, где оказался, когда увидел уже знакомый арочный мостик, перекинутый через большой пруд. Пёстрые рыбы самых разных расцветок и размеров весело шныряли меж стеблей кувшинок, а прозрачная вода отбрасывала зеркальные блики на белоснежный камень мостика. Сонхва пошёл дальше, уже зная, что скоро попадёт на поляну с белыми ирисами. После того, как он бывал в этом месте с Ёсаном, ему не доводилось приходить сюда, а потому писатель был почти уверен, что от белых цветов ничего не осталось. Нежные, почти прозрачные цветы просто не могли пережить тех капризов стихии, что бушевала в последнее время, но он оказался не прав. Сонхва это понял, когда вдоль дорожки, по которой он шёл, сначала ему встретился один белоснежный цветок с широкими, полными жизни и света лепестками, затем второй, третий и ещё больше. Над длинными, покрытыми тёмно-графитовой пыльцой тычинками весело хлопал большими пудрово-лимонными крылышками мотылёк, словно не замечая присутствия человека рядом. Чем дальше он шёл, тем больше цветов видел. Казалось, что теперь их было даже больше, чем раньше и дорожка почти терялась меж сочных стеблей с тёмно-зелёными листьями. «Полностью уничтожить то, чему есть ради чего жить, не способна даже самая жестокая буря». Кажется, об этом писал автор того дневника. Или же так говорил Ёсан? Сонхва не мог вспомнить, просто шёл всё дальше и дальше, пока не оказался у входа в тот самый грот, двери которого охраняли глициния и плющ. Он без колебаний шагнул внутрь. На безымянном камне лежала пара белых ирисов. Совершенно свежих и полных жизни, точно их сорвали и положили сюда не больше чем пару минут назад. Но Ёсана не было в доме вот уже несколько дней, кто же тогда принёс цветы? Он подошёл ближе, внимательнее приглядываясь к надгробию и надеясь рассмотреть хоть какие-то опознавательные знаки, высеченные на камне, буквы, символы или хоть какой-то орнамент, которым принято украшать подобные сооружения. Но плита была абсолютно ровная. Идеальным прямоугольником она поднималась почти на метр над ровным каменным полом и не содержала на себе и крохи сведений о том, кто был под ней похоронен. «Там никого нет, — пронеслась в голове Сонхва быстрая, неуловимая мысль, от которой в груди тут же что-то больно кольнуло, — гроб пуст потому, что прошло слишком много времени. Предыдущее тело уже давно обратилось прахом». Предыдущее? Он не успел понять, откуда пришли эти мысли, когда заметил, что в дальней стене грота, которая так же, как и все прочие, казалось, полностью была увита побегами плюща, есть ещё одна дверь. Точнее проход, так плотно заросший зелёными стеблями, что рассмотреть его почти невозможно, учитывая совсем слабый свет внутри, куда солнце почти не пробивалось. Ведомый интересом, Сонхва пошёл туда, отодвигая в сторону зелёный полог побегов. Он вышел на ещё одну поляну. Более мрачная, она полностью пряталась в тени подступающего со всех сторон леса. Закат только начал опускаться на землю, а потому света в саду, где Сонхва гулял ранее было достаточно, но сюда он уже почти не доставал. Вокруг не было резных колонн или аккуратных дорожек. Даже ирисы здесь не белели на густом полотне высокой травы. Лишь ветер шелестел в самых кромках высоких деревьев, срывая иголки и листья и кружа их в воздухе. Казалось, что это было единственное движение в этом месте, единственное, в котором сохранилась жизнь, всё же остальное сбежало. Скрылось, как и свет дня за высокими елями и дубами, спряталось от холода, который, кажется, расползался по всей поляне от чёрного камня капеллы, стоявшей в самом центре. Сонхва замер у выхода из грота. Пальцы невольно сильнее сжались на ветвях плюща, от чего нежные листья тут же смялись и оторвались. Тёмный силуэт капеллы, казалось, тянулся до самого неба, стремясь достать своей островерхой крышей облаков. Большой шестиугольный крест, потемневший от времени и непогоды, мрачной тенью висел в воздухе, грозя в любой момент оборваться и разрушить хрупкое и будто невесомое на вид здание. Вся капелла точно была соткана из ажурных теней и мрачных провалов. Круглая розетка над самым входом давно уже оказалась лишена своих витражных стёкол, и лишь в некоторых местах металлическая рама сохранила осколки, которые теперь больше походили на острые зубья. Писатель невольно перевёл дыхание, чувствуя, как что-то вновь сжимается в груди, как липкий холодный страх забирается под манжеты рубашки и ползёт вверх по венам, стремясь поскорее поселиться в сердце. Чтобы избавиться от этого ощущения, он заставил себя двигаться, понимал, что должен так сделать, иначе сейчас просто сбежит отсюда точно испуганный ребёнок. Силуэт мрачного высокого здания, на фоне которого даже тёмный частокол леса не казался таким хмурым и пугающим. Точно то, что он мог встретить в тёмном предвечернем лесу, не шло ни в какое сравнение с тем, что его ждало за стенами капеллы. Сонхва шагнул вперёд, вопреки полной уверенности в том, что ноги давно уже покрылись льдом и намертво приросли к каменному порогу грота. Он пошёл вперёд, чувствуя, что чем сильнее его закрывает тень здания, тем больше в нём поднимается страх. Но чего он боится? Что может находиться там, за дверью с ручкой в виде креста? За приоткрытой дверью, из-за которой будто уже тянет свои щупальца пробирающий до костей холод. Холод склепа. Смертельный холод обжигающего пламени, в котором гибнет всё живое. «Не успел… Я не успел. Не успел. Прости. Если можешь. Прости меня, прости…» С глухим ругательством он развернулся, чтобы почти бегом броситься прочь. Прочь. Подальше от этого странного места, которое пугало ничуть не меньше, чем ставшие посещать его в последнее время кошмары. Прочь через грот с безымянным надгробием. Прочь через поляну, усеянную белыми кляксами ирисов. Кляксами? Почему? Только теперь он понял, что плачет. Остановившись лишь на том самом резном мостике, Сонхва позволил себе отдышаться и вытереть глаза. Что это было? Пальцы отчётливо дрожали, а с ресниц раз за разом срывались горячие капли. Чтобы успокоиться, он опустился прямо на нагретый за день камень моста, прислонившись спиной к резным перилам и как-то отстранённо наблюдая за причудливой вязью тени. Сколько он так просидел, Сонхва не знал. Просто дожидался, когда наконец-то успокоится заполошно бьющееся сердце, когда перед глазами наконец-то развеется мрачная тень покинутого здания, которое почему-то оказалось спрятано за тем гротом. Что там было? Почему в дальней части сада вообще оказалась заброшенная капелла? И почему в нём теперь появилось отчётливое чувство, что он слышал о ней раньше? Откуда? Кто-то рассказывал, но кто это был? Ёсан? Хонджун? Или же… От внезапной догадки Сонхва и сам не заметил, как оказался у дверей особняка. Сад и все его дорожки он почти пробежал, не обращая внимания, что несколько раз ветви деревьев черкнули по лицу. Коридоры, лестницы, двери, снова коридоры. Когда он добежал до дверей собственной комнаты, то дыхание уже совершенно сбилось. Дневник лежал там, где он его и оставил — на подоконнике в гостиной, с закладкой на том месте, где Сонхва остановился, но сейчас его интересовали уже прочитанные записи. — Какое число это было? Кажется, где-то в середине июля, когда он… — Сонхва на мгновение замер. Веер страниц бессильно застыл меж пальцев, — когда автор дневника принёс домой цветы, — его взгляд медленно поднялся к окну, за которым так хорошо просматривался окрестный сад, в котором цвело множество растений и красок. Сад, в котором преобладали… — Белые ирисы. Сонхва снова посмотрел в тетрадь в своих руках. Раньше он не задумывался об этом, но те цветы, что автор дневника вспоминал столько раз, это ведь были те самые белые ирисы, которые столь пышно засыпали сад своими лепестками неправильной формы? Но даже если цветы были просто совпадением, которое можно списать на случайность, то второе такое совпадение уже заставляло задуматься: «… в тумане я внезапно обнаружил себя у громадной каменной двери, похожей на те, что устанавливают в капеллах — она была чуть приоткрыта, и густой мрак, что царил в ней, показался мне в тот момент местом, где и была спрятана вся чернота этой ночи». «… вскоре каким-то образом мне удалось справиться с собой, и я положил пальцы на металлическую ручку, что была сделана в форме креста и отлита из потемневшего из-за времени материала — холод её вновь точно сковал…». — Это то же место, — почти прошептал Сонхва, усаживаясь на подоконник и бесцельно вглядываясь в ровные рукописные строки. — Тот самый «чёрный замок»? «После пожара, почти разрушившего это место где-то в начале прошло века, всё пришло в запустение», — так говорил Ёсан, когда рассказывал историю особняка. И если предположить, что хозяин дневника приехал к своей родственнице как раз в тот период, когда это место было заброшено, то это многое могло бы объяснить. Вот только… — Почему дневник оказался здесь? В надежде найти ответы он вновь вернулся к тому месту, где оставил чтение. В последнее время Сонхва совершенно забросил дневник, больше занятый собственными заботами, но вдруг вновь оказался увлечён написанным там, ведь теперь получалось, что события были вовсе не чьим-то вымыслом и происходили не просто где-то в окрестностях, а напрямую переплетались с местом, в котором он сейчас пребывал.

Сентябрь. Двадцать третье.

      Прекрасное и ужасное так тесно переплетены в этом мире.       Смерть ходит рука об руку с жизнью. Покой с хаосом. Красота с уродством. Ненависть и любовь.       Я никогда не замечал этого так отчётливо, как сейчас. Никогда так остро все эти противоречия не переплетались во мне самом. В том, кого я люблю больше жизни.       Он приходит ко мне каждую ночь, появляется из её чернил, когда все в доме засыпают, думая, что смогли запереть меня здесь. Но для Него никакой замок не проблема. Никакие стражи.       Он появляется на подоконнике то птицей, то зверем. Прилетает белой хрупкой бабочкой, заворожённой светом одной-единственной свечи, которую я всегда оставляю зажжённой. Не для Него, ведь Его глаза прекрасно видят в темноте. Для меня, чтобы не упустить момента, когда Он появится.       Он всегда приходит. Приходит и целует меня. Сильно. Глубоко. Так крепко, что становится больно от этих поцелуев. Он говорит, что эта боль — обычное явление и скоро она пройдёт. Пройдёт, как и наши вынужденные дневные разлуки. Он заберёт меня с собой.

Сентябрь. Двадцать пятое.

      Я так слаб.       С недавних пор моё здоровье просто в ужасном состоянии. Сил нет почти ни на что, и порой мне кажется, что даже писать эти слова для меня — самое настоящее испытание.       Что-то происходит вокруг, но я не успеваю понять. Не успеваю заметить. У меня всё меньше сил для этого.       Он стал меньше приходить, но даже если и приходит, то смотрит внимательно и будто бы с опаской. Почему?

Сентябрь. Тридцатое.

      Ночи всё холоднее.       Потому что уже конец сентября? Или потому, что я не видел Его уже четыре из них?       Наверное, второе.       Почему Он перестал приходить? Что я сделал не так? Быть может, что-то случилось с Ним самим?       Это незнание убивает меня, хоть силы и начали понемногу возвращаться. В последние несколько дней я чувствую себя куда лучше. Симптомы, которые очень походили на те, что возникали у жертв той самой болезни, отступили, но меня это не радует.       Одно хорошо. Тётка, перепугавшись за моё здоровье, совсем забыла о своих запретах и правилах. Если этой ночью Он снова не придёт, я сам пойду к Нему. Не могу оставаться в неведенье. Не хочу проживать ещё хоть один день без Него.

Октябрь. Первое.

      Этой ночью отправляюсь на озеро.

Октябрь. Третье.

      Когда-то мне казалось, что самое страшное в жизни — это её скоротечность.       Когда-то я действительно так считал.       Тогда я как дурак цеплялся за каждый миг, пытаясь увлечённо делать вид, что в этом есть смысл. Что в моей жизни есть хоть какая-то цель. Предназначение, ради которого не стоит сдаваться.       Что теперь? Теперь я даже не могу вспомнить, ради чего жил все эти годы. Что это было? Что заставляло меня просыпаться каждое утро и выходить из своей комнаты?       Где мне теперь найти этот самый смысл?       Он прогнал меня. Велел идти прочь и больше не искать Его.       За что Он так со мной? Где я допустил ошибку?       Ведь Он обещал никогда не покидать меня. Обещал, что мы всегда будем вместе. Я не могу поверить в то, что Он тогда лгал. Это не было ложью. Но что тогда произошло?       Ради чего мне теперь жить? Перелистнув следующую страницу, Сонхва нашёл вложенный туда лист бумаги, аккуратно сложенный, от чего было трудно заметить его раньше. Это оказалось небольшое письмо, или, если быть точнее — личная записка. «Моя дорогая госпожа К.       Поскольку ухудшение состояния больного произошло в ваше отсутствие, и у меня нет времени дождаться вашего возвращения из города, оставляю эту записку. Её должен передать слуга сразу же по вашему возвращении.       Вопреки тому, что состояние вашего племянника, казалось, пошло на улучшение и симптомы, которые наблюдались у других заболевших, отступили, теперь я вынужден констатировать, что его здоровью снова возникла угроза.       Только в этот раз дело не в болезни, природу которой до сих пор не смог определить ни я сам, ни знакомые мне коллеги. Ранки на шее, которые мне раньше пришлось наблюдать у юноши, уже почти затянулись, а с развившимся было малокровием помогли справиться принятые вами меры и строгий приём выписанных мною лекарств. Также, помимо прочего, вынужден добавить ко всему вышеупомянутому его недавнее странное поведение и явные признаки нервного расстройства.       Но, даже если упустить факт последнего, когда я на прошлой неделе навещал вашего племянника, его состояние было более чем удовлетворительным. Теперь же вынужден констатировать очевидные ухудшения. Причём, мне кажется, вызваны они вовсе не внешними факторами. Мой пациент выглядит так, словно совершенно потерял волю к жизни, и здесь доступная мне медицина мало что способна изменить.       Если вы позволите, я советовал бы рассмотреть помещение пациента на некоторое время в соответствующие учреждения, которые специализируются на подобных случаях. Там примут все необходимые меры и проявят должную заботу и внимание, поскольку я опасаюсь, что дальнейшее развитие подобной тенденции приведёт к непоправимым последствиям.       Уже сейчас я могу наблюдать признаки истощения из-за добровольного отказа от пищи, а также бессонницу и моральное угнетение. Общую картину ещё больше усугубляет присутствие у моего пациента врождённого заболевания крови, способствующего слабому иммунитету и общему состоянию организма.       Свяжитесь со мной сразу же по своему возвращении, потому что меня искренне беспокоит состояние молодого человека, и всё же я вынужден настаивать на принудительной реабилитации и помещении в соответствующее медицинское учреждение. С величайшим уважением доктор К.О. Майер. 15.10.1865 года». — Так они всё-таки решили запрятать его в психушку? — Сонхва с тревогой ещё раз просмотрел написанное, чувствуя поднимающееся в груди сожаление и страх. Страх за судьбу неизвестного, которого он никогда не знал, но чувствовал к нему необъяснимое сочувствие и будто бы привязанность. — Тысяча восемьсот шестьдесят пятый год, — писатель ещё раз посмотрел на дату, указанную в записке врача, — могу представить, какие именно «необходимые меры» и «должная забота» предоставлялись больным в подобных учреждениях. Даже если тот парень не был так болен, как описывает врач, сомневаюсь, что после подобной «заботы» он остался в порядке. Мрачные мысли о чужой судьбе полностью заслонили собой все другие. Сонхва сидел в своей комнате, читая дневник, который достаточно давно принёс сюда, но, занятый другими делами, всё никак не находил времени вернуться к нему. А может просто не хотел этого делать? Слишком очевидным казалось, что изначально интересная и захватывающая история чужой жизни всё отчётливее превращалась в мрачную драму. И теперь Сонхва подобрался к её неизбежному финалу, чувствуя, как закручивается в груди тугая спираль. Почему эта история так сильно захватила его? Пролистав пустые страницы, он нашёл там ещё один сложенный лист, на этот раз оказавшийся коротким письмом. Некоторое время Сонхва долго рассматривал плотную пожелтевшую бумагу, предчувствуя, что ничего хорошего снова не найдёт. Мрачное чувство какой-то отчётливой безысходности тянулось от всех прочитанных событий. Был ли хозяин дневника в самом деле сумасшедшим? Судя по прочитанному, Сонхва всё сильнее утверждался в мысли об этом, хоть в груди давно уже теплилось какое-то странное устойчивое сомнение. Что-то подсказывало ему, что всё было куда сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. После короткой заминки он всё же развернул лист более дорогой бумаги, будто бы ещё сохранившей отголоски тяжёлого аромата, которым когда-то пропитывали письма. Твёрдый и ровный почерк был чем-то похож на тот, которым писал хозяин дневника, но в то же время он казался иным. Менее беглым. Спокойным и обстоятельным. Пропитанным холодной жестокостью и слишком очевидным равнодушием.       «Драгоценная Грейс, мне искренне жаль, что наше и без того редкое общение было омрачено теми событиями, которые ты описала в своём последнем письме.       Я не мог и представить, что, отправляя к тебе сына, я вынужденно втяну тебя в эти мрачные события.       Не стану скрывать: я знал, что его болезнь неизлечима, но искренне надеялся, что, приехав в то чудесное место, где ты обитаешь, он хоть немного сможет поправить здоровье. Во всяком случае, так утверждал его личный врач, но, кажется, его прогнозам не суждено сбыться.       Сожалею о том, что тебе пришлось пережить всё это и заранее прошу прощения за то, что попрошу далее. Сейчас свалившиеся на голову дела не позволяют мне самому приехать и заняться переводом сына в ту больницу, о которой ты писала, и которую я, как ты понимаешь, одобряю. Чуть позже мой помощник переведёт на твой счёт необходимую сумму и подготовит весь список документов, которые ты указала ранее.       Благодарю за твою заботу о моём мальчике и ещё раз прошу прощения за причинённые им хлопоты.       Сообщи мне, когда всё будет готово, и передай ему, что я приеду, как только улажу все дела.       

Б. Х.»

Сонхва с отвращением смотрел на ровные рукописные строки, ощущая, как в груди поднимается протест и злость. Трудно было представить, что родитель так холодно и равнодушно отнёсся к новости о том, что с его ребёнком случилось нечто подобное. Причём так просто согласился отдать его в «специальное медучреждение». Не предложил забрать его обратно. Не приехал сам, чтобы удостовериться в чужих словах. Просто равнодушно согласился запереть родного человека неизвестно где, отдать в руки неизвестным людям. Бесцельно пролистывая пожелтевшие листы, Сонхва вдруг замер, зацепившись взглядом за несколько страниц записей, которые были точно спрятаны, отделены от всех остальных. Словно неизвестный автор просто открыл тетрадь в произвольном месте, не заботясь об аккуратности или последовательности. Записанные почти в самом конце дневника слова отчётливо отличались от того почерка, который можно было встретить на первых страницах, пусть и можно было заметить сходство. Написанные явно слабеющей рукой, они будто были пропитаны болезнью. Отчаяньем и болью. Кажется, это и был тот финал, узнать который Сонхва так хотел, и которого так боялся.

Декабрь. Третье.

      Кажется, мои последние записи я делаю лишь во имя одного человека. Нет, не человека. Вампира.       Я долго не возвращался к этому дневнику. Просто не было сил. В последнее время для меня это не редкость. С той ночи, как Он ушёл я не видел смысла в том, чтобы цепляться за осколки того, что было когда-то моей жизнью. Она мне не нужна больше.       Всё, что ещё держало меня в этом мире — воспоминания о Нём и почти истаявшая надежда на новую встречу. Встречу, которой не суждено случиться.       Сейчас я один в комнате и просто хочу описать события нескольких последних дней. Почему-то мне кажется, что я обязан это сделать. Когда-то ведь я начал вести этот дневник? Так стоит проявить усердие, которое так старательно прививал мне мой заботливый папочка. Мой отец, который столь легко готов отправить собственного ребёнка подальше от себя, не заботясь о том, что с ним случится дальше.       Но обо всём по порядку. Правила ведения дневника ведь подразумевают последовательность и аккуратность?       Несколько дней назад ко мне приходила Лидия и принесла украдкой стащенную переписку моих отца и тётки. Они хотят увезти меня отсюда. Запереть в какой-то лечебнице. Девушка со слезами просила меня перестать «себя мучить». Глупая. Глупая светлая душа. Кажется, она единственная в этом доме, кто ещё не поставил на мне крест. А ведь даже я сам уже это сделал.       Я проявил слабость. Рассказал Лидии о Нём. О том, что Он оставил меня. О том, что без Него моя жизнь не имеет смысла.       Она, наверное, уже знает многочисленные рассказы о моих «галлюцинациях» и «шатком душевном состоянии», а потому словно и не удивилась ничему из того, что услышала. Лишь её всегда живой румянец сбежал со щёк, а светлые глаза наполнились слезами. Она жалела меня. Я же не испытывал ничего. У меня не было на это сил. Я устал бороться со всем тем, что подкидывает мне жизнь.       Смерть матери. Ссылка из родного дома и равнодушие отца. Болезнь, которую не может излечить ни один известный врач. Любимый, который просто оставил меня, не объяснив причины.       Не слишком ли много для одного человека?       Вскоре после нашего разговора Лидия ушла, оставив меня, но перед этим пообещала, что постарается помочь. Наивная. Что она, простая девушка, способна изменить? Я знаю, что через неделю приедет дилижанс, чтобы увезти меня отсюда. Я не буду сопротивляться. Не стану ничего говорить тётке или кому бы то ни было.       Когда-то я писал здесь, что смиренно принимаю свою судьбу. И это так. Я смирился.

Декабрь. Пятое.

      Сегодня я слышал, что Лидия заболела.       Непонятно почему, но её бессознательную нашли на опушке леса, и вот уже вторую ночь она лежит с ужасной лихорадкой, не приходя в сознание. Судя по услышанному, это не та болезнь, которая недавно ходила по округе.       Я бы хотел сходить и проведать её, но меня не пускают. Я ведь заперт здесь. Нетрудно забыть, когда и сам едва ли находишь силы, чтобы подняться с постели.       Но моё собственное состояние не столь важно. Мне просто искренне жаль её.       Надо же. А я считал, что все чувства во мне умерли. Но мне в самом деле жаль. Пусть она поправится.

Декабрь. Шестое.

      Теперь я знаю, что в болезни Лидии лежит моя вина.       Это из-за меня она уже третьи сутки не приходит в сознание.       Оказывается, она ходила к Нему. Ночью одна в лес, она не побоялась пойти туда, чтобы разыскать Его и рассказать о том, в каком я состоянии и что скоро меня увезут отсюда.       Я не заслужил её доброты.       Откуда я всё это знаю? Он приходил ко мне. Как и когда-то, во сне… нет. То было явью, но сейчас не об этом.       Я проснулся у дверей мрачного грота, за которыми на холодном камне лежат никогда не вянущие цветы. Теперь я знаю, что под этим надгробием находится не Его собственная могила, а того, кого Он любил когда-то… Нет, там тот, кого Он поклялся любить вечно. Это должно было заставить меня испытывать ревность, но я, почему-то, спокоен. Я смирился? Быть может. Но я не могу от Него отказаться. Не могу, даже зная, что есть был ещё кто-то, кого Он любит столь сильно, и пусть того человека нет сейчас в этом мире, но ведь я пока что живой. Почему Он не может выбрать меня? Хотя бы Он. Все ведь говорят, что время способно исцелять даже самые глубокие раны. Так, быть может, и тот, кого люблю я, сможет найти в своём сердце, стук которого я никогда не услышу, место и для меня?       Но Он принёс меня туда для другого. Как какого-то мальчишку Он отчитывал меня за мою неразумность, за то, что я делаю с собой. Смешной. Он просил меня жить дальше, не губить свою судьбу и не позволять другим делать это. Я же лишь спросил, ради кого мне это делать. В чём мне искать смысл для этой самой жизни, если Он сам отказался от меня? Могу же и я сделать выбор? И я сделал.       От моих слов Он будто стал ещё бледнее, пусть это и казалось невозможным. Кажется, мы долго стояли молча, не отводя взгляда друг от друга. Он смотрел на меня, точно решаясь на что-то, а я… я просто хотел как можно больше запечатлеть в памяти Его образ. Его светлые разметавшиеся волосы — не просто белые, как мне казалось когда-то, а скорбно-седые, словно после пережитого несчастья. Сейчас я знаю, что они приобрели этот цвет в ту ночь, когда Он потерял того человека. Его рубиновые глаза, наполненные старой запёкшейся тоской, отчаяньем. Бледные холодные руки с длинными пальцами и острыми ногтями. Алые губы, которые когда-то мне было позволено целовать.       Тишину прервал Он, сделав шаг ко мне и взяв мою руку, долго рассматривая тонкие дорожки голубоватых вен, которые теперь было отчётливо видно на исхудавших запястьях.       «Если бы я только мог навсегда сделать тебя своим. Если бы я только мог дать тебе то, о чём ты просишь».       Я не понял, о чём Он говорит. Смотрел как зачарованный в его прекрасное лицо. Слушал голос, звучащий так близко. Внезапно, точно очнувшись, я спросил, почему он не может этого сделать, ведь есть же способ. И если Он сомневается в том, хочу ли я провести рядом с ним эту вечность, то это напрасно. О подобном подарке я мог только мечтать.       Он улыбнулся. Отчаянно и грустно, прикасаясь холодными губами к моему запястью и прикрывая глаза.       «Я собирался поступить именно так, — наконец заговорил Он, позволяя моим пальцам прикоснуться к его гладкой щеке. — Собирался, но ты ведь сам видел, к чему это приводит. Для того, чтобы даровать тебе свою кровь, я должен забрать твою, но твоё тело слишком слабо, чтобы перенести трансформацию. Болезнь, о которой ты мне когда-то рассказывал… даже если мне удастся совершить замену — я не смею обещать тебе, что ты сможешь выжить. Я не могу так рисковать. Не могу рисковать ещё одной жизнью, тогда, когда одну уже не смог уберечь. Прости меня».       Его извинения таяли вместе с остатками сна. Таяли точно тот самый туман на кромке леса. Как бледные краски белых ирисов в лесной чаще под проливными дождями сбежавшей осени.       Вот в чём дело. Он боится. Боится, что я слишком слаб, чтобы пережить то, что может позволить мне быть с ним.       Он боится, но я — нет. Мне кажется, я знаю, что мне делать.       Дорогая Лидия. Я знаю, что ты прочитаешь всё это. Томаш должен был передать дневник, когда ты поправишься. Я, правда, удивлён, что он вдруг занял мою сторону, когда казалось, что это невозможно, но мне ли верить в невозможное? Этой ночью он поможет мне улизнуть из дома и проведёт к озеру. Он долго не хотел соглашаться, но я всё же смог его уговорить.       Я ухожу к Нему. Ухожу, несмотря на ту непогоду, что поднялась в последние дни и из-за которой дилижанс, что должен был забрать меня, задерживается. Я знаю, что внезапные декабрьские ливни и непроходимые туманы — это Его мне подарок. Его попытка выиграть немного времени, чтобы я передумал и «взялся за ум». Я воспользуюсь этим временем. Этой возможностью.       Я пойду к Нему.       Пусть даже Он меня не примет. Пусть не выйдет навстречу, и я заблужусь или пропаду в болоте, без Его согласия попасть к замку просто невозможно; ты ведь сама ходила к Нему, а потому отлично это знаешь. Но я найду Его замок, где, наверное, до сих пор цветут ирисы. Где Он был пленён столькие годы. Где за надгробием, в котором лежит тот, чей вечный сон Он поклялся охранять. Где за цветочным пологом находится Его собственный склеп. Пусть Он не ждёт меня. Пусть не верит в то, что я достаточно сильный, чтобы жить ради Него.       Пусть.       Но я пойду к Нему.       А ты, Лидия, береги себя, и прошу: помни обо мне. Спасибо за всё, что ты сделала для меня. Не стоит грустить. Даже если мне не суждено будет пережить эту ночь. Даже если будущей весной я стану всего лишь бледным цветком. Не жалей обо мне и не плачь. Ведь даже так я всё равно буду рядом с Ним. И, быть может, именно меня Он сорвёт в букет, чтобы возложить на могилу тому, кого важнее этот мир ещё не придумал. Пальцы на страницах сжались сильнее, от чего хрупкая от времени бумага опасливо смялась, но Сонхва не заметил этого. Кажется, единственное, что он видел — последняя фраза, написанная автором дневника. Сонхва отлично помнил, от кого он слышал подобное. « — Кто здесь похоронен? — Тот, важнее которого мир ещё не придумал». Что всё это значит? Просто совпадение? Тогда откуда это странное чувство? Словно давно уже разбросанные кусочки паззла наконец собираются в целостную картину. Мелочи, которые он давно замечал. Случайные догадки и находки, игнорировать существование которых было проще, чем разобраться в их сути. Особняк, запрятавшийся глубоко в лесу и восстановленный всего меньше столетия назад. Спрятанные от мира руины замка, в существование которого так старательно не верили жители деревни, в которую приехал автор дневника. Капелла. Каменное надгробие без имени и даты. Белые ирисы. И если место действия сходится, то получается… — Бред, — Сонхва растерянно просмотрел страницы дневника ещё раз в поисках имени или адреса. Хотя бы инициалов его владельца, которые могли бы намекнуть на того, кто всё это написал. — Это не может быть правдой. Но что случилось в те дни? Как сложилась судьба несчастного, который оказался под острием какого-то мрачного рока? Сонхва не знал. Разочарование пополам с болью поднимались в груди, пережимая горло, и словно мешали дышать. Он хотел читать дальше. Хотел знать правду, было ли всё случившееся лишь результатом подверженного болезни сознания или всё же правдой? Страшной, почти невозможной, но правдой? Ведь если та капелла в саду за поляной, поросшей ирисами — та самая капелла, где автор дневника видел гроб, в котором лежал тот, кто звал его, то получается — всё остальное тоже правда? Был лишь один способ проверить, но для этого нужно было снова посетить то место. Вернуться в капеллу и своими глазами увидеть каменный гроб с одной-единственной надписью, которую тогда не смог прочитать автор дневника. «Как только Ёсан вернётся, — пообещал себе Сонхва, — я попрошу его сходить со мной туда. Его или Хонджуна. Но сам я туда больше не пойду». От воспоминаний об островерхой крыше с мрачным силуэтом креста над ней, об разверстой пасти розетки над входом, которая скалилась на него острыми остовами разбитых витражей, он вновь почувствовал, как по коже бегут мурашки. Глаза сами поднялись на залитый закатными лучами сад, умиротворённый и тихий, но за пределами которого внезапно оказалось место, способное вызывать столь сильный страх.